Взлетная полоса

– А с чего вы взяли, что его убили? – Петя обрадовался новому подозреваемому.

– Но ведь он ушел в бизнес. Рекламный бизнес. А в бизнесе, сами знаете, иногда убивают. Кроме того, ваше удостоверение со всей несомненностью указывает на то, что его смерть привлекает внимание следственных органов. Будь она естественной, вряд ли это произошло бы.

Ай да профессор! Глаз – ватерпас! Вроде и в удостоверение не глядел, а что надо, просек мигом!

– Если эти сведения не составляют следственной тайны, я хотел бы знать, как погиб Кирилл.

Петя в нескольких словах обрисовал обстоятельства смерти Легейдо. Профессор слушал, по-детски перекатываясь с пяток на носки, прикрыв глаза, которые двигались под веками, точно Солодовников параллельно Петиному рассказу читал видимый ему одному некролог.

– Вы были недовольны тем, что Легейдо ушел в бизнес? – Щеткин решился вывести профессора из состояния задумчивости.

– Каждый выбирает то, что для него лучше. Наука потеряла светлый ум… Но, должен сказать, я с интересом следил за тем, как мой бывший ученик применяет в своей рекламе принципы психолингвистики. В частности, открытие Джеймса Фланагана, который считал доказанным, что человек, слушающий или читающий некий текст, воспринимает его не строго линейно, не слово за словом, а более крупными контекстуальными блоками, декодируя текст в связи с ситуацией… Должен сказать, Кирюше много дало изучение психолингвистики. Ведь если я вам скажу, что эта наука исследует взаимоотношения мышления и языка, а точнее сказать, порождение, понимание, функционирование и развитие речи…

Все-таки Петя, при всей заочной любви к высшему образованию, не был приспособлен к общению с учеными! Профессор Солодовников напал на него, точно тигр. Протащив его по коридорам третьего корпуса, вывел на свежий воздух и заставил совершить насильственную прогулку, при этом не переставая освещать широкие возможности науки психолингвистики, которой чуть больше пятидесяти лет, однако, несмотря на молодой возраст, она числит за собой немалые достижения…

– Значит, я так понял, психолингвистика – это вроде гипноза? – спросил окончательно замороченный Щеткин профессора Солодовникова, рискуя выглядеть безнадежным идиотом в его глазах. Однако профессора нимало не смутило такое предположение. Наоборот, он будто бы даже обрадовался:

– Знаете, Петр, а вы кое в чем, безусловно, правы! Я подразумеваю, на своем уровне… Ведь, в сущности, что такое гипноз?

От прямого, «в лоб», вопроса Щеткин опешил.

– Ну это… сила такая…

– Какая сила?

Щеткина прошиб холодный пот. Когда профессор Солодовников задавал вопросы, ускользнуть от ответа не получалось: приходилось отчаянно копаться в своей памяти в поисках хоть чего-то, могущего сойти за ответ. Вообразить только, каков этот Солодовников на экзаменах! Бедные студенты!

– Ну типа сила… которая позволяет внушать… навязывать свою волю другому человеку…

– Смелее, смелее, – подбодрил Петю Солодовников. – Некоторые люди в самом деле умеют навязывать свою волю другим, чтобы заставить делать то, что им, гипнотизерам, хочется. Но каким образом они это делают? Каков, так скажем, механизм?

У Пети пересохло во рту, точно он «плавал» на экзамене. В поисках сочувствующих, которые могли бы подбросить ему подсказку или шпаргалку, он огляделся. Летняя аллея вблизи университета, по которой они неторопливо прогуливались, беседуя о Кирилле Легейдо и прочих занимательных объектах, была полна студентами, которые зубрили, образовывали группки, обсуждая что-то свое, другим недоступное. Никто из них на Петю внимания не обращал, а если и обращали, то лишь потому, что он шел рядом с Солодовниковым. Он не принадлежал к здешней тусовке, и помогать ему никто не собирался. Оставалось выкарабкиваться самому.

– По-моему, это какие-то особенные свойства взгляда. – В голове настойчиво вертелось словосочетание «цыганские глаза»… Существует ведь цыганский гипноз, не так ли? – И еще… что-то вроде волн… энергии… направленной энергии…

Петя остановился, предчувствуя, что ему сейчас поставят «двойку», и недоумевая: каким образом этот щуплый обезьяноватый человечек, пусть даже с профессорским званием, мог взять его в такой крутой оборот? Ведь вроде бы это Петя пришел в университет для того, чтобы допросить профессора Солодовникова о недоброжелателях Кирилла Легейдо, а получилось так, что Солодовников допрашивает сыщика… Может, и впрямь каким-то гипнозом обладает? Но в таком случае взгляд здесь ни при чем. Это Петя то и дело посматривал на профессора, пытаясь определить, сколько лет этому маленькому и сморщенному, как изюмина, но наделенному молодой живостью человеку. А Солодовников на Петю не смотрел. Уставился перед собой, словно в голубую научную даль, откуда вычитывал обоснование своих теорий.

– Ну, голубчик, такое впечатление, что вы живете в восемнадцатом веке! – Профессор все-таки наградил Щеткина взглядом, который пронизал его насквозь голубой искрой. – Примерно такую версию гипноза выдвигал прославленный шарлатан Антон Франц Месмер… Нет, не подумайте, что он был полным обманщиком. Месмер на самом деле посредством гипноза исцелял, рассасывал родимые пятна и рубцы, словом, занимался всем тем, чем в девяностые годы Кашпировский, тоже незаурядный шарлатан… Но вот объяснения того, что он делал, выдвигал абсолютно фантастические – чтобы набить себе цену и стрясти с людей побольше денег. Мол, существует некий животный магнетизм, концентрирующийся в людях и предметах, с помощью которого можно творить чудеса… А как на самом деле?

Умелым отточенным жестом профессор словно взял из воздуха ответ. Пете по-настоящему стало интересно, хотя, направляясь сюда, он не задумывался ни о Месмере, ни о магнетизме, ни о гипнозе. И даже сейчас не предполагал, что смерть Кирилла Легейдо может быть связана с этими сложными, непонятными, в чем-то заумными вещами…

– А на самом деле – еще до Месмера, в семнадцатом веке, был поставлен опыт, который исчерпывающе характеризует природу этой непостижимой, казалось бы, способности внушать свою волю другим людям. Это произошло в Англии, куда вместе с другими влияниями из Индии, казавшейся чудесной и загадочной, просочился и гипноз. Им впервые заинтересовался Уильям Гарвей, известный нам по своему открытию малого круга кровообращения. Так вот, собственно, что касается опыта… Гарвей разделил гипнотизера и гипнотизируемого железными пластинами, непроницаемыми ни для взгляда, ни для какого-либо известного вида энергии. Единственное, посредством чего они сообщались, было слово: гипнотизер говорил – гипнотизируемый слушал и постепенно впадал в то самое особое, управляемое состояние сознания. Так была открыта истина: гипноз – это внушение словесное. Исключительно словесное. Никаких невидимых волн. Никаких пристальных взглядов. Слово – самая сильная вещь на свете.

И, откинув голову, профессор Солодовников процитировал строки, которые Петя неоднократно слышал, еще когда учился в школе, вот только не удосужился узнать, кому они принадлежат:

Словом можно убить,

Словом можно спасти,

Словом можно полки за собою вести…

– Александр Иосифович, – некорректно перебил профессора Петя, которому изрядно надоела эта лекция, – я вообще-то всего лишь собирался вас спросить: как звали друга Кирилла Легейдо, который вместе с ним ушел в рекламный бизнес?

Решение перебить профессора потребовало изрядной смелости. Зато сразу после этого Пете стало легче, словно он перепрыгнул какой-то трудный барьер. Или разрушил чары гипноза… Пусть даже гипноз не волшебство, а всего лишь словесное внушение.

– А, ну да. – Если даже профессора Солодовникова ошеломил поступок Пети, то он ничем этого не выдал. – Да, конечно, простите, господин сыщик, я вас совсем заговорил. Разумеется, вы имеете право знать, и в этом нет никакого секрета… Его звали – впрочем, почему «звали»? – его зовут Сергей Иванов. Если мне не изменяет память, Сергей Андреевич Иванов, но в отчестве не уверен. Вам помогут эти сведения?

Петя поморщился, словно ледяная вода попала ему на больной зуб. Ничего себе задачка – найти в России, или хотя бы даже в одной Москве, конкретного Сергея Иванова! Если даже отмести известных тезок неудачливого рекламиста – таких, как министр обороны и автор книг о приключениях ежика и медвежонка, – все-таки сети «Глории» принесут буквально необозримый улов, и на то, чтобы отсеивать рыбину за рыбиной, уйдет слишком много времени.

– Александр Иосифович, – снова набрался храбрости Щеткин, – мне необходимо найти точные сведения об этом Сергее Иванове. Где у вас в институте хранятся данные о нем?

– Скорее всего, в ректорате или в отделе аспирантуры. Конечно, это исключительно ваше дело, господин Нат Пинкертон, но, на мой взгляд, если вы собираетесь обвинить в гибели Кирюши Сережу Иванова, вы на неправильном пути. Эти молодые люди были закадычными друзьями! У них было сходство темпераментов, одинаковые интересы… И даже променять науку на бизнес они решили одновременно, чему я как их наставник не радовался, но, спрашивается, что я мог поделать? Нет, Сережа неспособен был желать Кирюше смерти…

– А кто, по-вашему, способен?

– Никто, – твердо ответил профессор. – Кирюша Легейдо был веселым, обаятельным. Возможно, большие деньги меняют людей, а необходимость участвовать в ежедневной конкурентной борьбе отрицательно меняет характер, но что касается его прежнего окружения, искать среди него убийц – напрасный труд. У нас Кирюшу любили все.

Не особенно полагаясь на эту характеристику, вряд ли реалистичную (ох уж этот ветхий принцип «О мертвых либо хорошо, либо ничего»!), Петя Щеткин выдержал еще беседу с ректоратскими тетушками. Все они, как на подбор, были в летах, полные и громкоголосые; всем им почему-то казалось, что присутствие частного сыщика в стенах их драгоценного учебного заведения бросает тень на институт. «Что же это, по-вашему, мы здесь бандитов готовим? А может быть, диверсантов?» – и прочая бабская чушь. Ну не готовы у нас люди в массе своей помогать следствию!

Тем не менее данные Сергея Алексеевича (как обнаружилось) Иванова, покинувшего институт за месяц до защиты вполне готовой и заранее заслужившей хорошие отзывы кандидатской диссертации, Петя Щеткин у этих темпераментных женщин получил.

Широкоплечий мужчина лет шестидесяти, с непрошибаемым лицом чиновника крупного звена, поднаторевшего в бюрократических играх, в костюме и при галстуке, с портфелем в руке, размашисто шагал от крыльца министерства к автостоянке. Звали его Виктор Иоганнович Петров. Несмотря на заковыристое отчество, в чиновнических жилах Петрова не текло ни капли немецкой крови. Просто дед Петрова в молодости крепко дружил с одним поволжским немцем, и друзья обменялись обещанием: каждый из них назовет сына в честь друга. Потомки того немца, по имеющимся данным, перебрались на историческую родину, так что вполне возможно, что сейчас по улицам Лейпцига или Ганновера расхаживает ровесник Виктора Иоганновича с русским отчеством Тимофеевич… Ах да, у немцев не приняты отчества. Что ж, тем лучше для них. Виктор Петров немало невзгод в жизни перенес из-за того случайного, казалось бы, обстоятельства, что его отца звали Иоганн. Зато в горниле невзгод закалился его характер, и теперь каждый знает: председателя авиакомиссии Петрова голыми руками не возьмешь.

За Виктором Иоганновичем, еле поспевая, торопился мужчина лет сорока пяти, который тоже был официально облачен в костюм и галстук, но под мышкой нес папку для бумаг, имевшую, по сравнению с солидным круглобоким портфелем Петрова, какой-то жалкий, тощий, мизерный вид. Виктор Иоганнович, до того не обращавший на него внимания, вдруг резко остановился, так что носитель папочки едва не столкнулся с ним.

– Величко, мы заключение подписали? – со сдержанным начальническим рыком вопросил Петров.

– Подписали, Виктор Иоганнович, – признал эксперт Величко, – но хочу подчеркнуть, что я не согласен.

– Уже подчеркнул. Там, – Виктор Иоганнович ткнул толстым пальцем в бок портфеля, – есть помета. Что еще?

– Но, Виктор Иоганнович…

– Что «но»? У нас экспертов по топливу сколько в комиссии было? Два. Величко, тебе слово дали?

Величко молча кивнул. На его лице прочитывалось: «На том стою и не могу иначе».

– Дали, – припечатал председатель авиакомиссии. – Второму эксперту слово дали? Дали. Мнения разошлись? Разошлись…

– Но…

– Но я как председатель авиакомиссии обязан учитывать только твое мнение? Так, что ли, по-твоему?

– Нет, но… Я привел аргументы… Веские! – неожиданно вызывающе, слегка даже по-хулигански, добавил эксперт.

– И он привел аргументы, – с холодным тяжелодумным спокойствием указал Виктор Иоганнович. – Веские. Александр Иванович, взвешивать аргументы экспертов ты будешь, когда председателем станешь. А пока уж я сам как-нибудь.

И Виктор Иоганнович Петров, развернувшись, продолжил свой путь к автостоянке. А Величко, оставшись в одиночестве, понуро побрел обратно к зданию.

Завизжали тормоза: машине Лени Савельева едва не впечатался в бок зеленый БМВ. Что характерно, скрючившийся за рулем «бээмвухи» амбал квадратной конфигурации долго еще поливал матом не себя, нарушившего правила дорожного движения, а «этих лохов», которые, по его мнению, обязаны давать ему зеленую улицу, где бы он ни появлялся. «Беда России – дураки и дороги. А самое худшее наше зло – это дураки на дорогах», – мысленно успокоил себя Савельев услышанной недавно шуткой. Чему удивляться? Уровень бытовой культуры в нашей стране очень низкий. А хам остается хамом везде, в том числе за рулем.

Что такое хамство, Леня уразумел еще в нежно-розовом детстве, проживая на окраине. С вечера пятницы до середины воскресенья воздух там был сиз от водочного духа и крепкого мата. Детский опыт навсегда предохранил того, кто впоследствии стал генеральным директором агентства «Гаррисон Райт», от иллюзий в отношении простых трудящихся людей, которые якобы являются форпостом нравственного здоровья. Простой массовый человек в своем естественном состоянии дик, агрессивен и дремуч. Родители Савельева не отличались высокой образованностью, но вот дикими их точно нельзя было назвать. Они не ругали сына за то, что он портит зрение над книгами, они гордились тем, что он знает то, что осталось неизвестно им вследствие необходимости рано начать работать. Гордились даже тем, что сын внешне непохож на них, круглолицых и широкоплечих. Леонид, с его худой фигурой и узким лицом, со своими неизменными очками в тонкой оправе, – интеллигент в первом поколении. И, благодарный родителям за все, что они ему дали, Леня старался их не подвести. Выкладывался в учебе, а по окончании института вкалывал на полную катушку. Его ценили благодаря трудолюбию и старательности – главным образом благодаря этим качествам, поскольку сам Леонид откровенно признавал, что не замечал за собой никаких экстраординарных талантов. Креативщики – те да, те в самом деле талантливы. А для того, чтобы рулить финансами, нужны главным образом аккуратность и ясные мозги. Но, несмотря на эти скромные признания, Савельев был востребован. Да еще как! Даже сейчас, когда Кирилла не стало и неизвестно, что в дальнейшем произойдет с «Гаррисон Райт»…

Так соглашаться сегодня на предложение или не соглашаться? Предложение заманчивое, стоило бы согласиться. Стас будет настаивать… Но, с другой стороны, есть кое-что, о чем Стас понятия не имеет. Савельев не может именно сейчас покинуть агентство. Сейчас – нет…

Ресторан «Фазан» Леонид Савельев неоднократно посещал в разных компаниях и привык как к самому ресторану, так и к его местоположению. Каждый раз, когда он припарковывался возле этого невзрачного строения, в голове у него начинали вертеться профессиональные мысли, заимствованные в процессе общения с креативщиками. Как бы ни был хорош ресторан, но ознакомиться с меню, картой вин, быстрым и вежливым обслуживанием и прочими прелестями клиент сможет лишь в том случае, если войдет в него. А следовательно, чтобы прохожий превратился в клиента, его нужно заманить. Создать вокруг ресторана так называемое пиар-пространство, которое ненавязчиво (а может быть, и навязчиво) приглашало бы полюбопытствовать: какие там блага приготовлены для посетителей? Владельцы «Фазана», ничем не выделявшегося на фоне равнодушных, недавно покрашенных домов одной из центральных улиц, не имевшего яркой вывески, очевидно, никогда не слышали о пиар-пространстве, несмотря на то что рекламисты в их ресторане вечно тусовались. Возможно, в этом невнимании к рекламе скрывалась не слабость, а сила: «Фазан» процветал и, как следствие, мог себе позволить разборчивость в отношении публики. Впрочем, Савельев никогда не хотел в это вникать. Но о пиар-пространстве, точнее, его отсутствии, думал каждый раз, подъезжая к «Фазану».

В зале ресторана Леня чувствовал себя как дома. Немедленно прошел к дальней стене и устроился под стилизованным изображением фазана – символом заведения, – за столом, застеленным белоснежной скатертью. Буквально через две минуты напротив него за стол присел Стас – крупный мужчина в льняном пиджаке и джинсах, лет сорока пяти, с широкой улыбкой и цепким взглядом, которым он обвел зал, словно опасаясь слежки. Но, очевидно, не заметил ничего подозрительного. Рядом стояли всего два столика. За одним – никого, за другим, поодаль, – двое солидных господ с сигарами.

Словно джинн, вызванный из бутылки явлением Стаса, возле столика возник официант. Стас тут считался солидным клиентом. Ничего не скажешь, крупная рыбина. Сазан, а не то так и сам сом. Сам с усам, что называется.

– Мне… зеленый чай, пожалуйста! – заказал Леонид.

«И только?» – вопросила изогнувшаяся бровь официанта.

– И только, – вслух подтвердил Леонид.

– А из горячего что-нибудь?

– Спасибо, нет.

Малоудовлетворенный столь скудным заказом официант повернулся к Стасу:

– Станислав Павлович, вам – как обычно?

– Да, блюдо от шефа, – небрежно бросил Стас. – И виски со льдом, грамм двести. – Далее он обращался не к официанту, который тут же понесся выполнять заказ, а к Леониду: – Будешь у нас работать – тоже вискарь будешь пить круглосуточно. Ты – за рулем, а я уже с шофером. Есть разница, а?

Ну вот, настал самый неприятный момент! Леонид почувствовал, что его нервный желудок выворачивается наизнанку даже в предвкушении зеленого чая. Хотя дело было, ясный перец, совсем не в чае.

– Стас… пойми… не могу я сейчас уйти. Все без меня развалится…

– Лень, и ты пойми, – деловито бросил Стас. – На исполнительного директора московского филиала, да еще и с пакетом акций, да с такими перспективами… Я, конечно, попробую это место для тебя подержать, но…

– Стас, спасибо. Но держать место – только лишняя головная боль тебе.

– Такие люди, как ты, на дороге не валяются. – В скупых на похвалу устах Стаса эти слова звучали как высшее признание достоинства. – Если уж решил переходить…

– Я решил, когда Кирилл был жив. – Леонид говорил вежливо, малоэмоционально, без малейшего напора, но суть его слов от этого не становилась менее категоричной. – Стас, я очень ценю твое предложение. И мне жаль терять такую перспективу. Но Легейдо на меня всегда рассчитывал. И ребята тоже. Не брошу я их…

Возможно, шестое чувство подсказало Стасу, что в ресторане нужно опасаться слежки. Но, во-первых, объектом слежки являлся не он, а Савельев. А во-вторых, искать признаки наружного наблюдения за соседним столиком было весьма наивно. Антон Плетнев, который слышал разговор Стаса и Лени от слова до слова, в ресторан «Фазан» не входил. Не больно-то хотелось питаться в этом буржуйском заведении! За минуту до того, как Савельев заказал зеленый чай, Антон в своей машине, припаркованной поблизости от ресторана, настраивал прослушивающий приемник. Поначалу не слышно было ничего, кроме шипения. Среди помех наконец возникли и стали отчетливо различимы два мужских голоса. Антон настроил технику, и помехи ушли. И возник знакомый голос:

– Зеленый чай, пожалуйста!

Плетнев улыбнулся. По двум причинам. Во-первых, его настроение сразу улучшилось оттого, что сейчас он, возможно, услышит что-то ценное, что позволит изобличить махинации Савельева. Во-вторых, ему вспомнилась ситуация из фильма «Высокий блондин в черном ботинке», где спецслужбы, находясь в фургоне, подслушивают аналогичным образом, через «жучок», сцену любовного свидания, а муж любовницы главного героя, слыша доносящийся из фургона голос своей жены, воображает, будто она там в данный момент находится. Вот так бы кто-нибудь сейчас проходил мимо плетневской машины и подумал: водитель с ума спятил, заказывает сам себе зеленый чай!

Однако по мере продолжения разговора улыбка на Антоновом лице сперва приувяла, а затем и полностью рассосалась. И не потому, что сцена из французской кинокомедии перестала казаться смешной… Просто надежды на то, что Савельев выдаст себя с потрохами, не оправдывались. Напротив, исполнительный директор «Гаррисон Райт», отказываясь от выгодного предложения в пользу друзей, повел себя порядочно и достойно – в общем, по-мужски.

– Или ты, Леня, такой хитрый жук, что заметил мой «жучок»… – вполголоса пробормотал себе под нос разочарованный Антон. – Но вряд ли. Я – хитрее… Или ты и правда такой благородный… Или что-то тут не так.

Однако по мере дальнейшего хода разговора лицо его разглаживалось, теряло выражение недовольства. Стас не желал так просто прекращать разговор. Он был настойчив. Оказывается, Савельев являлся ценным финансовым кадром: по крайней мере, благополучный мордатый Стас, для которого посещение дорогостоящего «Фазана» – заурядный эпизод (иначе что означает его реплика «Как обычно»?), не собирался отказываться от такого сотрудника из-за каких-то эфемерных соображений чести и верности. Стас настаивал, слегка запугивал, улещал… И Леонид нехотя, словно из него клещами вырывали это признание, соизволил согласиться:

– Ну хорошо, ты меня убедил. Я согласен обдумать твое предложение. Но дай мне хотя бы месяц.

– Много!

– Ну, допустим, две недели…

– Так и быть. Чего не сделаешь ради хорошего человека! По такому случаю стоит выпить. Половой, еще вискарь!

– Стас, напоминаю, что я за рулем…

«Вот так-то, – удовлетворенно вздохнул Антон Плетнев. – „Согласен обдумать“ – можно трактовать в ту и в другую сторону, а на деле все ясно. Игра в благородство – не подкопаешься… А ты, Леня, оказывается, отменный артист!»

Варя Воронина сидела за письменным столом у себя в комнате, пытаясь сосредоточиться, но у нее ничего не получалось. Брошюра «В помощь поступающим в медицинский вуз» напрасно распахнула перед ее невидящими глазами список литературы по биологии. Жара влияла? Да, наверное, и зной, и эти мухи, жужжащие под потолком, вьющиеся вокруг люстры, которая не включена… Странно, неужели они помнят, что эта вещь с наступлением темноты испускает свет, притягивающий насекомых? Но на самом деле Варя отлично знала, что и температура в двадцать восемь градусов, и мухи здесь ни при чем. Она не видела строчки справочника, потому что перед глазами стоял папа. Какой он был, когда утром собирался на работу, что бывало постоянно. И, как бывало постоянно, вечером должен был вернуться, но не вернулся… Что с ним? Где он? Варя не маленькая, она знала, что люди иногда пропадают, и тогда их разыскивает милиция, и фотографии их показывают по телевизору… Варе всегда было грустно видеть эти фотографии: каждый раз она не могла не думать о том, что этих людей, которые смотрят с телеэкрана – пристально, с улыбкой или с затаенной печалью, – скорее всего, нет в живых. Неужели и папа?.. Нет-нет, он не потерявший память старик и не подросток, попавший в плохую компанию. Он сильный, тренированный, он сумел бы защитить свою жизнь… Но тогда – где он? Почему он не возвращается домой?

И при чем тут разбившийся самолет?

Когда приходили из милиции, мама прогнала Варю: «Нечего тебе тут торчать, иди к себе, занимайся». Но через стену в их доме слышимость отличная, и Варя почти все поняла. Какой-то Кирилл с какой-то необычной фамилией погиб – разбился на самолете. Папа был его инструктором. После крушения самолета папа пропал.

Они думают, что папа виноват в аварии? Что он хотел гибели Кирилла – как его там? Но это невозможно! Папа – опытный авиаинструктор, он не мог ничего перепутать! И уж тем более не мог никого убить. Разве они знают, как шестилетняя Варя с папой гуляли по аллеям парка, кустящегося летней зеленью, и вдруг увидели ползущего поперек асфальтовой дорожки слизняка? Слизняк был толстый, пупырчатый, как огурец, длиной в палец взрослого; за ним тянулся влажный стеклянистый след. Варя испугалась, подняла ногу, чтобы туфелькой раздавить мерзкое существо, но папа остановил ее. «Нельзя! Доченька, как ты можешь? Он ведь живой!» – «Но он такой противный!» – «Все равно нельзя его убивать. У него своя маленькая жизнь. Он тоже хочет жить, как и мы. Представь, что какой-нибудь великан раздавил бы тебя только за то, что ты ему не понравилась…» Насупленная, но способная в своем возрасте осознать важность отцовского урока Варя наблюдала, как папа листочком захватил слизняка и забросил его подальше в зеленые заросли, чтобы кто-нибудь здесь на него действительно не наступил – хотя бы случайно…

Чтобы папа мог убить человека? Бред! Наверняка тут что-то другое. Папа вернется и все объяснит. И тогда они вместе посмеются над этими глупыми милицейскими предположениями.

Чуть ли не больше папы Варю беспокоила мама. Она что-то частенько стала плакать у себя в комнате… Ну это понятно и неудивительно. Но удивительно другое: она плакала не так, как будто скучала о папе. Она плакала как-то… раздраженно. Варя помнила: когда между родителями случались ссоры, мама иногда вот так ударялась в рыдания – и это был последний весомый аргумент: папа, который не выносил женских слез, немедленно сдавал свои позиции. Ну а теперь-то, когда папы рядом нет, что заставляет маму плакать именно так, а не иначе?

Ну вот, кажется, опять началось! Из-за тонкой стены снова доносились глухие, придавленные всхлипывания. Намеренная выяснить все раз и навсегда, Варя вскочила из-за стола, прихватив брошюру.

– Мам, – нарочито громко спросила девушка, ворвавшись в родительскую спальню, переставшую в эти дни быть запретной для нее, – ты не видела мой справочник «Основы медицины»? Толстая такая книга, в синей обложке. Я ее куда-то дела… Мам?!

Видеть толстую синюю книгу «Основы медицины» Галина не могла ни в коем разе: такой книги у Вари не было. Вполне возможно, что книги с таким широкомасштабным названием вообще не существовало. Но все эти мелкие хитрости отступили на второй план и сделались неважными, стоило Варе бросить взгляд на мать. Галина сидела спиной к ней, на разобранной супружеской постели – вторая половина застелена, только в изголовье покрывало откинуто, сдвинута подушка. Плечи Галины вздрагивали от плача. Галю затопила с головой жалость и еще какое-то обжигающее чувство… Может быть, стыд? Но почему?

– Мама! – Варя бросилась к ней, присела рядом, не решаясь дотронуться, обнять, погладить по голове. – Мам, ну перестань! Нельзя плакать. Надо верить, что все хорошо, папа всегда так говорит. Он скоро найдется и все как-то объяснит…

– Уже… объяснил… – всхлипнула Галина. В голосе ее звенели нотки привычного раздражения. – Вот что я под подушкой у него нашла.

Она протянула дочери кулак, в котором все еще сжимала лист бумаги – судорожно, будто не в силах расстаться с ним. Осторожно разжав ее пальцы, Варя вынула листок, вырванный, очевидно, из ее тетради в клеточку. Развернула и начала читать вслух:

– «Галя! Прости. Сейчас тебе…»