Тесный путь. Рассказы для души

И принц полностью оценил все её достоинства. Какие именно достоинства, я не задумывалась, но надеялась, что они точно были, раз в меня влюбился такой замечательный человек.

Я летала на крыльях. Внезапно всё кончилось. Володя пригласил меня после работы к себе. Домик, где он жил, был старинным деревянным домом, очень необычным, с какой-то сказочной лестницей, чудесными ставнями на окнах. Чем не дворец?

Время было около двух ночи. Я ожидала, что мы будем пить чай и разговаривать. И я, может быть, расскажу ему всё, что накопилось в душе. Что не рассказывала никому. Про одиночество. И про Мишку с чемоданчиком. И, может, даже про то, как плохи дела в моей семье.

Но мой принц был не расположен разговаривать. Он начал целовать меня в темноте комнаты. Я ничего не испытывала, только разочарование. И досаду на свою глупость. Конечно, молодой мужчина привёл меня к себе ночью не для того, чтобы слушать мои глупые рассказы о Мишке и чемоданчике. Ну я ведь люблю его… Думала, как бы высвободиться из неожиданных объятий и не обидеть человека, но он внезапно остановился сам и спросил довольно сурово:

— Ты что, ни с кем не целовалась? У тебя никого не было?

— Нет.

Я почувствовала, как виновато звучит мой голос. Мой принц явно рассердился.

— Так, провожать тебя уже поздно. Останешься у меня. Иди, ложись спать. Вот кровать. А я пошёл спать на кухню. Спокойной ночи.

Я лежала на чужой кровати и плакала. Долго не могла уснуть. Я его рассердила. И теперь он меня разлюбит. Но почему? Рано утром тихонько оделась и выскользнула из дома. Ночью мой принц не пришёл меня встречать после работы. Не пришёл и на следующую ночь. И тогда я сама поднялась по ступенькам этого домика-теремка. Володя был совсем другим: чужим, холодным, отстранённым. А когда я заплакала, смягчился. Погладил меня по голове, как ребёнка, и попросил прощения:

— Прости меня. Я тебя обидеть не могу. Нам не нужно больше встречаться. Понимаешь?

— Нет. Почему?

— Я провожал тебя и чувствовал себя рыцарем. Но долго быть рыцарем я не способен, прости. Я не собираюсь жениться. Понимаешь? Я не могу пока жениться. У меня ни кола, ни двора. Если бы у тебя была квартира… Я не хочу жить в нищете, понимаешь? И ещё — у меня есть девушка. Она не такая как ты. Мне с ней общаться очень тяжело. Очень. Она капризная такая… Но у неё папа — начальник большой.

Мы с ней в рестораны ходим. И когда я с ней иду, на нас все оборачиваются. Понимаешь? А с тобой я даже пройти не смогу вместе днём. Прости, но ты выглядишь чуть лучше нищенки. Я мог бы просто тебе напридумывать всякой ерунды. И ты бы поверила. Ведь поверила бы? Но я хочу быть честным.

Медленно спускаюсь по чудесной лестнице. И мне кажется, что ступеньки качаются под моими ногами. Как откровенно мне объяснили: кто я. Почти нищенка. Без квартиры, без денег, без родителей и связей. Но ведь всё это я и сама знала. Почему же так больно?

Может, потому что я верила в то, что могу кому-то понравиться как личность? Ведь я умная. Сама поступила на такой трудный факультет в университете. Там ведь был конкурс больше десяти человек на место. И у меня есть трудолюбие, энергичность. И ещё я, наверное, добрая. Стихи могу читать часами. Или истории интересные рассказывать. Почему это никому не нужно?

Видимо, Золушки встречают принцев только в сказках. В реальной жизни принцы женятся на принцессах, а Золушки убирают за ними дворец.

Обида

Дыхание перехватывает от обиды.

Несколько месяцев я поработала в почтовом отделении. Научилась быстро сортировать почту, разносить её по адресатам. Район мой состоял из частных домов. Мне, как новичку, его и дали. Потому что быстрее было оставлять почту в многоквартирном доме, чем разносить её по этим дворам. Но я тогда была лёгкой на подъём.

Крепкого здоровья, правда, у меня не наблюдалось никогда, сказались операции и детство, проведённое в больницах. Сердечко всегда было больным, одышка и тахикардия — постоянные спутники. Но я была тоненькой и юной и, конечно, обойти эти многочисленные дома мне было легче, чем пожилым тётушкам, работавшим рядом со мной. Носить почту людям мне нравилось. Это было весело. Но продолжалось недолго. Из декрета вышла женщина, на месте которой я работала, и мне снова пришлось искать работу.

Попыталась устроиться на полдня в регистратуру поликлиники. Прошла медосмотр, потратив уйму времени. Но когда пришла к заместителю главного врача, оказалось, что на обещанное место она уже нацелилась взять свою родственницу. Так мне шепнули в регистратуре. Правда, родственница ещё не прошла медосмотр. И у меня была фора.

Солидная дама в белом халате попросила меня отдать ей карточку с результатами медосмотра. Взяв документы в руки, она злорадно улыбнулась и вдруг разорвала их. И бросила в корзину, стоящую под столом. Затем объявила мне: «Идите, мы вас не берём, у нас есть другой кандидат». Сказать, что я была растеряна, — значит ничего не сказать. Понятно, когда неприлично ведёт себя опустившаяся, вечно пьяная уборщица. Но когда так поступает солидная дама-врач… Я растерянно спросила:

— Зачем вы порвали мои документы? Они бы мне пригодились для другой работы…

В ответ снисходительный смешок:

— Надо будет — ещё раз пройдёшь медосмотр. Иди отсюда! И не вздумай жаловаться! Всё равно никто тебе не поверит!

Перемены

Дыхание перехватывает от собственных перемен. Как говорили девчонки, «смены имиджа».

Дольше всего — около двух лет — я проработала на телефонном заводе. Моя работа называлась «уборщица производственных помещений». Я мыла большой цех, где рядами сидели женщины. Они сидели за столом и занимались сборкой телефонов, точнее, их частей.

Все знали, что я студентка, и отношение ко мне было неплохим. Начальник цеха звал меня «юный филолог». А мне так и хотелось передразнить «юный филолух», но я молча улыбалась. Мне здесь нравилось. У меня было своё место, где лежали мои вёдра, халат, перчатки, ну и всё остальное. И на них никто не покушался. Не было никаких пьяных компаний и уборщиц с фингалом под глазом. Я ни от кого не зависела. Приходила к шести утра, важно шла через проходную, потом в свою каморку. Наливала воду в ведро и быстро всё мыла. Когда мыла рабочие места, женщины вежливо отодвигались.

Возвращалась я в общежитие часов в девять-десять. Покупала по дороге кефир или молоко, хлеб. Как-то раз, когда я тяжело поднималась по ступенькам на наш седьмой этаж (лифт часто не работал), навстречу мне спускался парень с нашего факультета. Он посмотрел на меня с жалостью и строго сказал:

— Лен, ты давай заканчивай со своей работой, а то ты совсем прозрачная стала, так тебя скоро ветром унесёт!

Девчонки в комнате ещё спали. Все они жили на родительские деньги и работать на заводе им не было необходимости. Просыпались они радостно: «Кормилица пришла!»

В полном смысле кормилицей я не была, потому что мы все делились едой. И, бывало, уже за полночь удобно устраивались за столом, чтобы отведать сала, которое привезла Иринка (родители свинку закололи!) или жареной картошки от родителей Раи. Но готовила я на самом деле чаще других, просто потому что готовить любила.

На заводе мне платили хорошо, я получала там сто рублей, по тем временам это была зарплата инженера или учительницы. Если прибавить сорок рублей стипендии, то можно понять, что я чувствовала себя настоящей богачкой. Стипендию я положила за правило отправлять маме с братом. Брат ещё был школьником, а мама либо не работала, либо работала, но получала копейки.

Я пробовала покупать брату вещи. Помню, как долго и придирчиво выбирала для него джинсы (их тогда только-только начинали продавать в магазине, а не у фарцовщиков) и настоящий шерстяной пуловер. Но эти подарки впрок не пошли. Они были проданы за копейки, когда у мамы и брата, как обычно, не было денег. А может, их унёс очередной пьяный кавалер. У них в то время очень много всего пропадало и выносилось из квартиры…

Помню, как девчонки, соседки по комнате, недоумевали, почему я отправляю деньги матери, и как она может брать эти деньги у дочери-студентки. Но я не собиралась посвящать их в свои семейные тайны и отговаривалась какой-то важной причиной. Не помню, какой, может, говорила о болезни родителей…

Я всегда была довольно скрытна в том, что касалось моей личной жизни, внутреннего мира. Не делилась переживаниями, чувствами. Про Володю и свою любовь к нему никому не рассказывала, хотя пережила это очень тяжело.

Сама я полностью оделась. В основном в комиссионке. В то время там можно было купить неплохие вещи. Импортные. И относительно недорого. По сравнению с тем, как я выглядела раньше, теперь я была просто моделью. Девчонки в группе одобрительно кивали головами: «Наконец-то и Ленка у нас прибарахлилась!» Соседки по комнате в общежитии научили меня подкрашивать глаза, завивать чёлку. Вместо вечного хвостика я стала распускать свои светлые волосы по плечам. И убедилась, что это гораздо красивее.

Когда я приехала на вечер встречи выпускников, то от кавалеров просто не было отбоя. Особенно приставал парень, который слыл школьным донжуаном и учился на год старше меня. Он спрашивал, искренне недоумевая: «Почему я тебя не помню? Где ты была раньше? В каком классе, говоришь, училась? Нет, ты шутишь, не было тебя в этом классе! Я не мог тебя не заметить!»

А самая красивая девчонка нашего класса, ревниво улыбаясь, сказала мне: «Что за перевоплощения?!» От физической работы я стала совсем тоненькой. Смотрела на себя в зеркало и не узнавала: удивительно, как причёска, красивая одежда и минимум косметики может изменить внешность человека. Неужели это я?!

Как-то встретила на улице своего бывшего принца — медика Володю. Прошло два года с момента его объяснения. Володя проходит мимо. Останавливается, оборачивается. А я узнаю его сразу. И стою полуобернувшись. Жду. Он возвращается ко мне:

— Лен, ты?! Глазам не верю! Ты совсем другая! Совсем… Какая ты красивая стала… И взрослая… А помнишь, как мы с тобой — по ночной Перми? Ну, я тебя провожал ещё, помнишь? Ты что, разбогатела? Слушай, не хочешь со мной сходить на один классный концерт?

— Нет, Володя, не хочу.

Восторг

Дыхание перехватывает от восторга.

На лето я рассчиталась с телефонного завода. Отпустили меня как студентку легко, просили возвращаться осенью. Им нравилось, как я убираю цех. Я и, правда, делала это добросовестно и быстро. Наловчилась.

Рассчиталась я потому, что прочитала объявление о наборе студентов в геологическую партию на летний сезон. Мне хотелось путешествовать. И меня всегда влекла жизнь на природе.

Да уж, это оказалась действительно жизнь на природе. Нас забросили на вертолёте в тайгу Северного Урала. До ближайшего населённого пункта километров пятьдесят. Вокруг тайга. Как в присказке: «Тайга — закон, медведь — хозяин». Работа неквалифицированная, а студентам можно было платить немного. Студента накормишь — он уже рад. Поэтому наш шеф и предпочитал студентов. Он рассуждал так: «Взрослая женщина в тайгу не поедет. У неё постоянная работа, семья. Мужчина, который такую сезонную работу ищет, чаще всего пьёт и курит. В тайге с таким могут быть проблемы и очень большие. А студенты — милое дело. Прикрикнешь на салагу — и вперёд!»

Мы гордо назывались геологоразведочной партией. В нашу партию входил наш шеф — профессиональный геолог Толя. Ему было за тридцать. И мы считали его не то чтобы совсем пожилым человеком, но так… уже в годах. Ещё были два студента-геолога Света и Лёня. И мы с подружкой и однокурсницей Раей. Рая после этого геологического сезона, кстати, перевелась на геологический факультет на курс ниже. Я тоже об этом подумывала. Но не решилась.

Были поставлены две палатки, в одной жили шеф с Лёней, в другой мы — девчонки. Света была очень крупной и рослой девушкой, года на три постарше нас. Ну а мы с Раей походили на школьниц.

Вокруг тайга, и можно было наслаждаться жизнью на лоне природы по полной программе. Оказалось, что у этой жизни есть свои плюсы и минусы. К минусам, конечно, относились разные комары и мошкара. Невозможность толком помыться.

И даже умыться. Умываться мы стали, пользуясь водой из луж. Лужи в тайге — чистые и прозрачные. В них мы и умывались и чистили зубы. По мере загрязнения луж, меняли их, потихоньку отходя дальше от лагеря.

Зато всё остальное было сплошными плюсами. Как описать красоту девственной тайги?! Множество птиц и маленьких птах, большого и мелкого зверья. Тайга живая. Она живёт и дышит. Поёт и чирикает, свистит и шумит. А чистейшая вода в ручьях, от которой так сладко ломило зубы в жару! А ягоды и грибы! Мы собирали спелую чернику в большие кружки и добавляли сгущёнку. И ели эту вкуснятину ложками, запивая крепким чаем, пахнущим костром. Ничего вкуснее я не ела с тех пор. А дикая малина, сочная, душистая, которая тает во рту?!

Шеф стрелял глухарей, и я готовила их в котелке с клюквой и брусникой. Мясо тушилось и было немного твердоватым, но ароматным. Ещё я приспособилась стряпать ландорики. Так шеф называл оладьи на сухом молоке. Толкла ягоды с сахаром и мы, облизываясь, уминали горячие поджаристые ландорики с душистой ягодной толчёнкой.

Шеф брал меня с собой в тайгу. У него за плечами ружьё, в руках планшетка. У меня на шее — прибор, который называется радиометром. Через каждые пятьдесят-сто метров я его включала, стрелка показывала цифры, которые я добросовестно рапортовала своему начальнику. Это называлось: «Сделать замер». Радиометр был довольно тяжёлый. Мой начальник шутил: «Ничего, Лен, шея после сезона длинная будет! Балерины Большого отдыхают!»

Идти по тайге тяжело: перелезаешь через корни деревьев, через заросли травы и кустарников. А то дерево упало, и нужно перелезать его сверху или проползать под ним снизу. Или бурелом — не обойти. Я уставала.

Мы садились, разводили костёр, доставали тушёнку, сухари, чай, сгущёнку. Как-то раз я особенно сильно устала и попросила у Толика ещё время на отдых. Он спокойно сказал: «Посидеть, конечно, можно ещё… Но вот хозяин как на это отреагирует?» Я оглянулась, следя за его взглядом, и увидела медведя. Надо ли говорить, что после этого мою усталость как рукой сняло? И я скакала домой, почти опережая шефа и перемахивая через стволы упавших деревьев. Откуда и прыть взялась?! Мишка не приближался и не отставал, он проводил нас, видимо, до границ своей территории и исчез.

Ещё шеф отправлял нас с Раей в маршруты по окружающим лагерь речушкам. И мы набирали песок со дна речек в лоток и промывали его долго в ледяной воде. Уходили довольно далеко от лагеря, и Толя давал нам с собой ракетницу и компас.

Я никогда не могла запомнить направление. Шеф называл это женским топографическим кретинизмом. Он говорил, что в древности мужчины ходили на охоту далеко от дома и должны были уметь ориентироваться на местности. А женщины сидели дома и ждали своих кормильцев. Поэтому у них плохая ориентация на местности. Говорил он это очень важно.

А я и сама знала, что могу заблудиться в трёх соснах. Но с Раей мне страшно не было. У неё обнаружилось удивительное чувство направления. И она всегда выводила меня домой, к лагерю, с точностью до нескольких метров. Один раз, правда, мы с ней всё-таки заблудились. Паниковать не стали. Больше нас, как мы позднее узнали, паниковал шеф, который уже собрался нас искать. Но Рая смогла сориентироваться в глухой тайге, и уже к вечеру мы вышли к нашим палаткам. Случались и моменты, которые врезались в память на всю жизнь. Так, один раз, мы ушли из лагеря к самой высокой точке Северного Урала — горе Конжак. И несколько дней жили в охотничьей избушке. Были удивлены, когда нашли в пустой избушке припасы. Шеф объяснил, что это таёжные правила. Последние, кто ночевали в избушке, всегда оставляли для новых постояльцев спички, соль, консервы, сухари.

В избушке были нары, где мы спали, в одном углу шеф с Лёней, в другом я, Рая и Света. Еду готовила в основном я. А остальные парами уходили в маршруты. Меня оставляли в избушке. Шеф объяснил, что на это есть две причины. Первая: я вкуснее всех готовлю. Вторая: физически я была самой слабой, а маршруты здесь сложные, с подъёмами.

Готовила я на костре или, если погода была плохой, прямо в печке-буржуйке. Научилась обращаться с топором, собирать сушняк, разводить быстро и в любую погоду костёр. Мне оставляли ракетницу. Как-то раз ребята ушли вчетвером. Со мной оставались наши собаки. Это были две молодые лайки, почти щенки. Шеф звал их Кидус и Карус.

Дело шло к вечеру. Ребятам пора было вернуться. Я уже приготовила еду, принесла воды, насобирала ягод. И ходила вокруг избушки кругами в ожидании. Но слышно было только журчание ручья, шум деревьев, птичье пение. Внезапно небо стало темнеть на глазах. Птицы перестали петь. Тайга тревожно замолчала в ожидании грозы. Несколько минут, и избушку окутал мрак. Я очень переживала за своих геологов.

Началась сильная гроза. Я залезла на нары в избушке и сидела, сжавшись в комочек. А снаружи бушевала стихия. Избушка скрипела, трещала. И я чувствовала себя Элли из детской сказки. Только вместо Тотошки со мной Кидус и Карус. Внезапно щенки начали скулить и лезть ко мне на нары. Это было очень странно, потому что они обычно держались дерзко и лаяли на всех птичек и мелких зверюшек. Демонстрировали, что они, охотничьи собаки, здесь, в тайге, главные. Я втащила щенков на нары и прижала к себе. Снаружи послышались тяжёлые шаги. Кто-то ходил вокруг избушки. Собаки скулили.

Я взяла в руки ракетницу, которую обычно оставлял мне шеф, чуть приоткрыла дверь и выглянула. Лучше бы я этого не делала. При вспышке молнии я увидела почти рядом с собой здорового медведя с раскрытой пастью. И пасть у него была, я вам скажу, довольно неприятная. Он явно открыл её не для того, чтобы зевнуть. Я закрыла дверь. Вернулась на нары. И сидела на них не знаю, сколько времени. Помню, что одной рукой обнимала и гладила обоих щенков, а вторая рука с заряженной ракетницей была наставлена на дверь.

Когда дверь открылась, я чудом удержалась от того, чтобы не пустить своё оружие в ход. На пороге стояли продрогшие и лязгающие зубами мои бродяги — геологи. Они заблудились и плутали. Такое бывает в тайге даже с опытными людьми.

Помню, как шеф медленно, почти на цыпочках подошёл ко мне. Он ласково уговаривал меня: «Леночка, солнышко, ты ракетницу-то отдай! Ну, отдай, а? Давай сюда ракетницу, тебе говорю!» А я бы рада отдать, но рука вцепилась в неё намертво. И бедному шефу пришлось разгибать мне пальцы по одному, чтобы достать оружие из ладони.

Потом, согревшись и наевшись, после третьей кружки чая, все начали смеяться.

— Лен, у тебя такой вид был угрожающий, дескать, враг не пройдёт. Если бы медведь сюда зашёл, он бы точно сразу развернулся обратно. Тут такая тройка: непобедимые Кидус, Карус и Лена с оружием в руках!

И я наконец тоже начала смеяться. А наутро — тайга, омытая грозой, и ручей, который стал речкой. И прозрачная хрустальная вода в нём. И оживший лес. И кружка черники со сгущёнкой. Хорошо!

Приключения

Сердце перехватывает от приключений.

Много лет спустя я напишу: «Есть на Урале река Чусовая. Холодная река, северная. Течёт себе мимо береговых скал, отвесно обрывающихся в воду. Такие скалы называют бойцами. Течёт Чусовая среди горнотаёжных лесов.

Радуют глаз тёмно-зелёные ели и сосны, пихты и лиственницы, а среди них лёгкие осинки и берёзки. А под ними кустарники: жимолость, малина, шиповник.

На полянках ждут вас в летнюю пору и брусника, и голубика с клюквой, и морошка с черникой.

А в лесах живут огромные лоси, маленькие белочки и бурундучки, зайцы, барсуки. Можно встретить и героев русских сказок: серого волка и рыжую лису. Мишка косолапый редко, но пройдёт, протопает по тайге. Множество птиц и крохотных птичек поют свои песни над берегами Чусовой, от огромного беркута с двухметровым размахом крыльев до крохотного, меньше стрекозы, желтоголового королька. Ползают по травке ужи, медянки, ящерицы».

А тогда, в годы юности, я стала дружить с туристами — водниками. И мы сплавлялись по рекам Урала. Первой рекой была Чусовая. И я увидела своими глазами всю красоту этой дивной уральской реки. Позднее были Вильва, Койва, Вижай, Сылва и другие реки. Коренные жители этих мест называют воду — «ва», отсюда названия рек: тихая вода, прозрачная вода, бурная вода и так далее. Позднее я буду жить в городе, в названии которого тоже будет «ва».

Это были удивительные сплавы. Чувство дружбы, единой команды, взаимопомощи и взаимовыручки. Рыцарское отношение юношей к девушкам. Чудесная таёжная природа.

В первом походе я была летописцем и записывала в свою летопись день за днём сплава, чтобы после похода, на «самоваре», за чашкой чая, прочитать вслух все наши приключения и забавные случаи. Были случаи и не очень забавные.

Сплавлялись мы на катамаранах и на байдарках. На майские празднике на бурной после весеннего половодья Вильве наша байдарка с другом — туристом Витей перевернулась. Там был мост, под которым обычно проплывали туристы — водники. Но уровень воды этой весной так повысился, что проплыть можно было только под одним пролётом. А мост появился из-за поворота реки внезапно, и мы не успели сориентироваться.

По реке шёл лёд, и температура воды была соответствующей. Мой напарник очень хорошо плавал и, оказавшись по другую сторону байдарки, выплыл на другой берег. А я думала, что его затянуло под байдарку, и отчаянно кричала: «Витька!

Витька!» Обычно мы надевали такие прорезиненные фартуки — юбки, которые со всех сторон крепились к лодке, чтобы ледяная вода волнами не заливалась в неё, и, когда байдарка перевернулась, отцепить этот фартук, чтобы не остаться сидеть в лодке под водой, требовались время и сноровка.

Позднее Витя говорил, что тоже кричал мне, чтоб я плыла к берегу, но я его криков не слышала. Драгоценное время я потеряла на безуспешные попытки докричаться и найти друга. Затем поняла, что Витю мне не спасти самой и отпустила байдарку. Попыталась выгрести на берег, но не могла справиться с быстрым течением. И меня понесло по Вильве.

Год спустя так погиб наш однокурсник. Он не смог выплыть на берег, а его друзья не успели быстро сориентироваться. И потом его тело достали километрах в двадцати ниже по течению, потому что при температуре весенней воды человек теряет сознание минут через пятнадцать — двадцать.

На мне был спасжилет, и меня просто несло по течению вдоль берегов реки. Хорошо, что ребята быстро сообразили, и меня догнала байдарка наших мальчишек. Это было непросто, потому что на реке все находятся на разном расстоянии друг от друга, и нужно время, чтобы понять, что случилось. Нужно было на высокой скорости течения суметь выгрести под единственный проходимый пролёт моста и догнать человека, которого быстро несёт течение.

Я отчего-то не испугалась. Может, низкая температура воды ввела меня в такое чувство умиротворённости? А ребята, когда догнали меня и бросили мне верёвку, были очень испуганы. И повторяли только одно: «Леночка, дорогая, только не лезь на байдарку, только не пытайся залезть на байдарку! А то она перевернётся — вместе будем плавать по Вильве!» Потом, на берегу, девчонки растёрли меня спиртом, напоили им же из фляжки. Ребята выпили тоже, и мы начали смеяться. Прямо за животики держались. Видимо, шок начал проходить. А тут ещё и спирт…

Помню, как Коля, держась за живот от смеха, всё рассказывал в очередной раз:

— Я, думал, всё! Щас она от испуга полезет на байдарку, и мы все перевернёмся! А у меня спасжилет кое-как надет! А она, вы представляете, так спокойно и хладнокровно, руку достаёт из воды, машет нам приветственно и объявляет: «Нормально! Всё в порядке! Гребите к берегу!» Ой, я не могу! Ой, держите меня! И взгляд такой важный! Прям Джейс Бонд! Не, Штирлиц на задании!

В общем, героем дня стала Лена, а не её спасатели. Я «скромно» не возражала, хотя до сих пор не знаю, почему не запаниковала: от собственной смелости или от прохлады ледяной воды бурной весенней Вильвы. Я поднимала руку, изображая, как я помахала друзьям — спасателям, и все снова падали от смеха.

И каждый пытался надеть на меня ещё что-нибудь тёплое и плеснуть мне ещё спирта в кружку В конце концов я стала похожа на тюфяк. И меня транспортировали в палатку. Спала я как сурок и утром даже не чихнула.

С этими же водниками зимой мы ходили в лыжные походы. Особой крепости и силы у меня с детства не было. И сейчас я вспоминаю, как смело ходила наравне с другими и почти не отставала от друзей. Даже, наоборот, брала на себя и лишнее. Так, как-то раз мы отправились на лыжах на Конжак. Я хорошо знала эту самую высокую точку северного Урала ещё по сезону с геологами. Поход оказался очень трудным. Морозы ударили внезапно и достигали сорока градусов. Несколько человек обморозили, правда, легко, кончики пальцев, носов.

Когда мы поднялись в избушку на вершине Конжака и ночевали в ней, то стены избушки были в инее, несмотря на жарко натопленную печку. Я в этом походе была медиком и оказывала медицинскую помощь тем, кто обморозился.

Первый день я шла хуже всех. Чаще всех падала. Самостоятельно встать не могла под тяжестью своего рюкзака. Падаешь лицом в снег и тебе нечем дышать, пока друзья тебя не поднимут. Или падаешь на спину и тоже не можешь встать самостоятельно. Больше всех доставалось Сергею, который шёл за мной и помогал подняться. Вечером он тихо сказал мне, что я шла хуже всех. Помню, как было мне стыдно, что я слабее остальных. Но утром, когда Сергей поднял мой рюкзак, чтобы помочь мне его одеть, он начал громко возмущаться и ругаться с руководителем похода Игорем:

— А я-то думаю, почему она так плохо идёт?! А кто руководил упаковкой рюкзаков?! Игорь, ты сам её рюкзак поднимал? Он тяжелее твоего! Ну, Игорь, ты даёшь! Что, первый раз в походе, что ли?!

Выяснилось, что у меня в рюкзаке помимо личных вещей оказались спальник и консервы. Когда распределяли вещи и спрашивали, кто понесёт, я в полной уверенности, что каждый берёт себе, что потяжелее, нагрузила свой рюкзак по полной программе. А Игорь, обычно проверявший рюкзаки, видел, что девчонки не берут почти ничего, кроме личных вещей. И сравнил только рюкзаки парней, чтобы были одинаковыми по тяжести.

Игорь отобрал у меня тяжеленные консервы, Сергей взял себе спальник. И дальше я уже не падала носом в снег так часто, придавливаемая весом собственного рюкзака.

Ещё я подружилась со спелеологами. Мы облазали большинство пещер Урала: Геологов-2, Дивью, Кизеловскую, Медвежью, Дружбу и другие. У меня появился свой комбинезон, каска, фонарик, который прикреплялся к каске. Пещеры были грязные, и вылезали мы из них чумазые, но довольные собой. Наш руководитель Коля хорошо знал ходы в этих пещерах, в какой лаз или, по-нашему, шкуродёр, можно пролезть, а в какой лучше не соваться. Как-то раз он предложил мне пролезть в один сложный шкуродёр.

Помню, как долго я лезла по этой каменной норе. Нужно было несколько раз повернуться, упираясь ботинками в стенки лаза. На мгновение меня охватил ужас замкнутого пространства, чувство, что я не смогу выбраться из этого узкого каменного мешка. А вдруг он изменился с тех пор, как по нему лазал Коля? Вдруг теперь шкуродёр перестал быть проходимым? Обрушился какой-нибудь камень? И я не смогу вылезти назад, потому что и вперёд-то протискиваюсь с трудом, упираясь ботинками. Но сзади Коля еле слышно кричит что-то типа: «Спокойно! Отдохни! Отдышись! Всё в порядке! Так, отдохнула? Вперёд! Лезь вперёд!» И я, спустя минут двадцать, которые показались мне часами, благополучно преодолеваю этот шкуродёр.

А потом спуски и подъёмы в абсолютно тёмных пещерах, которые освещались только светом наших фонариков. Мы лазали на специальных приспособлениях, когда ногами в креплениях перебираешь, а руками подтягиваешься. Поднимались на пещерные скалы и опускались к подземным озёрам.

Один раз мы втроём: Коля, я и моя подруга Рая спустились по верёвке с пещерной скалы. Потом нужно было подниматься назад. Рая поднялась первой. Она была физически сильнее меня. А я на середине подъёма застряла. Нужно было передвигать карабин руками и перебирать ногами в специальных петлях. А у меня руку под карабином прижало к скале, и я никак не могла её вытащить, потому что веревка прижималась под моим весом к камню. Не помню, как я всё-таки подтянулась, но зато помню, как долго в этом безпомощном состоянии болталась. И ни Рая сверху, ни Коля внизу не могли мне помочь. Когда я всё-таки вылезла, то ноги у меня дрожали, и я опустилась на землю. Рука была вся в крови, потом болела.