Тесный путь. Рассказы для души

Но когда они пришли пешком в райцентр через положенный месяц (или два?), чтобы расписаться, оказалось, что бабушка забыла дома паспорт. Срок продлили ещё на месяц. А за этот месяц началась война, и жениха забрали на фронт. С фронта он не вернулся, погиб в начале войны. И так никогда и не узнал, что у него родилась дочка. Моя мама.

После войны бабушка вышла замуж за молодого военного. Как я сейчас понимаю, дед Ваня очень любил жену, но ревновал её к прошлому. В трезвом виде он был спокойным и добрым, но выпив, начинал буянить. Вспоминал, что взял жену с ребёнком, что любила она другого мужчину.

Это всё я в детстве до конца не понимала, так как была слишком мала. Бабушка же часто утешалась собственными словами: «Ванюшка проспится — садись на него верхом и поезжай». Или поговоркой: «Пьяница проспится, дурак — никогда».

Сейчас, став старше, я думаю, что бабушке, наверное, следовало сказать мужу:

«Я люблю только тебя. Не ревнуй меня к прошлому». Но она начинала плакать и причитать, что её первая любовь, Фёдор, был намного лучше, чем нынешний муж. И что дед этому Фёдору в подмётки не годится.

А пьяный дед возвращался домой в хорошем настроении и с лестницы кричал: «Манюшка, твой Ванюшка пришёл!» Но постепенно, слушая причитания бабушки, мрачнел, приходил в ярость и начинал буянить. Делать вид, что он сейчас разнесёт всё в щепки. Бабушка убегала.

Страшно это было только на первый взгляд. Потому что дедушка ни разу не догнал бабушку. И вообще ни разу не тронул её пальцем. Тем не менее сцены разыгрывались драматические. И усмирить дедушку могла только я. Бабушка отправляла меня к деду:

— Деда, ложись спать!

— Алёнка, это ты?

— Я, деда, я! Спать пора! Баиньки! Сейчас я тебя спать положу!

— Да, Алёнка, хорошо! Я тебя слушаюсь! Ты моя единственная… Ты моя золотая… Внученька родная! Уже иду…

И дед обнимал внучку и успокаивался. Во мне он души не чаял. В отличие от моей мамы.

Дед засыпал. А на следующее утро просил прощения у бабушки. И она могла потребовать у него что угодно. До следующей выпивки. Возможно, эта игра где-то на подсознательном уровне устраивала их обоих. Наверное, она могла бы стать неплохой иллюстрацией для книги Эрика Берна «Люди, которые играют в игры. Игры, в которые играют люди».

Мама с папой мечтали о сыне. И даже придумали имя «Андрюшка» для будущего сыночка. А родилась дочка. Я казалась им странным ребёнком. Слишком замкнута. Никогда не делится своими мыслями и чувствами. Да и мысли-то у неё какие-то непонятные. Всё книжки читает. Другие девочки как девочки. Любят наряжаться. К родителям ласкаются. Всё у них просто и понятно. А эта — чудная какая-то…

— Ленка, брось свои книжки, а то с ума сойдёшь! Чего ты там читаешь-то? Понапишут всякую ерунду!

Комната у мамы с папой была в коммуналке. Не в простой коммуналке. Это была комната в длинном коридоре на шестнадцать соседей. Общая кухня и вечно грязный туалет. В коридоре постоянно происходили какие-то разборки, и я чаще жила у бабушки, чем дома. А когда родился мой брат, я поселилась у бабушки окончательно. Родителям стало совсем не до меня.

С дедом мы играли в прятки. До сих пор помню, как один раз долго не могла найти деда. И уже отчаялась. А потом услышала приглушённое хихиканье. Оно доносилось из узкого платяного шкафа. Как он туда смог забраться — до сих пор удивляюсь. Когда я его нашла, нашей взаимной радости не было предела. Дед очень хотел, чтобы я считала его родным.

Не знаю, зачем бабушка решила посвятить меня в тайну и рассказать, что дед мне неродной. А мой родной дед был гораздо лучше, чем он. Такой поворот меня потряс до глубины души. Сейчас, я думаю, что это было плохое решение.

Я ходила в задумчивости. Потом спросила у бабушки, как же погиб мой настоящий дед. А дедушка услышал это. И пришёл в ярость. Он кричал:

— Ведь я просил тебя, просил — не говорить ребёнку! Зачем ты это сделала?!

А потом дед заплакал. Мне так странно было видеть его плачущим. Я попыталась успокоить его. Но он не взял меня на колени, как обычно. Не назвал Алёнкой. Он смотрел подозрительно и хмуро. Он не верил, что можно любить неродного человека.

На этом наша дружба с дедом кончилась. И больше мы никогда не играли в прятки. Он просто перестал замечать меня и смотрел на меня как на пустое место. А когда напивался и начинал буянить, я больше не бежала к нему на колени, а пряталась в угол с Мишкой. Так грустно закончилась моя дружба с дедом.

Много лет спустя я училась в университете в чужом городе, постоянно подрабатывала и вдруг заболела.

Подработка прервалась. Не было денег на еду, на лекарства. Мне никто не помогал.

И вдруг я получила денежный перевод на сорок рублей. Потом ещё один. Переводы шли несколько месяцев и помогли мне пережить трудный период. Это были деньги деда Вани. Он оказался единственным, кто, узнав о моих проблемах, поделил свою пенсию пополам, чтобы помочь своей Алёнке. Он не забыл обо мне. Переводы кончились быстро и внезапно. Дед больше ничем не мог помочь мне. Он умер от инфаркта.

Одиночество

Дыхание перехватывает от чувства одиночества.

Я росла. Моя внутренняя жизнь была наполнена встречами с книгами, увлечением поэзией, философией. А внешняя — довольно бедна впечатлениями. Ну, может быть, я неправильно выразилась. Вношу поправку: бедна приятными впечатлениями. И полна одиночества. Когда мне было лет двенадцать, бабушка с дедушкой уехали в Подмосковье, купив там дом. И до семнадцати лет я жила с родителями. В семнадцать уехала из дома, чтобы больше никогда в него не вернуться. А потом и возвращаться стало некуда.

Мама с папой развелись, нашли новых спутников жизни, разъехались в разные города. Они устраивали свои личные жизни, и совсем забыли обо мне. Наверное, они думали, что я уже взрослая. И не нуждаюсь больше в родительской опеке. Я была очень одинока.

Впрочем, в семье я тоже чувствовала себя одинокой. Мои бедные родители не понимали меня. Они считали меня слишком заумной, разговаривать нам было не о чем, так как общих тем для разговора не находилось.

Папа тяжело заболел и стал надолго уезжать на родину, к маме в деревню. Позднее он там и женился второй раз.

Бедная мама, оставшись без руководства бабушки и мужа, по слабости характера стала выпивать. Периодически появлялись претенденты на её руку и сердце. Эти претенденты выглядели всё хуже.

Положение несколько улучшилось, когда в доме появился Сергей, отсидевший большой срок, на зоне переболевший туберкулёзом. Он был моложе мамы на двенадцать лет и не имел ни угла, ни работы, ни желания эту работу найти. Он постоянно кашлял, много курил и часто пил чифир. Рецепт: пачка чая на кружку воды. По крайней мере, он стал жить в нашем доме постоянно, и количество попоек и пьяных претендентов на руку и сердце мамы сократилось.

Правда, дела стали хуже с нашим жильём. Трёхкомнатная квартира, оставленная в наследство от бабушки и деда, превратилась в двухкомнатную, затем однокомнатную, затем однокомнатную на окраине города, однокомнатную на окраине меньшей площади… Деньги, полученные в результате этих обменов, пропивались быстро.

Сергей обладал способностью уничтожать их стремительно. Один раз, после выгодного обмена, он, забрав деньги, уехал, чтобы «купить домик в сельской местности». Через неделю вернулся, уже без денег, но с синяком под глазом. По его версии, покупка прекрасного домика уже почти совершилась, но тут его обокрали и избили. До сих пор не знаю, какая доля правды была в этих словах.

Последний обмен совершился, когда я уже окончила университет. Сергей и мама поменяли квартиру на комнату в коммуналке. Моего брата отправили ко мне. Он жил у меня два года и окончил колледж, в котором я работала. Мама с любителем сельской жизни уехала в Казахстан, где у Сергея жили какие-то родственники. И след мамы затерялся на несколько лет.

Из Казахстана она вернулась одна. Без денег, без зубов, без любителя путешествий. Очень худая и притихшая. Видимо, приключений, выпавших на её долю, уже хватало до конца жизни, потому что пить она почти перестала. Какое-то время они с братом жили у меня. Потихоньку из моей квартиры стали пропадать все мало-мальски ценные вещи: серёжки и цепочка, подаренные свекровью, пуховая кофта, книги. На работе мне сообщали, что видели маму на рынке, торгующую моими вещами.

Прошло несколько лет, и мама с братом уехали в свою комнату в коммуналке. А я долго не могла себя заставить позвонить им или съездить проведать. Правда, я всё чаще стала молиться за них, подавать записки на Литургию. Но сердце оставалось холодным. Я не хотела видеть родных людей.

Может, если бы я молилась за них раньше, в детстве, всё сложилось бы иначе? Может, им не хватало любви и молитвы? Я прочитала в одной книге о печальной судьбе человека. Там говорилось: «За него с детства никто не молился». Теперь я молилась за них. Может, я опоздала?

Постепенно моё сердце стало смягчаться. Видимо, эти молитвы умягчали в первую очередь моё собственное сердце. Стали приходить воспоминания. Вот бабушка рассказывает, как родилась мама в военные годы. Как бабушка не хотела её рожать. Без мужа. В голодное военное время. Родилась она «величиной со столовую ложку», и все говорили, что девочка не жилец. А бабушка плакала и выпаривала дочку на печке.

Вот мама рассказывает, как на последние деньги покупала мне фрукты в больницу. Вот она дарит мне розы на окончание школы. Я думала, что она это моё окончание и не заметит. Как не замечала мою отличную учёбу и никогда не ходила на родительские собрания. А она не только пришла на выпускной вечер, но и сидела в первом ряду, принарядившаяся, тихая. И по её лицу текли слёзы, когда меня вызвали первой для вручения аттестата, как лучшую ученицу класса. А потом я пришла домой, а на столе стояли розы. Их купила мне мама. Они так чудесно пахли и были такими прекрасными! Я несколько раз за день подходила к ним и, зажмурившись, вдыхала их нежный аромат. И этот аромат шептал душе о прекрасном будущем, о чудесной любви, о дальних странствиях и удивительных приключениях.

Я вспомнила эти розы и, неожиданно для себя, начала плакать. Я плакала, и мне казалось, что эти слёзы отогревают моё холодное к маме сердце. Через несколько дней я купила билет на поезд и поехала в родной город. Я не была там много лет.

Мама постарела. Они с братом не пьют и не курят. Начали ходить в церковь. На стенах иконы. Я подарила брату Псалтирь. Они были мне так рады! На следующий день, собираясь в магазин, я не нашла в кармане денег. Неужели опять? Я громко возмутилась. И брат с мамой чуть не плача сказали: «Мы не брали твои деньги. Мы же теперь в Бога верим. Мы вот тебе решили подарить подарок: забери наш ОУО, будешь фильмы смотреть. А то мы столько у тебя когда-то перетаскали. Возьми наш подарок, а?»

Я вспомнила, что перекладывала деньги в сумку. И они действительно были там. Посмотрела на маму и брата — они стояли такие растерянные и расстроенные. Я обняла их и попросила прощения. Теперь я звоню им и собираюсь навестить снова. Хорошо, что они есть у меня. И хорошо, что я обрела их, пока не стало слишком поздно.

Предчувствия и надежды

Дыхание перехватывает от предчувствий и надежд.

Школьная жизнь. Десять лет. Такой большой период в жизни. Напрягаю память: что сохранилось, пройдя через решето воспоминаний?

Училась я легко. Особенно давались гуманитарные предметы. Мне достаточно было пробежать глазами по параграфу в учебнике истории, географии, литературы, и я уже могла отвечать у доски. Не понимала тех, кто говорил, что не выучил урок. Ведь можно бегло прочитать материал, пока учитель задаёт вопрос. Я просто не могла понять, что читать так быстро, как я, извлекать информацию из прочитанного, анализировать, делать выводы — это на самом деле трудно для большинства ребят. Поскольку мне это давалось без усилий, я не воспринимала свои способности как способности.

Школа была с углублённым изучением английского языка. Изучали язык с первого класса. Потом был ряд предметов на английском: зарубежная литература, технический перевод, спецкурсы. Английский давался мне так легко, как будто я знала его когда-то, а теперь только вспоминала. Я была победителем всевозможных конкурсов и олимпиад по языку. А также особые успехи делала в литературе. Мои сочинения зачитывали на уроках вслух и отправляли в школьный музей.

Меня почему-то постоянно выбирали то звеньевой, то старостой. И я всегда поступала так, как считала правильным. Один раз преградила дорогу всему классу, пытавшемуся сбежать с урока тихой и больной учительницы. Просто встала у двери и загородила её собой. Сейчас мне немножко смешно вспоминать об этом. Но тогда я чувствовала свою правоту и готова была её отстаивать. Во главе желающих удрать с урока был мальчик, который мне очень нравился. Точнее, я любила его на протяжении всей школьной жизни. Его тоже звали Лёшей. Но так как я была очень застенчива в отношениях с мальчиками и уже имела опыт потери, то он никогда не узнал о моей влюблённости.

Лёша подошёл ко мне, стоящей в проёме двери. Он был выше меня на голову. И я с замиранием сердца ждала, что он просто отодвинет меня в сторону. И они сбегут. А учительница потом сляжет со своим больным сердцем. И я больше не смогу его любить.

Но Лёша постоял около меня в нерешительности, а потом улыбнулся и басом сказал: «Братва, побег отменяется. Видите, староста против. Надо слушать старосту». Раздался звонок, и все пошли по местам. На меня почему-то никто не рассердился. Видимо, уже привыкли к моей «правильности».

С другой стороны, я не была ни подлизой, ни тихоней и не пыталась понравиться учителям. Так я поспорила с учителем истории, парторгом школы, по поводу исторической роли Ленина. И учительница заявила мне, что десять лет назад за мои слова меня отправили бы в места не столь отдалённые:

— Ишь, какая нашлась! Смелая слишком! Ты, кажется, в университет собиралась поступать?! Язычок-то придержи, а то я тебе аттестат-то испорчу!

Также у меня была привычка, неизжитая с годами, заступаться за тех, кого обижают. Подруга удивлённо спрашивала:

— Лен, ну что ты лезешь?! Ведь это совсем нас не касается! Откуда ты знаешь, может, этому человеку за дело попало!

— А мне одни стихи нравятся. Сейчас тебе отрывок прочитаю:

И если сотня, воя оголтело, Кого-то бьёт, пусть даже и за дело! — Сто первым никогда не буду я!

— Лен, ты идеалистка. Так нельзя. Как ты будешь жить дальше?

— Где-то я это уже слышала…

Моя смелость и застенчивость каким-то образом сочетались. Так, я стеснялась танцевать и не ходила на школьные дискотеки. А наши девчонки эти самые дискотеки ждали с нетерпением. И могла часами разговаривать о том, кто кому улыбнулся, кто кого пригласил на танец, кто в кого влюбился. Я же не понимала, как можно об этом разговаривать. Потому что своей влюблённостью в Лёшу мне ни с кем не хотелось делиться. Это было сокровенным.

Не участвовала я в школьных вечеринках и ещё по одной веской причине: мне было нечего одеть. Кроме школьной формы у меня наличествовали домашний халат, спортивный костюм, старый полинявший свитер и с трудом сшитые на уроке труда брюки. Так что, даже если бы я пожелала пойти на вечеринку, мне это было сделать не в чем.

Первое красивое платье мне купили на выпускной. Я долго смотрела на себя в зеркало. А когда пришла в школу, подруга удивлённо сказала:

— А ты красивая… И фигурка у тебя что надо…

И я впервые поймала на себе удивлённый и заинтересованный взгляд Лёши. Но этот взгляд запоздал: мы расставались. Все уезжали учиться в разные города. Практически все двадцать восемь человек из нашего «гвардейского» класса получили высшее образование. У нас был очень сильный класс. А «гвардейским» его называли потому, что девочек было только восемь человек, остальные мальчишки.

На прощание мы писали друг другу стихи в альбомы. Лёша написал мне:

У людей бывают слабости разные, Не ищи за их спинами крылышек. Помни, люди — вовсе не ангелы! У людей бывают ошибки! И чтобы не ушибиться больно, Столкнувшись с жизненной трудностью, Не витай в облаках — довольно, — Спустись на грешную землю!

Вот с таким пожеланием я и отправилась во взрослую жизнь — учиться в университете. В кармане — какие-то гроши. Я сказала маме, что ведь мне будут платить стипендию. Да если бы я и не надеялась на стипендию, то всё равно денег у мамы не было. И как-то так сложилось в наших с ней отношениях, что я всегда была как бы старше и сильнее, чем она. Она смотрела на меня снизу вверх, как на более сильного человека. И, видимо, считала, что я не пропаду.

Чемодана у меня не было, вместо него — старая авоська. Почти пустая. На мне — единственное хорошее платье. На ногах — какие-то старые босоножки. У меня не было многих самых нужных вещей: туфель, тёплой кофты. И ненужных тоже — косметики, например, и я не умела ею пользоваться. Без денег. Без родственников. Совсем одна в чужом городе. Сейчас, когда я вспоминаю прошлое, меня охватывает волна запоздалого страха. Это потому что я примеряю ситуацию на собственных детей.

Что было? Юность. Энтузиазм. Предчувствие чего-то необыкновенного: новой взрослой жизни. Успехов в учёбе. Я чувствовала себя как Д'Артаньян, приехавший в Париж. В кармане — пара грошей, но вызовет на дуэль любого, предположившего, что он не в состоянии купить Лувр.

Вступительные экзамены я сдала на одни пятёрки и поступила легко. Экзаменаторы спрашивали у меня уважительно, какую школу я окончила. В то время мой факультет стоял на втором месте в рейтинге университетских факультетов. Поступить было очень трудно. На первом месте — юридический факультет. Мои баллы позволяли мне пройти по конкурсу и на юридический. Экзамены совпадали.

И я, недолго думая, отправилась в деканат юридического факультета. В деканате сказали, что согласны взять меня к себе, но нужно подождать до завтра, чтобы подписал заявление декан, который в данный момент отсутствовал. А назавтра я уже не пошла в деканат, решив, что, видимо, не судьба, раз сразу не получилось.

Вообще, удивительные повороты бывают в нашей судьбе. Иногда вся жизнь принимает совершенно иное направление из-за пустяка.

Усталость

Дыхание перехватывает от усталости.

Учиться оказалось не так интересно, как я предполагала. После первой сессии нам сказали, чтобы мы не мнили себя переводчиками, потому что ими станут единицы. А большинство будет работать преподавателями в школах, училищах и техникумах. Хотя в дипломе у меня чёрным по белому написано: «Филолог. Переводчик» и лишь потом «Преподаватель иностранного языка».

На первом курсе было много занятий в лингафонном кабинете, потом всякие предметы типа теории перевода, зарубежной литературы, латынь, французский язык, ну и куча других. Из учёбы вспоминаются курсовые работы по зарубежной литературе. Особенно меня хвалили за курсовую по Эдгару По. Нужно было читать его стихи. Конечно, в оригинале. И анализировать, сопоставлять, раскрывать тему курсовой. Ещё вспоминаются уроки французского. Преподаватель благоволила ко мне, хотя мне трудно давалось произношение французского «р», язычок упорно не хотел вибрировать и произносить этот звук. Зато я правильно склоняла и спрягала, разбиралась во всех французских временах. И когда никто не мог ответить, француженка спрашивала меня.

Также делала я успехи в переводе, и наш заведующий кафедрой перевода нередко говорил во всеуслышание, что у меня незаурядный талант лингвиста и переводчика, что у меня есть чувство языка. И хорошо бы мне после окончания университета заняться переводом художественной литературы, так как я могу быть успешна на этом поприще.

Сейчас, когда я вспоминаю то время, оказывается, что в памяти лучше сохранились воспоминания о том, как я работала. А не о том, как училась. Может, потому, что это произвело на меня большее впечатление? Может, потому, что в то время передо мной стоял вопрос об элементарном выживании?

Оказалось, что совмещать учёбу на дневном отделении с работой не так просто.

А учиться на вечернем я не могла, потому что вечерникам не давали общежития. Домой возвращаться я не собиралась. Заочного отделения по моей специальности не было.

Я поработала на нескольких работах. Первой была работа на заводе на станках. Мы делали детали и получали деньги за количество сделанных деталей. Запомнилось, как старый мастер дал мне пятьдесят копеек и сказал:

— Сходи-ка, детка, пообедай, что-то ты неважно выглядишь.

Обед в заводской столовой был вкуснее, чем в университетской, но дороже. Поэтому там я побывала всего пару раз. Со мной работать устроилась моя новая подруга и соседка по комнате в общежитии, но она смогла проработать только неделю. Поранила на станке палец, который сильно разболелся, и уволилась. Через несколько месяцев я тоже ушла, потому что приходилось постоянно пропускать две пары из четырёх.

Сейчас, вспоминая то время, удивляюсь, как я, несовершеннолетняя, оказалась у станка. Видимо, как-то в обход правил. Потому что, где бы я ни работала, будучи студенткой, требовали только справку из деканата, что они не против подработки. Трудовую книжку не заводили. И, видимо, оформляли как ученицу. Может, вообще не оформляли?

Затем я устроилась работать в баню ночной уборщицей. Нужно было приходить на работу около десяти вечера. Заканчивала часа в два ночи. Потом меня ждала «прогулка» до общежития по ночному городу. Видимо, Господь уберегал меня от всевозможных приключений, потому что эти прогулки оканчивались всегда благополучно. Хотя мы постоянно слышали, что кого-то ограбили, раздели, изнасиловали. Университетское общежитие находилось недалеко от вокзала, и район был неспокойный.

Казалось бы, теперь можно совсем не пропускать занятий. Очень удобный график для учёбы: работаешь только ночью. К сожалению, я переоценила свои возможности, так как опять пропускала уроки. Теперь потому, что хотелось спать.

Директор бани, принимая меня на работу, спросил о возрасте. Вздохнул, услышав. И спел фальшиво: «Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном!» Отправил меня убирать самое лёгкое отделение — детское. Кроме него были женское и мужское отделения. Л в детском мылись мамочки с детьми, и оно считалось самым чистым.

Это достоинство обернулось для меня недостатком. Потому что директор взял меня на место пьющей уборщицы, которую он перевёл на туалеты. Она злобилась и поставила перед собой цель — выжить меня с работы. Выглядела она достаточно страшно: курящая, вечно пьяная, с синяком то под одним, то под другим глазом. Высокая, крупная, сорокалетняя женщина, она, конечно, рассчитывала на лёгкую победу. Но я была крепким орешком. Пьяных мне видеть уже приходилось. И достаточно близко. Как и слышать мат. Этим испугать меня было трудно.

Тогда в ход пошли козни. Моя соперница — уборщица стала приводить компанию своих пьяных друзей. Сторож пил с ними. Они прятали мою швабру, тряпки, вёдра. Раскидывали мусор после того, как я, убравшись, уходила домой. Это портило настроение и отнимало время. Директор вызвал меня и спросил, почему после уборки остался мусор. Я молчала, потому что с детства не любила жаловаться.

Всё-таки она меня выжила. Как-то раз, когда я мылась в душе, закончив уборку в жарком банном отделении, ко мне зашёл пьяный верзила, кавалер моей «приятельницы». Я начала визжать. А ответом мне был дружный пьяный смех всей её компании, устроившейся в раздевалке. На мой визг прибежала взрослая женщина, убиравшая женское отделение. Она стала ругать весёлую компанию, и верзила ушёл. Добрая женщина предложила мне обращаться к ней за помощью. И посоветовала пожаловаться директору.

Я поблагодарила. Оделась и пошла домой. Вышла из бани совершенно спокойной. Но когда шла по пустынной ночной улице, меня вдруг начала бить дрожь. И я зарыдала. От пережитого страха. От унижения. Что я им сделала? Ведь эта женщина годилась мне по возрасту в матери. А она и её компания издевались надо мной. Только потому, что я должна была работать и зарабатывать деньги. И разве это я была виновата в том, что её перевели на туалеты? Если бы не я, взяли бы кого-то другого…

Я шла и думала о нашей группе. О красавицах Ларисе и Наташе. Одна была генеральской дочкой, другая дочерью известного врача. Они меняли наряды каждый день. Думала о других девчонках, которые сейчас спали мирно в своих уютных девичьих кроватях. А я шла одна по ночному городу. И никому не было дела, вернусь ли я домой. И этот пьяный верзила мог справиться со мной как с младенцем. Я шла и рыдала от жалости к себе.

Сейчас я думаю, что мне нужно было пережить и это унижение, и эти слёзы, и эту острую жалость к себе. Для чего? Может быть, для того чтобы закалиться в трудностях? Чтобы научиться испытывать сочувствие к другим? Чувствовать чужую боль? Потому что благополучному человеку труднее почувствовать чужую боль. «Сытый голодного не разумеет»… Нет, не так… Лучше:

И нам сочувствие даётся Как нам даётся благодать… И опять безответная любовь Дыхание перехватывает от безответной любви.

Кроме Лёши из садика и Лёши из класса, любимых парней у меня не наблюдалось. А те два Лёши никогда и близко ко мне не подходили. Так что в общении с противоположным полом я была совершенно неопытна.

Но вот «пора пришла, она влюбилась…» Когда я работала в бане, то как-то пришла на работу пораньше. С тем чтобы пораньше и уйти. Оказалось, что сторож впустила своего друга, старика из соседнего с баней деревянного домика, помыться безплатно. Естественно, когда никого не было. А я тут как раз и явилась — не запылилась. Старик пришёл мыться не один, а со студентом, который снимал у него комнату.

Ничего не подозревая, я проскользнула мимо сторожихи, поднялась к себе и приступила к уборке. Когда вошла в отделение, то впала в состояние близкое к шоку: в моём детском отделении радостно намыливались два совершенно раздетых мужчины. Они обернулись на моё ойканье и тоже впали в состояние ступора. Полом схватили в руки тазики, чтобы прикрыться. А я, вся красная как свёкла, выбежала из отделения в раздевалку.

Так необычно началось моё знакомство с Володей. Ему было двадцать пять. Он успел отслужить в армии и теперь учился в медицинском институте. Необычность знакомства, что ли, вдохновила Володю? Уж я и не знаю… Только после этого на протяжении примерно двух недель он встречал меня ночью с работы, провожал до общежития. Я впервые почувствовала заботу и внимание.

Володя был умным, много знал и рассказывал. Он был очень обаятельным и казался совсем взрослым. И девичье сердце таяло. Я чувствовала себя как Золушка, которая наконец-то встретила своего принца.