Гори огнем

Ваша борьба бесполезна! Разве это допустимо, чтобы ваше начальство из упрямства все еще беспощадно гнало вас на верную смерть? Переходите к немцам, там вас ждет достойное обращение и пропитание!

«Хорошее обращение и пропитание… Ну-ну». — Гуляев облизнул пересохшие губы.

Эти листовки они сжигали. Кто-то оставлял у себя. Даже из его взвода оставил один парень.

Гуляев вспомнил, как нашел у него эту листовку на вечернем смотре. Пообещал не докладывать начальству. За это боец поделился с ним пайком.

Погиб потом, в конце мая.

Была еще и другая листовка, на ней было нарисовано, как немцы делятся с пленными красноармейцами хлебом и папиросами.

Гуляев посмотрел на вонючего Клауса. Его лицо опять облепили мухи.

«Будем соседями», — подумал он.

Тяжелели веки, закрывались глаза. «Может, так и умереть?»

Из забытья его вытащил чей-то хриплый голос.

— Это ж Гуляев! Живой! Уснул, наверное… Эй!

Он приоткрыл глаза.

Это шли парни из пятого взвода. Семеро. Ободранные, тощие, небритые. Они брели в сторону немецких позиций. Один из них держал над головой белое полотнище из обрезанного исподнего.

— Вы что? — пролепетал Гуляев. — Сдаваться?

Тот, что разбудил его голосом, хмуро кивнул.

Второй, как бы извиняясь, несмело сказал:

— Что еще делать, товарищ старший лейтенант. Вы с нами или как?

— Да ну вас на хер, — огрызнулся Гуляев.

Боец понимающе кивнул, и они двинулись дальше.

Гуляев взглянул на остатки смятой папиросы в траве.

И тут же, вздохнув, громко сказал:

— Стоять! Помогите подняться.

Его взяли под руки, помогли встать. ППШ поднимать не стал. Побрели вместе.

Через двадцать минут вдалеке зазвучали винтовочные хлопки.

Тот, что шел спереди, поднял высоко над головой белое полотнище и заорал что было сил:

— Нихт шиссен! Нихт шиссен!

В зелени деревьев замелькали люди в серой форме.

Приближалась немецкая речь.

И Гуляеву вдруг отчетливо показалось, что где-то это уже было.

Но где? Где и когда?

Точно было. Именно эти крики, этот лес, эти немцы, это белое полотнище, и вот он точно так же поднимает руки…

— Стоп-стоп, — забормотал он. — Ведь все это было. Было!

Он испуганно оглядывался, бойцы недоуменно смотрели на него.

— Ты это… Держись, — сказал кто-то рядом. — Теперь все закончится.

— Нет-нет, — он испуганно замотал головой, — все только начинается.

Ему хотелось опустить руки и побежать назад, сильно заколотилось сердце, он уже видел и слышал все это, и эти слова «держись», и этих немцев, которые уже держали их на прицеле, и этот крик «бросайте оружие»…

Все это уже произошло.

И это можно было изменить прямо сейчас.

Если бы не попросился с ними. Если бы ушел с Русановым.

Теперь поздно.

Он открыл глаза и увидел в бордовом свете потолок с роскошной белой лепниной. На стене висел охотничий гобелен.

Гуляев лежал на кровати в расстегнутом немецком кителе. Вдалеке играла музыка из патефона.

Дверь в комнату была распахнута.

Из коридора грохнул выстрел.

Гуляев подскочил на кровати, ничего не понимая: «Это сон? Что вообще случилось? Какой выстрел? Был Цвайгерт, и он стрелял… — Ощупал лоб. — Глупость какая-то. Была какая-то страшная церковь и говорящий червь, а потом Волховский фронт, и эти воспоминания казались такими реальными, будто все это произошло буквально только что, пару минут назад. А этот выстрел сейчас? Тоже показалось?»

Гуляев встал с кровати и пошел к открытой двери, застегивая на ходу китель. По коридору послышался топот каблуков.

Когда он вышел из комнаты, оказалось, что у противоположной двери столпились трое девушек. Одна из них заглянула внутрь и резко завизжала, прикрыв рот рукой. Из-за их спин он не мог видеть, что творится в комнате — только чьи-то грязные сапоги на кровати.

— Убили! — крикнула девица.

И обернулась на Гуляева с лицом, полным ужаса.

— Это он! — заверещала другая.

Наконец Гуляев смог увидеть, что творится в комнате.

На залитой кровью кровати лежал с простреленной головой Аксель Вебер, неприлично трезвый офицер.

* * *

Из письма Марии Гуляевой на фронт, июнь 1942 года

Дорогой Ванечка!

С марта ничего не пишешь. Мы очень переживаем. Новости с фронта поступают плохие, верим, что ты жив и сражаешься за нас с Лёшенькой.

С Лёшей все хорошо, переболел краснухой, очень переживала, но сейчас он здоров. Показываю ему твои фотокарточки.

Сама сейчас, в Ташкенте, много работаю, шью форму для армии. Все руки в мозолях, да и постарела за эти месяцы как на годы, шучу, что приедешь и не узнаешь, захочешь новую жену.

Вспоминаю сейчас наше знакомство, какой ты был милый и прекрасный, очень хочется снова увидеть тебя таким же. Но, боюсь, война сильно изменила тебя, как и меня, как и нас всех.

Помню, как мы хотели в кино, но заболела мама, а ты приехал к нам и накопал мешок картошки.

Хочу верить, что мы увидимся и снова будем счастливыми, как прошлым летом.

Сколько всего за год пережилось! И это переживется, милый.

Сражайся, пожалуйста, и возвращайся живым. Лёшенька ждет тебя, наверное, совсем не признает, спросит: «Что за дядька непонятный приехал?»

Все очень верим в тебя

Люблю, целую.

Маша.

Глава пятая

Когда гестаповцы вели скрученного Гуляева через бар, Фролова и Бурматова нигде не было; либо развлекались с девицами, не услышав выстрел, либо их тоже забрали. Гуляев ничего не соображал, все это казалось продолжением безумного сна.

— Это не я! — говорил он. — Господа, это не я, я лежал на кровати и потерял сознание. Цвайгерт! Ищите Цвайгерта! Он был здесь, у него был пистолет…

Гестаповцев было двое, один низкорослый и рябой, в клетчатом пиджаке, другой белобрысый и с маленькими свинячьими глазками, в одной рубахе. Алкоголем от них не пахло. Прибежав на второй этаж кабака и увидев происходящее, они без промедления приложили Гуляева лицом к стенке и защелкнули на его запястьях наручники.

— Дожили, — сказал рябой. — Русские наших в собственных кабаках стреляют. Пьянь чертова.

— Он еще и обнюхался своим носом свиным, — сказал белобрысый. — Что, дерьмо, совсем от рук отбился? На фронт обратно не хочешь?

— Послушайте меня… — попытался объяснить Гуляев.

И тут же получил кулаком в нос.

Брызнула кровь.

Вдалеке ревела сирена — владельцы заведения уже вызвали криминальную полицию.

На улице похолодало и стемнело, свет в городе почти нигде не горел, только рокотали в небе моторы истребителей, и фары полицейского «фольксвагена» выхватывали из темноты брусчатку дороги.

У машины уже стояли двое полицейских в двубортных шинелях и серых шако с коричневыми козырьками.

Следом приехала еще одна — из нее вышли четверо в гражданском, сразу пошли внутрь кабака.

Гуляева запихнули на заднее сиденье авто, где уже сидел хмурый седоволосый мужчина в бежевом пальто и в шляпе. Один из полицейских остался снаружи, и они долго спорили о чем-то с рябым гестаповцем.

Полицейский возмущался и показывал документы, рябой качал головой. Вздохнув, тот вернулся к машине и уселся на переднее кресло.

— Трогай, — сказал он водителю. — Гестапо хочет, чтобы им отдали.

Гуляев испуганно взглянул на седоволосого в пальто. Тот ничего не говорил.

— Я не понимаю, что произошло, — сказал Гуляев. Седоволосый промолчал.

Машина тронулась по ночной Принц-Альбрехтштрассе. Гуляев знал, что ехать недолго, отдел всего в квартале.

Страшно колотилось сердце, немели руки, опухал разбитый нос.

— Я действительно не понимаю, — лепетал Гуляев. — Я просто потерял сознание.

Полицейский, сидевший спереди, раздраженно ответил:

— Похрюкай!

До отдела ехали молча.

Гуляева заперли в одиночной камере, четыре на четыре метра, с железной скамейкой и без туалета. С потолка свисала слабо мерцающая лампочка с ржавым плафоном.

Наручники сняли, на запястьях остались красные полосы.

Когда закрылась дверь, Гуляев рухнул на скамейку и схватился руками за голову.

Опьянения как и не было вовсе.

«Что все это было, черт возьми, и чем все это закончится?» — подумал он и утер наконец кровь из носа, заливавшую губы.

В коридоре топали сапоги, лязгали тяжелые двери, кто-то пьяный пел по-итальянски.

Гуляев вспомнил: а ведь это оказался первый за месяц вечер, когда он лежал на мягкой пуховой кровати. До этого только однажды удалось, в гостях у милой барышни в Берлине. Барышня, правда, не осталась с ним, а ушла пить с офицерами. Зато хоть выспался на мягком.

Он вспоминал плен. Соломенные подстилки лагеря в Боровичах, который поначалу казался раем по сравнению с Волховским котлом, но на третий месяц отношение стало хуже, а еды меньше. Потом отправили под Витебск, еще два месяца, там уже были деревянные нары, но обращение — настоящий кромешный ад.