Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. Документальное исследование. Том 2

Он был моментально поставлен на место устроителями:

«Не все выступавшие коммунисты твердо усвоили себе необходимость для коммуниста честной критики и самокритики. Всеобщий отпор вызвало выступление аспиранта И. Лапицкого, который, лавируя и осторожно критикуя ученых не нашего университета, абсолютно ничего не сказал о недостатках научной и производственно-воспитательной работы своей кафедры»[182].

В заключение слово взяли члены партбюро факультета. Сперва – друг и единомышленник А. Г. Дементьева С. С. Деркач, а затем и секретарь партбюро Г. П. Бердников:

«БЕРДНИКОВ. Наше партийное собрание подтвердило, что вопросы, поднятые в газете “Культура и Жизнь”, являются не только политически актуальными, но и научно-актуальными.

Тов. Жданов говорил о том, что мы должны качественно представлять отличие нашей науки, методологии от буржуазной науки и методологии.

Вопрос о Веселовском – вопрос об основных принципах нашей методологии.

Приходится нам перестраивать всю нашу работу, т. к. речь идет о типе настоящего советского ученого. Наши ученые должны коренным образом пересматривать то, что идет от прошлого.

Статья показывает принципиальные позиции.

Почему мы до сего времени не выбили чуждое оружие из рук ученых? И на этот вопрос ответило наше собрание. Мы оказались несостоятельными в этом принципиальном вопросе. Критика и самокритика на этом собрании развернулась по-настоящему, чего у нас не было раньше. Партбюро не смогло повести коммунистов на борьбу за большевистские методы в литературоведении. Наша парторганизация должна занять твердые позиции о нашей науке.

Надо взять в руки аспирантуру, нужно знать, кто идет туда с V курса.

Товарищи, не нужно давать повода профессорам понять всю нашу работу как поход против них. Мы заинтересованы в том, чтобы эти люди, осознав свои ошибки, продолжали строить науку вместе с нами. Надо перед профессорами честно ставить вопросы, волнующие наше студенчество.

Надо создать общественное мнение на факультете, чтобы избавиться от молчальников, а также и от болтунов»[183].

Под занавес второго дня, перед голосованием за резолюцию, выступил Александр Григорьевич:

«ДЕМЕНТЬЕВ. Заключительное слово.

Теория стадиальности в литературоведении не нужна. Оба ее варианта, вариант Жирмунского и вариант Гуковского, неприемлемы. Жирмунский в своей последней работе об узбекском эпосе загубил хорошее начинание благодаря теории стадиальности, национальное своеобразие узбекского эпоса у него совершенно исчезло. Рассмотрение разнонациональных явлений как одинаковых на одной стадии прокладывает дорогу космополитизму. В варианте Гуковского смазывается классовая борьба в литературе. На одной стадии художественного сознания у Гуковского сближается Достоевский и Горький.

Неправильные высказывания в литературоведении связаны с явлениями апологии старого, имевшими место в некоторых произведениях художественной литературы в последнее время, и с пропагандой аполитизма, свободы от партии, правительства и советского государства. Примеры такой пропаганды – произведения Зощенко и Ахматовой. И Панова отдала в “Кружилихе” дань беспартийному искусству. Важнейшая опасность в науке сейчас – это объективизм, космополитизм, формализм. Если ученый не хочет заниматься идейным содержанием произведения, это значит, что он практически борется за чистое искусство против партийности в литературоведении.

Сейчас основная задача – развивать критику и самокритику на кафедрах и Ученом Совете. У нас хорошо научились праздновать юбилеи, а критике не научились. Имеет место преклонение перед знаниями, перед эрудицией, но кроме знаний нужна и методология.

Выступление Лапицкого показало, что он не научился еще по-настоящему критиковать. Нужно критиковать того, кто стоит рядом и является руководителем. Нужно было критиковать Еремина ‹…›.

Критика – дело хорошее. Но критиковать – не значит бить дубинкой по голове. Я вчера назвал вступление Шишмарева ахинеей, но его самого я так не назову. А. Соймонов говорит: “Веселовский, Азадовский – это всё ерунда”. Некоторые выступавшие проявили чрезмерную страстность. Мы, защищая партийность, стоим на самых принципиальных позициях, но от ученых мы не отказываемся и не будем их громить. Мы должны воспитывать наших ученых политически и методологически. Тот, кто будет противопоставлять себя линии партии, сам выйдет в тираж. Ученым мы должны противопоставлять не только методологию, но и факты, поэтому мы должны учиться.

Мы выступаем против эстетизма и формализма, но мы также против вульгарного социологизма.

Наше партсобрание показало, что у нас выросли кадры коммунистов. У нас коммунисты сильные, но несмелые. Надо быть смелее и смелее разоблачать искривления.

Коммунисты кафедр должны собираться и вырабатывать определенную линию поведения.

На Ученом совете мы должны показать, что мы можем делать политику на факультете»[184].

Приведем резолюцию – итоговый документ двухдневного партийного собрания:

«Заслушав и обсудив доклад т. Дементьева о статье в газете “Культура и жизнь” “Против буржуазного либерализма в литературоведении”, партийное собрание считает ее совершенно правильной и очень своевременной.

Александр Веселовский – принципиальный враг революционной демократии, характерный представитель буржуазно-либеральной академической науки – чужд и враждебен нам как тип ученого.

Созданный Веселовским метод изучения литературы диаметрально противоположен марксизму, т. к. рассматривает литературные явления вне их прямой зависимости от классовой борьбы, от уровня развития философских идей в обществе, от исторической действительности. Метод Веселовского сводит изучение литературы к анализу мертвых схем, к сличению неизменных кочующих мотивов, сюжетов и образов, игнорируя тем самым национальное конкретно-историческое содержание литературных произведений. Формализм и буржуазный космополитизм неотъемлемы от учения Веселовского.

Активное стремление ряда наших ученых оживить учение Веселовского представляет собой попытку навязать нашей науке принципы чуждого и враждебного нам буржуазного либерального литературоведения с присущими последнему космополитизмом, безыдейностью, культом чистой филологии.

Политический вред подобных попыток станет ясен, если учесть, что именно под этим флагом выступают сейчас ученые – представители американской и западной реакции, в интересах захватнических планов своих хозяев проводящие идею вненациональной, надклассовой, “чистой”, “мировой” науки.

Партийное собрание считает, что статья в «Культуре и жизни», глубоко вскрывающая методологическую и политическую сущность концепции Веселовского и попыток ее оживления, имеет огромное значение в борьбе за чистоту марксистско-ленинской методологии в литературоведении.

Партийное собрание отмечает, что во вредной попытке оживить учение Веселовского деятельное участие приняли ряд руководящих научных работников нашего факультета. Активными апологетами Веселовского выступили академик Шишмарев, зав. кафедрой романо-германской филологии, член-корреспондент Академии наук СССР, зав. кафедрой западноевропейских литератур проф[ессор] Жирмунский, директор Научно-исследовательского филологического института член-корреспондент Академии наук Алексеев, зав. кафедрой фольклора проф[ессор] Азадовский. А их соратниками неизбежно оказался ряд ученых, не изживших формализм, находящихся в плену чуждой нам методологии – проф[ессора] Эйхенбаум, Томашевский, Пропп, многие работы которых подверглись справедливой критике на страницах нашей печати. Аполитичность и объективизм ярко сказались и в книге А. Долинина о Достоевском, в которой идеализированы, прикрашены реакционные стороны творчества Достоевского. Апологетическое отношение к представителям дореволюционной буржуазной науки несомненно сильно еще среди научных работников, занимающихся фольклором, древней русской литературой, русским языком. Пережитки буржуазного либерализма, формализма и академического бесстрастия пагубно сказываются на развитии нашей науки, отрывают ее от задач современности, тормозят ее развитие, мешают правильному воспитанию молодых научных кадров и студентов.

Активная защита Веселовского рядом работников нашего факультета, а также наличие буржуазных пережитков в исследованиях и лекциях ряда работ ученых и отдельных кафедр стали возможны потому, что большевистская критика и самокритика не стали еще основой, стилем работы факультета, а коммунисты не заняли непримиримой позиции по отношению к апологетам Веселовского и различным проявлениям и пережиткам буржуазной идеологии. Половинчатую, двусмысленную позицию по отношению к Веселовскому занял коммунист профессор нашего факультета Плоткин. Коммунисты нашего факультета не сумели вскрыть политическую суть концепции Веселовского и выступлений ее защитников на дискуссии “О состоянии и задачах советского литературоведения”.

Коммунисты кафедры русского языка (Бархударов, Каратаева[185], Аверьянова[186]) не нашли в себе должной смелости для того, чтобы выступить с резкой критикой книги академика В. Виноградова “Русский язык”. Партийное бюро факультета, начав правильную практику критического обсуждения работы кафедр, не довело этой работы до конца и не направило коммунистов на борьбу за развитие боевого партийного литературоведения.

В партийной организации нашего факультета есть еще молчальники, которые предпочитают сохранять “добрые” отношения с учеными, боятся открыто выступать с нелицеприятной прямой большевистской критикой. Ярким примером является поведение коммунистов Реферовской[187], Шведе-Васильевой[188], М. В. Колобовой[189], которые на последнем заседании кафедры романо-германской филологии не выступили с критикой доклада акад[емика] Шишмарева, в котором последний пытался представить Веселовского и Чичерина основоположниками советской романо-германистики.

Исходя из этого, партийное собрание постановляет:

1. Потребовать от всех коммунистов активной, повседневной борьбы за партийность филологической науки против всех пережитков в ней буржуазной идеологии.

2. Партийному бюро направить работу факультета, его руководства, Ученого совета и всех кафедр:

а). На борьбу с порочными традициями школы Веселовского, формализма, либерального академизма, на борьбу с ложными представлениями о существовании надклассовой, наднациональной “чистой науки”;

б). На раскрытие литературоведами и фольклористами политического, философского и морального смысла и значения художественных произведений, чтобы шире и лучше использовать художественную литературу и фольклор для коммунистического воспитания нашего народа;

в). На более активную разработку важнейших вопросов теории литературы и марксистско-ленинской эстетики, истории советской литературы, проблем социалистического реализма и наследия великих представителей русской революционной демократии;

г). На борьбу за активное служение нашей науке задачам современного социалистического строительства, разработку актуальных научных проблем, непосредственную помощь советской школе;

д). На глубокую критику идеологического и научного распада, который характерен для современного буржуазного Запада и империалистической Америки, добиваясь выступления наших ученых по этим вопросам в печати.

3. В этих целях партийному бюро чаще практиковать отчеты кафедр, требуя от коммунистов решительной и смелой критики всех недостатков в работе кафедр, членами которых они являются, добиваться систематического контроля над спецкурсами, спецсеминарами и лекциями.

4. На ближайшем Ученом совете поставить доклад т. Дементьева о статье в “Культуре и жизни” “О буржуазном либерализме в литературоведении”. Предложить коммунистам Дементьеву, Бердникову, Деркачу, Спижарской, Хавину, Вулих, Западову[190], Лапицкому, Аверьяновой выступить на этом Ученом совете с решительной критикой апологетов Веселовского и тех ученых, которые не преодолели буржуазной идеологии в литературоведении.

5. В апреле м[еся]це провести обсуждение итогов философской дискуссии, на котором остро и глубоко поставить вопрос о тех выводах, которые должны сделать для себя филологи из этой дискуссии. Организацию обсуждения поручить т. т. Лашанской[191] и Хавину.

6. Поставить по курсам для студентов факультета доклады о значении статьи в “Культуре и жизни”. Поручить сделать эти доклады т. т. Дементьеву, Плоткину.

7. Поручить коммунистам т. т. Бархударову и Каратаевой сделать доклады для студентов об ошибках книги академика В. Виноградова “Русский язык”.

8. Поручить т. Соймонову выступить в газете “Ленинградский Университет” со статьей о пережитках буржуазного либерализма в фольклористике, дав в этой статье критику работ проф[ессоров] Проппа и Азадовского.

9. Редакции [факультетской стенгазеты] “Филолог” и курсовым стенным газетам осветить значение статьи в “Культуре и жизни” для развития нашей науки.

10. Для усиления партийного влияния на кафедрах [на] преподавательскую и аспирантскую группы организовать партийные группы на кафедрах (из числа преподавателей и аспирантов)»[192].

Партийному собранию на филологическом факультете придавалось такое значение, что информация о нем даже попала в новостную ленту ТАСС:

«Статья “Против буржуазного либерализма в литературоведении”, напечатанная в газете “Культура и жизнь”, нашла широкий отклик в ленинградских вузах. Этому вопросу было посвящено партийное собрание на факультете русского языка и литературы в Педагогическом институте имени Герцена. Вчера [30 марта] закончилось двухдневное собрание коммунистов филологического факультета Университета.

В прениях по докладу доцента А. Г. Дементьева выступили научные сотрудники, преподаватели, аспиранты и студенты, в том числе доценты А. Западов, П. Хавин, кандидаты филологических наук Г. Бердников, Н. Вулих. Выступавшие единодушно отмечали своевременность и важность вопросов, поставленных газетой “Культура и жизнь”. Практика педагогической и научной работы на факультете страдает серьезными недостатками, которые тормозят развитие литературоведческой науки, мешают правильному воспитанию студенчества.

Указывалось на особенное неблагополучие в области исследования и преподавания фольклора и древнерусской литературы. Говоря о фактах раболепного отношения к методу буржуазного литературоведения, к концепциям Веселовского, участники собрания подчеркивали необходимость шире развернуть критику и самокритику.

Коммунисты-филологи единодушно одобрили статью газеты “Культура и жизнь” и поставили перед собой задачу добиться искоренения имеющихся недостатков»[193].

Достойно упоминания то обстоятельство, что заведующий кафедрой русского языка, член-корреспондент АН СССР С. Г. Бархударов совершил невиданный для коммуниста поступок – он пошел на нарушение партийной дисциплины. Как впоследствии заявил парторг ЛГУ А. А. Андреев на общем собрании коммунистов ЛГУ 19 ноября 1948 г., «при обсуждении на факультете статьи газеты “Культура и жизнь” “Против буржуазного литературоведения” – зав. кафедрой коммунист Бархударов отказался выступить на собрании»[194].

Естественно, что для коммуниста такой поступок не мог пройти безнаказанным – 1 июня 1948 г. он написал заявление об уходе с поста заведующего кафедрой.

Ученые пушкинского дома: Осуждение, отречение, самобичевание

На следующий день после окончания университетского собрания за дело взялись ученые Академии наук:

«31 марта статья газеты “Культура и жизнь” была обсуждена на открытом заседании Ученого совета Института литературы Академии наук СССР. С докладом выступил заместитель директора института профессор Л. А. Плоткин. По докладу развернулись оживленные прения»[195].

Об этом мероприятии мы имеем возможность судить по сохранившейся стенограмме. Председательствовал на заседании Б. П. Городецкий. Выступавший с докладом профессор Л. А. Плоткин, при своем стремлении соответствовать линии партии, по сравнению с «проработчиками 1949‐го года» выглядел очень блекло[196]. Сделав необходимый экскурс в эволюцию вопроса, Лев Абрамович перешел к злободневной проблеме – угрозе космополитизма и буржуазной реакции, связав их с наукой о литературе:

«Если говорить о литературоведческом выражении этого космополитизма, то надо признать, что выражением его в литературоведении является методология и теория Веселовского и его школы компаративизма.

По сути своей теория и школа Веселовского космополитичны, потому что он исходит из представления о литературе, как абстрактном носителе идей, рождающихся не на национальной почве, а где-то в межнациональном пространстве. Эта теория космополитична, потому что не социальная практика, не классовые особенности, не историческая конкретность, с точки зрения этой школы, являются почвой для возникновения народного творчества, не книжная литература, а международное общение, где национальные особенности и национальные традиции совершенно стираются и вытравливаются.

Надо сказать, что школа Веселовского была бы покрыта пылью и сдана в архив историко-литературных знаний, если бы в конце 30‐х гг. не были предпринимаемы очень широкие и энергичные шаги для гальванизации этой школы. Создана была легенда о Веселовском, о том, что он органически связан с революционными демократами. Должен сказать, что немалую роль в создании этой легенды сыграл М. К. Азадовский. Была создана легенда о том, что Веселовский чуть ли ни стихийный марксист, что он без пяти минут марксист, что учиться у него нужно и нашему поколению, что он стоит у колыбели нашего литературоведения, и преклонение перед Веселовским было так велико, что даже Г. А. Гуковский, который сам заявил, что не так много читал Веселовского, счел необходимым заявить, что Веселовский – основоположник нашего литературоведения»[197].

«В. А. ДЕСНИЦКИЙ. Я начинаю первым покаяние. Всякое покаяние трудно, но в нем есть и хорошая сторона, потому что оно дает облегчение. Раньше я не мог выступить. Все мое участие в этой дискуссии – статья, появившаяся в 1938 г. Хотя, судя по печати, кой у кого должно было получиться впечатление, что статья написана чуть ли не теперь. Статья, как сказал Л. А. Плоткин, раскритикована. Но вот что в результате случилось: я, пожалуй, чуть ли не впервые в своей жизни оказался в очень почтенной компании академической, самой высшей марки учености, попал в компанию с Шишмаревым, Жирмунским и tutti quanti, и у меня возникает вопрос: правильно ли это и нужно ли это было меня раскритиковывать именно так? Хотя это может быть утомительно, и многим знакомо, но я позволю себе несколько мест прочитать из этой моей статьи по вопросу о Веселовском…»[198]

Завершал он свое выступление словами:

«Я сказал бы, что вопрос гораздо шире, чем простой перечень нас грешных. Вопрос идет о постановке вообще. Получается, что западноевропейская литература воспринимается как литература особо высокой цивилизации, которая стоит особняком, и на основе этой цивилизации и развертывается космополитизм. Это не намерение авторов. Это не их вина. Но факт остается фактом»[199].

Конечно, такое покаяние не устроило организаторов:

«Профессор В. А. Десницкий, указывая на то, что теория Веселовского враждебна марксизму, не дал, однако, четкой оценки своей ошибочной статьи о Веселовском. Собрание не было удовлетворено его выступлением. В специальном обращении к Ученому совету В. А. Десницкий признал свое выступление ошибочным»[200].

Следующий выступающий был прозорлив, понимая, что на кону стоит не только его карьера или будущее, но, может быть, его жизнь. Приведем выступление полностью:

«ЖИРМУНСКИЙ. Мне кажется, что мы все согласны с Л. А. Плоткиным, что статья в газете “Культура и жизнь” должна явиться для нас основополагающей, как и вся недавняя философская дискуссия и все решающие указания партии по вопросам науки, литературы и искусства.

Какое искусство нужно нашей великой эпохе? Не узко формалистическое, эстетически вычурное, понятное только узкому кругу специалистов, а искусство подлинно народное, проникнутое духом социалистической рациональности.

Какая наука нам нужна? Об этом сказал т. Сталин – наука, которая не отдаляется от народа, а готова служить народу добровольно и с охотой.

Какой должна быть наша советская литература? Она должна быть не академической в дурном смысле слова, не формалистической, отгораживающейся от жизни и ее требований, – наукой каждого, наукой для науки, она должна быть деловой, идейной, партийной в оценке явлений прошлого и настоящего. Современная литература должна служить идейным выражением читательской массы и прежде всего, конечно, молодежи, она должна помочь и писателю в его творческой работе. Вот почему марксистское литературоведение, как новый этап в развитии науки, в известном смысле, как говорил т. Жданов, продолжает традиции русской демократической критики, а отнюдь не русской буржуазной науки прошлого, буржуазно-либеральной или консервативно-реакционной.

Вот почему я считаю, что я и некоторые мои товарищи действительно совершили ошибку, когда мы сами ориентировались или ориентировали литературоведение к традициям университетской науки прошлого и в первую очередь на наследие Веселовского. Такое обращение к традициям либеральной науки прошлого приводило к сознательной или бессознательной идеализации этого прошлого, к юбилейной апологетике, а в ряде случаев к вольному или невольному повторению старых ошибок, особенно вредных в условиях нашего времени. Я имею, прежде всего, в виду либеральный космополитизм, казавшийся в прошлом многим наивным людям из нашей среды только невинной забавой абстрактной учености, но обернувшийся в демагогическом использовании американских империалистов в реальную угрозу свободе и национальной независимости всего мира. Поэтому и свою позицию в дискуссии о Веселовском я должен признать неправильной в политическом, а следовательно, и научном отношении.

Я хочу коснуться вопроса, который ближе всего мне – вопроса о компаративизме, о так называемой теории зависимости, вопроса, который вызвал к себе особенно настойчивое внимание нашей печати. Характерно множество имен, которые упоминались в нашей полемике, и разнообразие этих имен. Тут упоминались и П. И. Лебедев‐Полянский, и В. Ф. Шишмарев, и Эйхенбаум, и Томашевский, и Азадовский, и Мануйлов, и М. П. Алексеев и многие другие достаточно крупные литературоведы нашей страны. Это объясняется почти универсальным характером этой научной болезни. Я думаю, что этот вопрос тоже ясен. Наследие буржуазной науки прошлого мы не преодолели до конца. Мы не преодолели созданной буржуазным либеральным западничеством теории европоцентризма в исторических науках, той ложной теории, по которой будто бы вся история творилась на Западе, а Россия, русская наука и культура жили лишь отраженными лучами западной истории и западной культуры, тогда как на самом деле уже русская литература заняла передовое и влиятельное место в развитии мировой литературы.

Для меня ясна и методологическая сторона этого вопроса. Я считаю, что правильно указывается связь компаративизма с империализмом. Я хотел бы подчеркнуть общественную и политическую сторону этого вопроса, но она всем достаточно ясна: низкопоклонство перед Западом, отрицание самостоятельности русского национального развития, а в конечном счете тот буржуазный космополитизм, о котором мы говорили сегодня и будем говорить неоднократно. Сознательный или бессознательный? Конечно, в огромном большинстве случаев без всякого субъективного злого намерения, тем более политического. Но вопрос о намерениях, это – частное дело литераторов. Важны объективные результаты того, что они сделали. Я хочу привести конкретные примеры. Один пример, это наша “История западной литературы”. К американскому тому я мало причастен и отвечаю за него, главным образом, потому, что мое имя стоит в редакционном списке, но за английскую литературу в такой же мере, как и за французскую я считаю себя вполне ответственным, потому что фактически в отношении английской литературы был главным редактором этого издания, как и в отношении французской. “История западной литературы” – это замысел А. М. Горького, который в свое время дал поручение сделать эту работу для широких читательских народных масс, и тогда же с этой целью, когда он был директором нашего института, и был организован наш западный отдел. Теперь, когда я смотрю “Историю французской литературы” и “Историю английской литературы”, я должен сказать, что по отзывам печати, особенно о французской литературе, не было особенно острых, критических отзывов, которые особенно остро затрагивали бы существо, содержание этой книги. Но книга, может быть, не плохая, оказалась испорченной этими постоянными концовками каждой главы, обращенными в сторону западного влияния. А между тем, эти концовки не случайность. Мы имели, может быть, хорошее намерение, мы хотели указать на связь русского литературного развития и западного литературного развития, мы хотели повернуть западную литературу так, чтобы как-то было бы сказано о том, как она воспринималась, обобщалась и понималась в разное время русскими людьми, но мы сумели сделать это самым элементарным и неправильным способом, в результате которого оказалось, что все западные писатели, большие или малые, имеют целый хвост русских последователей, относительно оригинальности которых [необходимо] с этой точки зрения пересмотреть все подготовленные нами к печати тома французской литературы, испанской литературы, пересмотреть внимательно, критически, не считаясь, что того или иного автора обидим своим критическим отношением. Очень правильна точка зрения К. Н. Державина, который раньше, чем выпустить испанский том, считает необходимым показать этот том культурным работникам испанской компартии, чтобы знать, в какой степени этот том будет реально полезен или вреден.

Как на второй пример, хочу указать на мою книгу “Узбекский народный героический эпос”, написанную мной совместно т. Зарифовым. Книга по теме могла быть исключительно важной и нужной, потому что впервые освещает народное творчество одного из братских народов нашего Союза и содержит материалы до сих пор не исследованные и не напечатанные, которыми я располагал благодаря помощи соавтора по книге, лучшего из узбекских фольклористов, т. Зарифова, а между тем во многих местах книга несомненно испорчена этим компаративистским подходом, охотой за параллелями. Когда я говорю о коне Р… [Рустама], я должен сказать о всех богатырских конях мирового эпоса. Это может демонстрировать мою начитанность, но далеко не всегда идет на пользу книге, а иногда и во вред. Механические параллели, выхваченные из контекста, как правильно сказал проф[ессор] Гуковский, вряд ли могут раскрыть нам своеобразие художественного произведения, его идеологию и поэтический стиль. Эту критику я принимаю. Должен сказать, что в отношении книги об эпосе, которую пишу по пятилетнему плану АН СССР, мне нужно многое пересмотреть.

Я целиком согласен с В. А. Десницким относительно учебника. Я по этому вопросу говорил много и несколько лет. Недавно я выступал на собрании литературоведческих кафедр в Москве, созванном Министерством. Я считаю, что неправильным европоцентризмом является ограничение всеобщей литературы Зап[адной] Европой без включения литературы славянских стран и богатейшей литературы Востока, особенно нашей. Я полагаю по договоренности с журналом “Звезда” выступить со статьей, направленной против буржуазного европоцентризма в литературе и науке, что и сделаю, если намерение журнала по этому вопросу не изменилось.

Среди нас здесь присутствуют люди разных возрастов и поколений, разного научного и общественного опыта, и путь перестройки нашей науки для многих из нас субъективно сложен и нелегок. Было бы легкомысленно и нечестно замалчивать эти трудности и уверять себя и других, что мы уже перестроились и что завтра у нас уже все будет в науке благополучно. Речь идет о повседневной творческой научной работе, для которой наш Институт дает большие возможности. Речь идет о товарищеской критике и вместе с тем, я хотел бы подчеркнуть, о товарищеской помощи в повседневной работе.

Если мы действительно хотим, чтобы наша наука не оторвалась от народа, если искренне стремимся к тому, чтобы она добровольно и с охотой служила народу, то указания партии открывают перед нами единственно правильный путь»[201].

Профессор ЛГУ, сотрудник отдела западных литератур Пушкинского Дома А. А. Смирнов показал пример самокритики:

«…Скажем, В. М. Жирмунский, М. К. Азадовский и многие другие, и я в том числе, отлично сознавая, что Веселовский работал не на той базе, которая является единственной научной в нашем современном понимании, отлично понимая и сознавая, что, обладая до тонкости разработанной методикой исследования, он работал не тем методом, который мы считаем единственно научным, сознавая, что все его методологические обобщения, содержащие какие-то частицы, могущие быть использованными, они тем не менее шаткие, они неизбежно должны быть кривые в свете марксистско-ленинского литературоведения, тем не менее мы все их, эти работы рекомендовали студентам и их до известной степени пропагандировали, не учитывая, что этот критический подход не может быть проявлен в достаточной мере самими читателями, отсюда несомненное игнорирование вредного, антимарксистского воздействия, которое может наследие Веселовского оказывать на студентов, критиков, писателей, читателей, словом, на широкие слои советской интеллигенции. Это мы должны учесть полностью. Мы учтем это и поймем нашу задачу не так, как раньше, когда были голоса, говорившие, что надо идеи Веселовского, его концепции как-то подправить, улучшить, усовершенствовать. Наша советская наука должна создать другие теории, другие концепции вместо концепций Веселовского. Но я должен в заключение добавить, что если брать вообще проблему космополитических идей в русском и советском литературоведении, то конечно нужно несколько расширить наш кругозор, не ограничиваться одним именем А. Веселовского, не говоря о целом ряде других. В сущности, все крупные и видные сколько-нибудь литературоведы прошлого в России были заражены этим литературоведческим позитивизмом и буржуазным либеральным космополитизмом»[202].

За ним на трибуну вышла заведующая отделом древнерусской литературы:

«АДРИАНОВА-ПЕРЕТЦ. Мне хотелось бы, прежде всего, поделиться с товарищами теми некоторыми общими выводами, к которым я лично пришла, следя за всей этой, несколько месяцев длящейся, нашей дискуссией, а затем перейти к некоторым конкретным примерам.

За последний месяц из этой литературоведческой дискуссии стало видно, что в советском литературоведении далеко еще не осознана та серьезная ответственность, какую возлагает на нас задача служения народу, задача, которой должны быть подчинены и науки, и искусства, в особенности сейчас, имея в виду остроту переживаемого политического момента. Мы, и в этом самое главное, не можем еще все преодолеть навыков к спокойному, лишенному политического звучания исследованию историко-литературных фактов. Принципы подчиненности в литературе, а, следовательно, в литературоведении, все-таки еще далеко недостаточно направляют нашу работу. Вот главное, что мешает нам до сих пор сосредоточиться на двух основных темах, которые должны стоять перед нами. Это темы национального собирания и классового осмысления литературы. К этому прибавляется и критическое отношение наше к традициям буржуазного литературоведения. Попытка сделать верховными для советских литературоведов некоторые методологические приемы Веселовского принципиально не верна. Подход к вопросу о влиянии, особенно западном, недостаточно внимательное изучение современной литературы, все это не причины, а следствия серьезного неблагополучия в самом понимании задач литературоведения, как одной из общественных наук. В самом деле, если мы занимаемся вопросом главным образом о национальном своеобразии и классовом смысле литературы, то ни Веселовский, ни все буржуазное литературоведение нам совсем не нужно, потому что этими вопросами они не занимались.

Политическое бесстрастие уводит наше внимание от проблем первостепенной важности в то, что раньше называли маленький круг профессиональных интересов, заставляет ошибочно преувеличивать значение этих интересов и в конце концов приводит к тому, что мы, что называется, не видим из-за деревьев леса.

Вот те общие мысли, которые возникают у меня при рассмотрении этой литературоведческой дискуссии…»[203].

После Варвары Павловны выступил ученый секретарь института:

«Б. П. ГОРОДЕЦКИЙ. Л. А. Плоткин и выступавшие товарищи достаточно отчетливо поставили вопрос о политическом звучании подлинной проблемы о борьбе с методологией Веселовского. Следует подчеркнуть непосредственную связь этой проблемы с таким партийным актом, как постановление ЦК о журнале “Звезда” и “Ленинград”, с докладом А. А. Жданова, а также с постановлением о советской музыке. Перед нами не какая-то проблема, возникшая со всей остротой сегодня, перед нами цепь определенной политики партии, направленной в сторону развития нашей советской социалистической культуры. Проблема эта назрела уже давно…»[204].

Но вместо «большевистской критики», которая должна была сопровождать его выступление как члена ВКП(б), Борис Павлович начал критиковать москвича С. М. Бонди, а не докторов Пушкинского Дома. Для критики низкопоклонства среди коллег он избрал молодого кандидата наук Л. М. Лотман[205]:

«…Статья Кукулевич и Лотман. Я Кукулевич не знаю, но Лотман только что сходила со студенческой скамьи. Что же она пишет, ссылаясь на М. К. Азадовского и Б. В. Томашевского? Она проводит параллель между балладой Пушкина “Жених” и сказкой бр[атьев] Гримм “Разбойник-жених”, причем оговаривается, что поэт не говорил по-немецки, не владел свободно текстом, но прочесть текст сказки Гримм мог, и далее параллели, которые должны были показать несомненную связь баллады Пушкина со сказкой бр[атьев] Гримм…»[206]

То обстоятельство, что А. М. Кукулевич[207] погиб при обороне Ленинграда, мало заботило партбюро; но вот неспособность Б. П. Городецкого выступить против более авторитетных, нежели Л. М. Лотман, сотрудников института была поставлена ему на вид:

«Большинство высказываний участников собрания было проникнуто духом партийного отношения к задачам, которые поставила партия перед советскими литературоведами. С тем большим удивлением было встречено выступление литературоведа, коммуниста Б. П. Городецкого, сделавшего попытку уйти от принципиальной критики ошибок ученых, работающих в институте, и вместо этого занявшегося приведением цитат из книг, принадлежащих московским литературоведам»[208].

Член-корреспондент Академии наук СССР, профессор М. П. Алексеев критиковал лишь свою статью о Веселовском, а завершил речь так:

«…Вопрос, который мы сейчас разбираем, имеет глубокое значение для всех нас, особенно для тех, которые занимаются изучением западноевропейской литературы.

Статья газеты “Культура и Жизнь” поможет нам ликвидировать дальнейшие наши отклонения от правильной политической линии и, думаю, откроет в нашем литературном прошлом много нежелательных сторон. В этом смысле я думаю, что вопрос, который мы сейчас обсуждаем, имеет большое общественное и политическое значение. Здесь не приходится повторять того, что сказано моими предшественниками, я должен только заявить, что я вполне ясно понимаю, какие причины вызывают борьбу с космополитизмом и буржуазным литературоведением вообще, и считаю, что стремление, может быть, и с хорошим намерением как-то найти в нашем научном наследстве созвучные стороны литературоведению советской эпохи, является ошибочным. Задача наша заключается в том, чтобы создать такие труды, такие работы, которые могли бы сделать ненужным ссылки на литературоведение старого времени, которое по духу своему нашей эпохе должно быть чуждым. Эта задача сложная, но думаю, что каждый из нас приложит все силы, чтобы эту задачу выполнить»[209].

После этого на трибуну вышел хранитель рукописей А. С. Пушкина:

«Б. В. ТОМАШЕВСКИЙ. Здесь столько было сказано по интересующему нас вопросу, что трудно не повториться, и я рискую повториться. Наша дискуссия выходит за пределы обсуждения научного наследия А. Веселовского. Если бы вопрос ставился только в пределах А. Веселовского, то я не счел бы возможным выступить вследствие недостаточной компетенции. Дело идет о тех явлениях в литературе и науке, которые затрагивают не столько ее прошлое, сколько ее настоящее. Конечно, непосредственным поводом для того, о чем я буду говорить, послужило то, что имя мое так лестно для меня стало повторяться в печати с нелестными для меня эпитетами. Это заставляет меня взглянуть на пройденный мною путь в литературе и подвергнуть его некоторому пересмотру. При этом постараюсь не возвращаться к тому, что сказано моими критиками, и остановиться на том, что мне представляется наиболее существенным.

Мне никогда не приходилось высказываться по-настоящему по вопросу методологии литературоведения. Я предпочитал употреблять научные методы в практической разработке стоявших передо мной вопросов. Я не вменяю это в свое достоинство, так как это обусловлено эмпиризмом моих работ. Но такова моя научная биография. К изучению Пушкина я приступил в период, когда всех увлекала погоня за параллелями. С такой погони я начал свои наблюдения источников, считая себя по особым причинам дилетантом в науке и представляя делать научные выводы из моих наблюдений. Именно в этот период и сложились некоторые привычки, от которых не так легко было освободиться. Я не могу, я лишен основания жаловаться на ту или иную школу академической науки, потому что не бывал в этих школах. Я всегда занимался тем, что мне представлялось интересным. Нет необходимости излагать мою научную биографию, тем более что я не имею привычки перечитывать свои работы, да и вообще мемориальный стиль не уместен сегодня. Получилось так, что когда я вошел в науку профессионально, то у меня образовались методы, порочность которых я недостаточно осознавал. Я имею в виду следующее:

1) Я привык ориентироваться на старую науку и даже в самой полемике примерялся к тому кругу интересов, который был характерен для прошлого, а не для настоящего.

2) Всякое решение проблем допускалось мной, как корректив сложившейся в прошлом системы. Отсюда – приглушение принципиально нового, что выдвигалось жизнью.

3) Отчасти с этим связано и то, что существенные проблемы редко интерпретировались мною, в системе общих вопросов обходились молчанием ‹…›.

4) Отсюда неправильная расстановка акцентов, выпячивание несущественного и приглушение самого важного. Отсюда – впечатление отрыва от жизни.

Из сказанного вытекают и практические выводы, обязательность которых я на себя принимаю.

Но прежде я хотел бы сказать несколько слов, связанных с космополитизмом.

Из изложенного видно, что в моих работах присутствие этих фактов несомненно для работ ранних, да и в работах позднейших по старой привычке я отводил неимоверно много места вопросу международного обмена, отодвигая другое, более существенное.

Отсюда получилось впечатление, что я придаю не надлежащее значение фактам влияния и заимствования, и в этом виноват я сам. Я мог бы привести многочисленные примеры тому из своих работ, с которыми фигурировал в печати, но не считаю нужным обременять ваше внимание. Вместо этого я хотел бы высказать несколько своих соображений по данному вопросу, независимо от того, были ли они высказаны в прежних работах, или же находятся в противоречии с ними.

Прежде всего я должен сказать, что мы не должны замалчивать реальные факты. Международный обмен мы должны изучать, но должны соблюдать следующие условия:

1) Мы не должны считать за самоцель самое констатирование фактов литературного обмена и делать из накопления подобных фактов какую-то особую дисциплину.

2) Мы должны не забывать, что никакое заимствование не возможно, если в самом развитии национальной литературы не возникло предпосылки к освоению чужого опыта.

3) Не нужно забывать, что в процессе обмена ‹…› всякое заимствование есть переработка и приспособление к своим национальным нуждам.

4) Самый факт заимствования и подражания должен быть не только констатирован, но очень важно установить, кроме того, ограниченность влияния, его прогрессивность или реакционность.

Я считаю весьма печальной ту историко-литературную концепцию, которая игнорирует национальный фактор развития в литературе. Я считаю порочным построение схемы единого мирового процесса, считаю ложным всякое механическое перенесение из одной национальной среды в другую, и еще более ложной считаю такую концепцию, которая делит народы на низшие и высшие и считает, что низшие народы питаются объедками со стола высших.

Я могу сказать, что считаю борьбу с космополитизмом в литературоведении насущной задачей не только потому, что космополитизм в литературоведении заводит в тупик, но потому, что он служит силам мировой реакции»[210].

Профессор М. К. Азадовский попытался ответить:

«…Я отчетливо понимаю свою ошибку. Я слишком связал себя старыми традициями. Связать современную науку со старыми научными традициями, это значит забыть, что между нами и ими лежит Октябрь, это значит не понять, не выполнить того требования, о котором говорил выше. Я должен сказать, что этой задачи мы не выполнили и потому наша наука не стала органической частью Октябрьской революции. Это – крупная ошибка целого ряда ученых, это – крупная ошибка может быть целого поколения ученых. Это нужно отчетливо сказать.

Я думаю, что в свете моей основной мысли совершенно нет надобности касаться тех из отдельных положений в моих работах, равно как и тех неверных интерпретаций, которые были неоднократно в печати и которые звучали даже и сегодня. Но я хотел бы подчеркнуть, что нельзя совершенно нигилистически (это имело место в некоторых выступлениях), (не сегодня), относиться ко всей огромной работе советских фольклористов. Как-никак, а силами старого поколения ученых создано мощное течение в советской науке, создан отряд, довольно успешно противопоставляющий себя науке западноевропейской, как отряд советской фольклористики, как совершенно особого течения в мировой науке о фольклоре. И может быть, если присмотреться к тому, что пишут о наших работах в западноевропейской печати, в западноевропейской науке, то можно найти весьма интересные факты и важные факты, свидетельствующие о росте нашего влияния ‹…›.

Л. А. Плоткин подчеркнул то, что фольклористика является самым неблагополучным участком. Я уже подчеркнул то место, которое занимает советская фольклористика в мировой науке. Этого нельзя забывать, и нельзя сказать: здесь паиньки, а здесь бякишки. Есть целостный процесс. Если охарактеризовать целостный процесс, то Л. Плоткин, может быть, будет не прав. Действительно, на нашем участке очень неблагополучно. Основное неблагополучие в том, что фольклористы не имели возможности опереться на марксистско-ленинское наследие, как это имеет возможность сделать история литературы. В истории литературы для критиков и историков литературы есть классические труды. История литературы имеет в своем архиве такие исследования, как исследования Маркса и Энгельса об отдельных писателях и классическую работу Ленина о Толстом, и историкам литературы есть на чем строить свои материалы, а фольклористам приходилось часто ощупью идти, и поэтому процесс перестройки и перехода для нашего отряда был наиболее трудным. Братья Соколовы искренне верили в то, что, проповедуя теорию аристократического происхождения эпоса, они высказываются как марксисты. Компаративизм действительно захватил нашу науку, и хотя были отдельные исследователи, у которых не было никаких компаративистских работ, тем не менее почти каждый в своем исследовании, в своей методике привлечения различного материала, невольно повторяет эту методику. Поэтому процесс перестройки фольклористики наиболее трудный, наиболее ответственный и необходимый. Мы знаем, что нужно делать. Мне думается, что, засучив рукава, мы будем все вместе работать.

Я не буду перечислять конкретных работ, которые нужно сделать, но самое важное, это учитывать свое место в той борьбе, которая расколола весь мир на два лагеря, и не отрывать теоретических вопросов от повседневной борьбы. Это требование должно лечь в основу советской фольклористики»[211].

Последним из столпов филологической науки на трибуну поднялся профессор Б. М. Эйхенбаум. Он не мог, да и никогда не сможет перечеркнуть перед аудиторией своей научной биографии. Но он вынужден был сказать следующее:

«Б. М. ЭЙХЕНБАУМ. После статьи в газете “Культура и Жизнь” стало совершенно ясно, что вся дискуссия о Веселовском носила бесплодный характер, потому что мы не понимали основного смысла поднятого вопроса, т. е. политической сущности этого вопроса.

Вопрос в статье “Культура и Жизнь” поставлен настолько ясно, что теперь как-то странно, почему мы не поняли это сразу. Дело идет о задачах советского литературоведения в борьбе с западноевропейской идеологией, т. е. о нашей науке и ее жизненных принципах.

Наша беда, я говорю об ученых старшего поколения, наша беда, что за плечами у нас 30–40 лет работы, что и профессиональные академические навыки и привычки часто мешают нам вовремя оценить главную общественно-политическую сущность той или иной работы. В нашем общественном поведении до сих пор сказывается приобретенное нами в годы университетского обучения представление о чисто академической науке, главное местопребывание которой как будто бы находится где-то на Западе. Со многими подобными буржуазными традициями мы давно простились, но некоторые из них застряли, если не прямо в сознании, то на практике, что бывает хуже и вредней. То, чего нет в поле сознания, легко выпадает из его контроля и действует, как неосознанный, незамеченный пережиток. Такого рода профессиональные академические пережитки обнаруживаются иногда у нас. Мы не легко соглашаемся с теми, кто их обнаруживает, потому что склонны считать себя свободными от них. Однако эти пережитки несомненно у нас есть.

В свое время мы прошли школу западной ориентации как в политике, так и в науке. Западный парламентаризм, западная наука и философия – таковы были идеалы либеральной профессуры, у которой мы учились. После Октябрьской революции мы отошли от этих либеральных идеалов, но пережитки продолжают действовать, как это наблюдается и в других областях деятельности и поведения, а не только в литературоведческой.

У нас два пережитка: 1) чисто академическая наука, будто бы не зависящая от злобы дня, от жизненных потребностей времени, не имеющая в виду удовлетворять эти потребности; и 2) ориентация на Запад, где будто бы чистая наука существует и развивается.

Такова природа и происхождение многих наших научных пережитков и заблуждений, того, что справедливо называют нашим либерализмом и космополитизмом, низкопоклонством перед Западом. Хотя наши субъективные намерения и усилия направлены на создание нового советского литературоведения, свободного от этих пережитков, но объективно в наших рассуждениях часто встречаются такие пережитки. Но нашим читателям и критике нет дела до наших субъективных намерений.

Уже одно пристальное внимание к западным источникам при явном отсутствии столь же значительного внимания к национальным явлениям и русской культуре приводит ко всякого рода искажениям. Это сказалось в моих комментариях к изданию сочинений Лермонтова в 30‐х гг. Поставленный в необходимость говорить сжато, я дал сводку тех явлений, которые давал в прежних своих статьях, и не подумал о том, какой вид должен получиться из материала, таким образом изданного.

Эти пережитки сказались в моих позднейших работах о Толстом, в некоторых статьях и тезисах, неверно освещающих отношение Толстого к западным писателям и философам.

Такого рода ошибки связаны не только с пережитками традиционной западной ориентации, но и с теми пережитками, которые порождены вредным академизмом. Мы часто думаем до сих пор, что своими специальными работами обращаемся к узкому кругу специалистов, жрецов науки и позволяем не заботиться о том, какого рода общественные, политические и моральные выводы могут быть сделаны широкими кругами читателей, студентами и т. д. Это не для них, это не имеет отношения к политике, это – чисто академическая наука, не зависящая от политики. Это – грубая ошибка, в которой я был не раз повинен. Читатели и критика делают в подобных случаях соответствующие выводы, а иногда и несоответствующие выводы.

В заключение я хочу указать на то, что в своих работах, лекциях и выступлениях последних лет я иду по новому пути. Замкнутый круг вопросов современного западного литературоведения для нас потерял всякую привлекательность. Нужно усилить критику и разоблачение, ту работу, которую я начал несколько месяцев тому назад, когда я читал доклад о книге Симмонса[212]. В своей книге о Толстом, о которой я докладывал товарищам год тому назад, я старался уже изложить совсем не те вопросы, которые ставил в прежних книгах и статьях о Толстом. В центре моей книги стоят жизненные вопросы нашей современности.

Работы мои 20–30‐х гг., вплоть до войны, конечно, во многом не на правильном пути. Я это вполне понимаю и понимаю законность того осуждения, которое встречается в современной печати по отношению к некоторым из них. Я считаю, что обижаться на резкий тон статей, по меньшей мере, наивно. Речь идет о слишком важных вопросах, чтобы заниматься этими мелочами.

Мы должны заново продумать теоретические и идеологические основы литературоведения и преодолеть пережитки космополитизма, а вместо этого делаем другое, как бы считая свою область, свою науку каким-то академическим заповедником. Конечно, такого рода поворот сразу не дается; он требует усилий и труда и иногда для старших поколений мучительных исканий, но делать это нужно и нужно понять, что мы не хранители заповедника науки, а люди, призванные историей к организации новой жизни, нового общества и новой культуры»[213].

Вслед за выступлением Бориса Михайловича вышли те, кто должны были ставить диагнозы. Первым выступил организатор мероприятия:

«ДЕМЕНТЬЕВ. У меня два замечания. Одно по поводу выступления В. А. Десницкого. Я ожидал совершенно другого выступления и по тону, и по направлению, и по содержанию. В. А. Десницкий говорил, что он оказался случайно в компании апологетов Веселовского. Вряд ли это справедливо, что он никакого отношения к Веселовскому не имеет, но все равно. В. А. Десницкий требовал каких-то оговорок, чтобы они были сделаны в выступлениях и статьях по этому поводу. И напрасно он ссылался на целый ряд критических замечаний, которые сделал по адресу Веселовского в своей критической статье 38 г., потому что критические замечания были и в статьях В. М. Жирмунского, и если бы он захотел пойти по этому направлению, то мог бы наскрести и собрать много таких критических замечаний. Напрасно В. А. Десницкий требовал оговорки, что если заменить характеристику “великий ученый Веселовский” характеристикой “великий буржуазный ученый Веселовский”, то это спасло бы дело. Нет, не спасает дела такая оговорка, ибо все равно, как мы напишем “выдающийся ученый П. Н. Милюков” или “выдающийся буржуазный ученый П. Н. Милюков”. Но если делать такие оговорки по части В. А. Десницкого в статье “Культура и жизнь”, если развивать мысль, относящуюся к нему, то нужно было бы сказать, что объективный вред от его статьи о Веселовском был гораздо больше, чем, скажем, от статей других апологетов Веселовского. На него ссылались, его авторитетом пользовались. Обычно судят о человеке не по его намерениям, а по объективным результатам. Характерно, что В. Ф. Шишмарев в своей защите Веселовского ссылался не на кого иного, как на В. А. Десницкого, как на некий марксистский авторитет в этом вопросе. Книги читаются по всей стране, и, конечно, такие книги, как статья В. А. Десницкого, приносят большой вред. Вот почему меня выступление В. А. Десницкого не удовлетворило. Получается впечатление – вместо того, чтобы идти впереди перестраивающихся советских литературоведов, В. А. Десницкий оказывается в хвосте. Я скажу, что я искренне об этом жалею.

Второе замечание касается выступления Б. П. Городецкого. Мне представляется выступление это очень неудачным. Я думаю, что не так нужно разговаривать ученому-коммунисту со своими товарищами по работе, особенно тогда, когда сошлись для разговора по такому серьезному поводу.

Я думаю, что нельзя критиковать во всяком случае покойников[214] и Л. М. Лотман, которая была в то время юной студенткой, нельзя критиковать, а надо критиковать своих товарищей по работе, если ты их уважаешь и ценишь. В выступлении Б. П. Городецкого отсутствовала прямая, нелицеприятная критика ученых. Как будто бы их нельзя критиковать, как будто бы их можно обидеть, и это поведет ко всякого рода неприятностям. Нельзя вести разговор в таком тоне. Нельзя ослаблять критику разными анекдотами, которых можно набрать очень много, когда речь идет о коренных вопросах нашей науки, когда речь идет о том, чтобы сплотить всех наших литературоведов на борьбу с идеологической международной реакцией, на воспитание русского народа в духе советского патриотизма и коммунизма»[215].

Итог заседания Ученого совета подвел докладчик:

«ПЛОТКИН. Выступление А. Г. Дементьева, очень точное и правильное, в значительной степени облегчило мою задачу. Я постараюсь как можно короче подвести итоги той большой работы, которую мы проделали с вами.

Самое значительное из того, чего нам удалось добиться на сегодняшнем заседании Ученого совета, это то, что за очень долгие годы весь наш коллектив осознал со всей серьезностью и в подавляющем большинстве выступлений свою политическую ответственность, осознал со всей серьезностью негодность многого из того, что было сделано ранее, осознал необходимость, осознал, как выразился т. Жданов, “без подрессоривания” необходимость перестройки и критики. Должен сказать, что ряд выступлений, которые я слышал здесь, я слышал впервые. Я работаю в Институте 13‐й год и не разу не слыхал высказанную с таким чувством искренности и тревоги самооценку и самоосуждение, которые мы слыхали здесь в ряде выступлений. И это, конечно, является залогом того, что наши советские литературоведы и коллектив нашего Института, в котором работают хорошие советские люди, удачно справится со своими задачами, с очень нелегкими задачами.

Попытаюсь остановиться на некоторых выступлениях, в том порядке, как они были.

Я абсолютно согласен с т. Дементьевым, что выступление В. А. Десницкого было неудовлетворительным, неудовлетворительным потому, что В. А. Десницкий пытался все свести к оговоркам: вот такой-то абзац у него правильный, такой-то абзац тоже правильный и т. д., и все дело заключается в неверном призыве – учиться у Веселовского. Но если бы вся статья его была бы построена на критике компаративизма, как мог бы возникнуть этот неожиданный лозунг – учиться у Веселовского. Учиться можно у того, кто близок тебе, кто может тебя чем-нибудь обогатить. И я согласен с А. Г. Дементьевым, что недаром в своей очень странной статье В. Ф. Шишмарев нашел нужным противопоставить Кирпотину марксистский авторитет Десницкого.

В. А. Десницкому нужно было бы подумать о том, что он говорит. В литературе у него есть ученики и последователи, и очень часто среди молодежи существует представление: неправильно обижают, неправильно критикуют; он прав. ‹…›

Выступление В. М. Жирмунского мне показалось искренним и существенным. Он не пытался найти какие-нибудь амортизирующие абзацы и оговорки, а признал ошибочность того, что писал о Веселовском. В. М. Жирмунский сказал, что процесс перестройки сложен и в некоторых случаях мучителен для некоторых. Но мне хотелось бы указать, что в Москве на совещании один из наших работников подвергся резкой критике. Один из участников ленинградской делегации подал реплику, что он все-таки перестраивается, так как то, что было 15 лет тому назад, и то, что теперь, это – разные вещи. Но на это нам не безрезонно сказали: “Если такими темпами он будет перестраиваться, то перестроится через 90 лет”. Я предупреждаю всех нас от таких медленных темпов перестройки. Пока мы будем такими медленными темпами перестраивать науку, жизнь уйдет вперед и таким образом мы придем к зеноновской апории, из которой видно будет: не то движение вечно, не то за ним не угнаться, не то его совсем нет.

Вопрос перестройки, конечно, сложный вопрос, но не нужно усложнять его. Нужно думать о темпах перестройки, нужно помнить, что мы вошли в 31‐й год существования нашей страны, и темпы перестройки должны быть неизмеримо более быстрые, чем до сих пор.

Я не имею возражения против выступления А. А. Смирнова. Но меня поразили оговорки: “крупный, тонкий, оригинальный мыслитель”. Какой смысл имеют все эти замечания и оговорки? Мы говорим, что Веселовский, наш литературовед – злейший наш противник, что его школа враждебна нам, и в свете этого утверждения какое значение могут иметь все эти оговорки. Разве Милюков не был талантлив, но спорить о Веселовском все равно, что о Милюкове. Когда мы имеем дело с противником, то нужно говорить, что это наш противник, не нужно создавать системы компромиссов, которые сводят на нет большую работу по расчистке почвы.

В. П. Адрианова-Перетц говорила, что А. С. Орлов ненавидел Веселовского, а статью Данилова[216] посоветовал взять. А чем статья Данилова лучше Веселовского? Это если не финно-балтическое, то греко-римское разбазаривание русской культуры. Так что тут дело не в личной привязанности или антипатии, а дело в объективной ломке самого метода, и в этой связи я хотел бы сказать, что, несомненно, в некоторых отсталых кругах наших литературоведов будут попытки сориентировать от Веселовского к каким-нибудь другим деятелям русской литературной науки XIX в., скажем, к Буслаеву. Но чем Буслаев ближе нам, чем Веселовский? Я думаю, ничем, и в этом смысле ориентироваться мы должны не на Веселовского, Буслаева, Пыпина или Потебню, а на марксизм.

Я согласен с критикой т. Дементьевым выступления Б. П. Городецкого. В самом деле, мы имеем дело с очень серьезной проблемой, с острыми большими задачами и в такой период самым опасным является то, чтобы критику обложить ватой и сделать невесомой и безболезненной. Критика всегда должна быть немножко болезненной, иначе ее не почувствуют. И с этой точки зрения Б. П. Городецкий должен был выступить более остро, ибо неужели главная проблема нашей науки заключается в Якубовиче, Бонди и т. Лотман. Как пушкиновед, Б. П. Городецкий должен был сказать о работах Томашевского, Азадовского, М. П. Алексеева и о своих собственных, а вместо этого получается вот это самое “подрессоривание”, которое смягчает критику и делает ее, объективно говоря, неполезной.

Далее мне казалось искренним и по-настоящему серьезным и выступление Б. В. Томашевского, но давайте договаривать до конца, раз такой разговор. Б. В. несколько стилизовал свою фигуру: он не методолог и не теоретик литературы, он занимался литературной практикой… Но довольно значительный учебник с методологическими экскурсиями написал Б. В. Томашевский. Он был методологом. Эта методология была формалистической. Об этом нужно говорить. Нужно сказать, что мы критикуем не только Веселовского, и в том числе, и формализм. Б. В. Томашевский сделал бы полезное дело, если бы отрекся не только от конкретных ошибок, но и от конкретной методологии, которую он давно, но изучал.

М. К. Азадовский тоже говорил очень искренне и, конечно, ему, как и вообще нашим фольклористам, придется много подумать и поработать, но мне лично кажется, что у него слишком радужные представления о том, что наши советские фольклористы – боевой отряд. То, что пишут о нас зап[адно]европейские ученые и в зап[адно]– европейской литературе, это должно нас меньше интересовать, чем то, что пишут о нас внутри страны, а внутри страны пишут плохо. Недовольны нашей работой, критикуют нас и именно за то, что они, как сам М. К. Азадовский говорил, борются с нами, а мы не боремся или боремся плохо. Надо понять, что мы сталкиваемся и боремся с буржуазным миром буквально на всех участках. Если они нас и хвалят, то это иногда может быть подозрительно. Когда вышло постановление о музыке, что произошло в англо-американском мире? Можно было думать, что критика Прокофьева, Шостаковича, Хачатуряна и др. для них – национальное бедствие. Каждому из нас понятно, что им на Шостаковича, Прокофьева и др. наплевать, несомненно, что эти композиторы их волнуют также, как судьбы абиссинских негусов, но они пытаются на этом сыграть. Это не нужно забывать, и нужно бороться, а М. К. Азадовский сам признался, что мы не боремся, что наши фольклористы – не боевой отряд.

В наших работах нужно больше большевистской страстности проявлять. Наш советский читатель должен чувствовать, насколько мы идем с ним рука об руку и против чего идем. Вот если мы возьмем работу Лихачева о русских летописях. Некоторые утверждали, что Д. С. Лихачев идет по стопам Шахматова. Когда он прочитал, то схватился за голову: все время он старался отойти от Шахматова, думал, что он дает нечто новое, а в результате… Я не специалист по Шахматову, но когда я прочитал, то должен сказать, что от полемики, которая там ведется, может сложиться и такое впечатление и иное. Когда вы читаете ленинские работы, работы классиков марксизма, то всегда знаете, с кем автор борется и за что борется, а в наших работах эта полемика носит такой характер, что ни борьбы, ни традиционных линий не заметишь.

Б. М. Эйхенбаум говорил о том, что корни наших ошибок заключаются в том, что мы забываем о народе, что ориентируемся на круг избранных, что становимся зачастую теми гелертеровскими учеными худшего типа, о которых говорится в статье “Культура и жизнь”. Мы должны помнить, сказал т. Жданов, что мы, работники литературы, находимся на передовой линии огня, что каждое слово, о чем бы мы ни говорили, о древней русской летописи или о современном романе, это лишь оружие на пользу социализму или на помощь врагу. Когда мы поймем огромную политическую значимость всего, что делаем, тогда сможем сделать наших советских литературоведов своим боевым отрядом.

Процесс научной перестройки сложный и трудный, но выражаю твердую надежду, что наш коллектив, высококвалифицированный, политически и морально здоровый, дееспособный, с большими задачами, стоящими перед ним, справится с честью»[217].

После некоторой доработки голосованием была принята резолюция Ученого совета:

«1. Ученый совет Института литературы АН СССР полностью одобряет статью “Против буржуазного либерализма в литературоведении (по поводу дискуссии об А. Веселовском)”, напечатанную в газете “Культура и жизнь” (11 марта 1948 г.). Эта статья с подлинно большевистской принципиальностью и глубиной ставит вопрос о враждебной и чуждой марксизму буржуазно-либеральной концепции А. Веселовского. Газета правильно отмечает, что Веселовский является знаменем безыдейной либерально-объективистской науки. В современной международной обстановке, когда англо-американская реакция использует космополитизм как орудие своего влияния на культурную жизнь других народов, политическая вредность методологии Веселовского является особенно очевидной. Отсюда ясна необходимость решительного разоблачения школы Веселовского и ее эпигонов.

2. Вместо того, чтобы до конца и последовательно вскрыть реакционную сущность метода Веселовского, за последние годы некоторые научные сотрудники Института Литературы (чл[ен]-корр[еспондент] В. М. Жирмунский, чл[ен]-корр[еспондент] М. П. Алексеев, проф[ессор] М. К. Азадовский, проф[ессор] В. А. Десницкий и др.) пропагандировали взгляды Веселовского и стали его прямыми апологетами.

3. Ученый совет отмечает, что ошибочно выступал В. А. Мануйлов с защитой реакционных взглядов Веселовского на собрании ленинградских писателей; половинчатой и непоследовательной была критика Веселовского в статье проф[ессора] Л. А. Плоткина в “Литературной газете” – “Веселовский и его эпигоны”; непоследовательные и ошибочные суждения о Веселовском допущены проф[ессором] Б. С. Мейлахом.

4. Влияние Веселовского сказалось в некоторых работах литературоведов, стремившихся доказать зависимость русской литературы от иностранных образцов (например, в исследованиях проф[ессора] Б. М. Эйхенбаума о Льве Толстом и Лермонтове, проф[ессора] Б. В. Томашевского – о Пушкине, проф[ессора] М. К. Азадовского – о фольклоре, чл[ена]-корр[еспондента] В. П. Адриановой-Перетц – о древнерусском поэтическом стиле).

5. Ученый Совет считает, что ряд литературоведов, работающих в Институте, устранились от активной литературной борьбы и не приняли никакого участия в критике и разоблачении Веселовского и его апологетов, в этой связи признает недостаточно принципиальным выступление Б. П. Городецкого.

6. Отмечая, что в выступлениях тт. В. М. Жирмунского, Б. В. Томашевского, В. П. Адриановой-Перетц, Б. М. Эйхенбаума, М. К. Азадовского, М. П. Алексеева были признаны допущенные ими в ряде исследований ошибки, Ученый Совет вместе с тем признает выступление проф[ессора] В. А. Десницкого неудовлетворительным.

Ученый совет постановляет:

1. Беспощадно бороться со всякими проявлениями космополитизма и низкопоклонства в литературоведении.

2. Шире развернуть в Институте большевистскую критику и самокритику.

3. Систематически ставить на заседаниях Ученого Совета актуальные научные и научно-политические вопросы.

4. Дирекции Института обеспечить во всех секторах критику печатных и готовящихся к печати работ, решительно разоблачая всякие тенденции буржуазно-либеральной школы Веселовского и низкопоклонства перед иностранщиной. Особое внимание обратить на сборники “Русский фольклор”, “Русская литература на Западе”, “Историю французской литературы” и другие коллективные работы и монографии.

5. Продолжить и усилить практику проведения творческих дискуссий по отдельным проблемам истории и теории литературы.

6. Очередную теоретическую конференцию Института, посвященную работе Ленина “Материализм и эмпириокритицизм”, провести с учетом всей той проблематики, которая встает перед советским литературоведением в борьбе за чистоту марксистско-ленинской методологии.

7. В двухнедельный срок пересмотреть музейные экспозиции, а также проверить работу экскурсоводов и их теоретическую подготовку, приняв меры к ее постоянному повышению»[218].

Итог этого собрания лаконично описан О. М. Фрейденберг:

«…Было назначено заседание, посвященное “обсуждению” травли, на нашем филологическом факультете. Накануне прошло такое же “заседание” в Академии, в Институте литературы. Позорили всех профессоров литературы. Их вынуждали, под давлением политической кары, отрекаться от собственных взглядов и поносить самих себя. Одни, как Жирмунский, делали это “изящно” и лихо. Другие, как Эйхенбаум, старались уберечь себя от моральной наготы, и мужественно прикрывали стыд. Впрочем, он был в одиночестве. ‹…› Прочие делали, что от них требовалось.

Профессоров пытали самым страшным инструментом пытки – научной честью.

После окончания церемонии произошло два события, которые не вызвали, впрочем, никакого вниманья. Известный пушкинист профессор Томашевский, человек холодный, не старый еще, я бы сказала – еще и не пожилой, очень спокойный, колкого ума и без сантиментов, после моральной экзекуции вышел в коридор Академии и там упал в обморок. Фольклорист Азадовский, расслабленный и очень больной сердцем, потерял сознание на самом “заседании” и был вынесен»[219].

Но это было только начало.

Экзекуция на заседании ученого совета филологического факультета

Довольно подробно о нем запишет бесстрастная Ольга Михайловна Фрейденберг:

«1‐го апреля, в день “заседания” у нас, мне позвонил Еремин. Ряд профессоров, к которым принадлежал и он, заручался перед лишением достоинства поддержкой своих товарищей, а эта поддержка выражалась в том, что и они должны были идти на бесчестье добровольно. Еремин называл такую поруку “благоразумной согласованностью действий”. Он предлагал “разумно” отказаться “кое от чего” во имя отстаиванья основного. Но я не доверяла ему, как каждый из нас не доверяет друг другу. Это могла быть и провокация. Ни в одном человеке нельзя было быть уверенным, что он не тайный доносчик.

Его разочарованье было велико, когда он узнал, что я больна и не приеду. Все требовали от меня, чтоб я и больная приехала. Говорили, что никакая болезнь приниматься в расчет не будет. Наш декан [Р. А. Будагов] утверждал, что больных людей вообще не бывает, что болезни не существует иначе, как в воображении людей. Действительно, кроме меня, все больные прислали на эту экзекуцию официальные письма с извинениями и отреченьем. Это были те самые лица, которые проходили опозориванье накануне в Академии. Но их заставляли повторять самооплеванье по много раз, в различных учрежденьях, сегодня в одном, завтра в другом, устно и письменно, пока не добивали их и не приводили в состояние полного морального маразма, как в застенках, где так же, только физически, поступали с политическими заключенными.

Ужасно, рассказывали мне, было на филологическом факультете в этот вечер 1 апреля 1948 года. Сколько предшествовало этому телефонных звонков, сколько “сигнализировали” мне, предупреждали, нервно передавали слухи, подготовленья, вести – об этом и говорить нечего. Я оставалась инертной.

Все присутствовавшие на моральной этой экзекуции находились в состоянии тяжелой душевной тошноты. “Этого заседания, кто его пережил (говорили мне), забыть уже нельзя на всю жизнь”. Еремин и Пропп выступали так, что им “нельзя подать руки”. Они спустились, махнув на все, к самому дну. Лакейским, молящим тоном они сознавались во всем, чего не совершали. С мужественным достоинством отбивался Эйхенбаум. Но ко времени опубликованья отчета этого заседанья в прессе и его заставили прислать письмо с полным отказом от своей чести. Покаянно выступал Шишмарев. Впрочем, Веселовского, своего учителя и родственника, он не называл. Выйдя в перерыве в коридор, он подошел к группе товарищей и сказал:

– Ну, я сделал все, что мог. Одно еще осталось – но этого я сделать не в состоянии: отречься от Веселовского!

Однако он сделал в письменной форме и это. Что заставило его, старика с трясущейся головой и катетером, академика, честного и чистого человека, совершить этот позорный поступок?

Структура заседанья была такова: сначала выступил Дементьев с разносом всех присутствовавших, а те затем выступали друг за другом и бичевали сами себя. Ни один довод рассудка, ни одна мотивировка “за” не допускалась. Обстановка была грозная, карательная. Слова звучали, как орудия уничтоженья. Атмосфера была напряженная, накаленная, люди уничтожены и до последней грани подавлены.

В таких условиях даже советские люди не шли брат на брата. Каждый выступал за самого себя.

Единственное исключенье составили Морева (Вулих по мужу-профессору[220]) и… мой Тронский. Морева-Вулих действовала по наущению партийной организации, которую науськала она же сама. Тронский выступал доброхотно»[221].

Теперь обратимся к описанию этого мероприятия:

«Опубликованная 11 марта в газете “Культура и жизнь” статья “Против буржуазного либерализма в литературоведении” стала предметом оживленного обсуждения ряда факультетов вузов, студенчества, ученых-литературоведов, лингвистов. Обсуждению этой статьи было посвящено и расширенное заседание ученого совета филологического факультета Ленинградского университета.

За последние годы ряд руководящих научных работников филологического факультета выступал в роли активных апологетов Веселовского. Академик В. Ф. Шишмарев, член-корреспондент Академии наук В. М. Жирмунский, член-корреспондент Академии наук М. П. Алексеев, профессора М. К. Азадовский, В. А. Десницкий, Б. М. Эйхенбаум, Б. В. Томашевский, В. Я. Пропп в различной степени и в различных формах пропагандировали в своих работах чуждые советскому литературоведению взгляды, находились в плену враждебной нам методологии.

Все это лишний раз свидетельствует о живучести пережитков буржуазного либерализма, о формализме, академическом бесстрастии, которые самым пагубным образом сказываются на развитии советской науки, отрывают ее от задач современности, мешают правильному воспитанию студенчества и молодых научных кадров.

Выступивший с докладом на ученом совете филологического факультета доцент А. Г. Дементьев вскрыл вреднейший политический смысл попыток возродить преклонение перед Веселовским, причислить его к плеяде замечательных русских ученых.

Напомнив об отрицании Веселовским самобытности русской культуры, докладчик подчеркнул, что вся “деятельность” школы Веселовского – это проявление низкопоклонства перед иностранщиной, воспевание космополитизма в науке.

– Наши враги за рубежом, – говорит А. Г. Дементьев, – и в первую очередь прислужники американского империализма, ведут яростные атаки на нашу науку, ратуя за науку “чистую”, космополитическую. Эта проповедь космополитизма не что иное, как попытка американских реакционеров монополизировать науку, заставить нас под видом мнимой интернациональности сделать русскую и советскую культуру безнациональной, безродной. И в этих попытках Веселовский – активный союзник наших врагов, ибо его положения смыкаются с положениями западных и американских реакционеров от науки.

Докладчик подчеркивает, что Веселовский был враждебен деятельности и традициям революционной критики XIX века – Белинскому и Чернышевскому, что марксистское литературоведение складывалось в борьбе со школой Веселовского.

Докладчик признал ошибочной дискуссию о советском литературоведении, которая проходила на филологическом факультете в конце прошлого года. Вместо безоговорочного определения школы Веселовского как враждебной и несовместимой с марксистско-ленинским литературоведением, половинчатые и шаткие выступления допустили даже профессора-коммунисты.

Докладчик призывает неустанно бороться со всеми проявлениями буржуазных пережитков в литературоведении, подвергнуть решительной критике собственные ошибки и ошибки своих товарищей по работе.

– Мы не зачеркиваем заслуг наших ученых, – говорит тов. Дементьев. – Но советский ученый должен в самой резкой форме осудить тех, кто еще и сегодня не понимает всего вреда апологетов Веселовского, кто не желает признавать своих ошибок.

Доклад А. Г. Дементьева вызвал оживленные прения. Первым выступил профессор В. Я. Пропп»[222].

После Владимира Яковлевича на трибуну потянулась вереница профессоров: В. М. Жирмунский, Б. М. Эйхенбаум, А. С. Долинин, М. П. Алексеев… Тезисы своих выступлений они позднее представили в письменном виде для опубликования в университетской газете.

«Выступление акад[емика] В. Ф. Шишмарева не смогло полностью удовлетворить собравшихся. После того, как Ученый совет счел выступление В. Ф. Шишмарева неудовлетворительным, акад[емик] Шишмарев обратился к Ученому совету с письмом, в котором заявил:

Веселовский – “идеалист, ученый чуждый боевой советской науке. Вполне разделяя идеи статьи газеты “Культура и жизнь” о космополитизме, низкопоклонстве и необходимости решительной борьбы с буржуазной наукой, я считаю своим моральным долгом руководствоваться ими в своей работе. Этого требует от меня моя научная совесть и моя любовь к советской Родине”.

Проф[ессор] В. А. Десницкий и проф[ессор] М. К. Азадовский, не присутствовавшие на заседании по болезни, прислали Ученому совету письма. Проф[ессор] В. А. Десницкий признал ошибочным свое недостаточно самокритичное выступление при обсуждении статьи газеты “Культура и жизнь” в Институте литературы Академии наук СССР. Проф[ессор] В. А. Десницкий писал: “Мне следовало решительнее осудить мою чрезмерную деликатность в статье 1938 г. в отношении и самого Веселовского и его “наследников”, осудить также решительнее и мои дезориентирующие советы “учиться” у Веселовского. Мне, старому марксисту и врагу олимпийского спецификаторства в науке, следовало бы помнить, что всякая недоговоренность по принципиальным вопросам, терпимость к противнику может дать ему возможность использовать и эту недоговоренность и эту терпимость в нежелательном для меня и вредном для науки направлении. Об этом я забыл в 1938 г., недостаточно четко и решительно и вчера говорил об этом и искренне сожалею о допущенной мною ошибке”.

Проф[ессор] М. К. Азадовский, осуждая свою ориентацию на старую домарксистскую науку о литературе, так объясняет корни своих ошибок:

«В результате своих работ я пришел к выводу, что русская буржуазная, домарксистская наука о фольклоре неизмеримо выше по своему идейному уровню науки западноевропейской. Причину этого явления я видел в том, что русская фольклористика, основной фонд которой сложился в 60–70‐е годы, в той или иной степени отразила влияние революционно-демократической мысли, что она находилась всецело в ее орбите, – и с этих позиций я рассматривал деятельность и Веселовского, и Потебни, и Пыпина, и Тихонравова, и раннего Ключевского к других деятелей буржуазной науки. Однако, утверждая такой тезис, я упускал из виду другое и тем самым уводил науку на неправильный путь. Я не заметил, вернее – не сумел понять той борьбы, которая существовала и не могла не существовать в науке о фольклоре: борьбы буржуазной методологии с миросозерцанием революционной демократии. Неправильно было видеть пути развития науки в мирном сожительстве враждебных миросозерцаний и тем самым невольно окрашивать буржуазный либерализм в демократические и даже революционные тона. Нужно было задуматься над тем, что же представляют собою, по идейной сущности, основные тенденции буржуазной науки, вскрыть политическую функцию тех методов, которые были ею выработаны, проследить, куда, в конце концов, они неизбежно ведут. Оттого-то мною, как и рядом моих товарищей, был не понят подлинный смысл развернувшейся дискуссии о Веселовском.

Я отчетливо вижу теперь свою основную ошибку: я слишком связал себя старыми традициями… Связать современную советскую науку со старыми научными традициями значило забыть их качественное отличие, значило забыть, что между ними и нами стоит Великий Октябрь. Не понять этого, не понять самого главного – это значит объективно скатываться на рельсы буржуазного космополитизма, это значит не выполнить основной задачи, стоящей перед нами, – наша наука не стала органической частью Октябрьской революции. Методология марксизма-ленинизма оказывалась сплошь и рядом подмененной методологией буржуазной дореволюционной науки…

Мы должны всегда отчетливо сознавать и помнить, что развитие фольклористики, как и всякой другой гуманитарной дисциплины, неизбежно отражает борьбу классов в развитии общества, и поскольку мы выходим в своей деятельности за пределы национального материала и за пределы национального научного развития, мы тем более, с наибольшей остротой и с максимальной отчетливостью должны осознать и учесть свое место в той борьбе, которая расколола сейчас весь мир на два лагеря. Теоретические вопросы нельзя отрывать от повседневной борьбы, – это требование должно лечь в основу всей нашей дальнейшей деятельности».

Выступившие в прениях профессора Г. А. Гуковский, Г. А. Бялый, И. П. Еремин, С. Д. Кацнельсон, И. М. Тронский и другие говорили о необходимости сделать советское литературоведение живым, целеустремленным, партийным»[223].

Собственноручные письменные отречения некоторых профессоров были напечатаны в университетской многотиражке. Приведем эти тексты:

«Статья “Против буржуазного либерализма в литературоведении” имеет основополагающее значение для всей научной и педагогической работы советских литературоведов и должна рассматриваться в свете ряда других решающих указаний партии по вопросам науки, литературы и искусства.

Какая наука нужна нашей великой эпохе? Об этом сказал товарищ Сталин: наука, которая “не отгораживается от народа, а готова служить народу, готова передать народу все завоевания науки”, которая “обслуживает народ не по принуждению, а добровольно, с охотой”.

Каким должно быть советское литературоведение для того, чтобы с честью выполнить эту высокую задачу? Оно должно быть не “академическим” в дурном смысле слова, не объективистским и формалистическим, отгораживающимся от жизни и ее требований, не наукой кастовой, “наукой для науки”. Советское литературоведение должно быть боевым, идейным, партийным в оценке литературы прошлого и настоящего. Критический анализ произведений великих классиков современной литературы должен служить идейному вооружению читательских масс, прежде всего – нашей молодежи, должен помочь и писателю в его творческой практике.

Марксистско-ленинское литературоведение – качественно новый этап в развитии нашей науки, но своих предшественников в этом отношении оно справедливо видит в великих русских революционно-демократических критиках, а отнюдь не в филологической науке прошлого – буржуазно-либеральной или консервативно-реакционной.

Вот почему я считаю, что я и некоторые мои товарищи совершили ошибку, когда мы сами ориентировались или ориентировали советское литературоведение на традиции университетской филологической науки старого времени и прежде всего на наследие А. Веселовского.

Такое обращение к традициям либерально-буржуазной науки прошлого приводило к сознательной или бессознательной идеализации этого прошлого, к его апологетике, а в ряде случаев и к вольному или невольному повторению старых ошибок, особенно вредных в новых условиях нашего времени.

Я имею в виду прежде всего либерально-буржуазный космополитизм в науке, представляющийся (по крайней мере – в прошлом) политически близоруким людям только невинной забавой абстрактной учености, но обернувшейся в демагогическом использовании современных американских империалистов реальной угрозой свободе и национальной независимости народов всего мира.

Поэтому и свою позицию в дискуссии о Веселовском я должен признать неправильной в политическом, и следовательно – и в научном отношении.

Наши ошибки мы должны исправить в дальнейшей творческой научной работе, опираясь на товарищескую критику и самокритику. Для этого указания партии открывают перед нами единственно правильный путь.

Профессор В. М. Жирмунский»[224].

«Обсуждаемая статья представляется мне важнейшим документом, определяющим решающий этап в развитии нашей науки. Не случайно в ней речь идет о Веселовском. А. Веселовский был последним, еще не поверженным кумиром буржуазной дореволюционной науки. Этот кумир, самый крупный, а потому и самый опасный, пал, и пал окончательно. Никакие попытки реабилитировать его не спасут его от приговора, вынесенного над ним историей. Никаких компромиссов, ни малейших колебаний в его оценке, т. е. в оценке всей той науки, которую он представлял, отныне быть не может.

В этой связи каждому из нас необходимо определить свое отношение к истории нашей науки, уяснить себе положение нашей науки на сегодняшний день и произвести ревизию своей собственной исследовательской и преподавательской работы.

История науки не есть сумма имен и трудов, объединяемых в известные направления. История нашей науки есть история становления нашего национального и классового самосознания. Все то в науке, что способствовало выковыванию, иногда в мучительной и кровавой борьбе, этого сознания и всей нашей современной культуры, социальной, материальной и духовной, это наша наука. Все то, что не способствовало этому, – это наука нам чуждая и враждебная.

Приходится установить, что наша современная наука, я имею в виду главным образом фольклористику, отстает от общего подъема нашего социалистического строительства. Я об этом говорю с болью, но молчать об этом нельзя. Одна из причин этого состоит в том, что мы еще не до конца разделались со старой наукой. Традиция над нами довлеет и тянет нас вниз. Мы часто опираемся не на труды великих революционеров‐демократов и классиков марксистско-ленинско-сталинской науки, а на буржуазных ученых. В сходном положении находятся студенты. Марксистско-ленинская философия для них один предмет, история литературы – совершенно другой. В этом и в значительной степени повинна и кафедра основ марксизма-ленинизма.

Когда я писал и закончил свою последнюю книгу “Исторические корни волшебной сказки”, я был радостно убежден, что создал настоящий марксистский труд, т. к. я объясняю явления духовного порядка через социально-экономическую базу. Но в этом очень скоро пришлось разочароваться. В ней нет самого главного – в ней нет народа. Вопрос о народе, его идеологии, борьбе в ней даже не поставлен, хотя именно такой постановки требовали Белинский, Добролюбов, Горький, Ленин. Подобно мифологии, я обращаю сказку назад, в глубокое доисторическое прошлое. Подобно исторической школе, я игнорирую живой идейно-художественный организм сказки и вижу в ней только документ археологического порядка.

Я не считал себя компаративистом, но я объясняю русскую сказку через творчество других народов, стоявших на более ранних ступенях человеческой культуры. Отсюда вытекают обвинения моих критиков во вредном космополитизме, которые я никак не могу отвести. Все обвинения, предъявленные мне тов. Дементьевым, я признаю справедливыми.

Вывод отсюда может быть только один: надо, не покладая рук, работать дальше. Если мы окончательно и безоговорочно порвем с традицией, которая нас тянет вниз, мы создадим труды, достойные нашей великой эпохи.

Профессор В. Я. Пропп»[225].

«Последние обсуждения проблем литературоведения выходят за пределы оценки научного наследия Александра Веселовского. Дело идет о тех явлениях в литературной науке, которые затрагивают не столько ее прошлое, сколько ее настоящее.

Следует признать, что в работах многих из нас, особенно в старых работах, присутствуют недостатки, в некоторой мере типические; в решении новых проблем мы привыкли ориентироваться на старую академическую науку, подчас игнорируя запросы нашего времени: отсюда приглушение принципиально нового, что выдвигалось жизнью и что, в конечном счете, стимулировало постановку этих проблем. Частные проблемы редко интерпретировались в свете общих интересов. Идеологические основы всякого литературного явления затушевывались и заслонялись второстепенными вопросами художественной формы, что производило впечатление пропаганды принципа “искусство для искусства”. Все это приводило к камерности изучений, их кабинетности, отрыву от жизни.

Я полагаю, что впредь мы должны решительно отказаться от подобных методов работы, вызывавших справедливое недовольство.

Я считаю весьма печальной ту историко-литературную концепцию, которая игнорирует национальный фактор в развитии литературы, впрочем, как и культуры вообще. Я считаю порочным построение схем единого мирового процесса, считаю совершенно ложной идею механистического перенесения фактов литературы из одной среды в другую. Еще более ложной я считаю такую концепцию, которая делит народы на высшие и низшие, причем считает нормальным, что низшие народы питаются объедками со стола высших.

Этому я противопоставляю концепцию развития литературы под влиянием конкретных факторов, возникающих в пределах национальной исторической среды. Развитие литературы определяется не имманентными законами, независимыми от условий, места, времени и национальности, но всегда под влиянием реально сложившихся условий и потребностей социальной среды, создающей свою литературу.

Борьбу с космополитизмом в литературоведении я считаю насущной не только потому, что он заводит нас в тупик, но и потому, что служит силам мировой реакции.

Профессор Б. В. Томашевский»[226].

«Мои ошибки в работах о Достоевском квалифицируются как апологетика. Да, я должен сознаться, что в моем увлечении своей долголетней темой о нем я действительно стоял на неправильной позиции, я действительно говорил о его реакционной идеологии в слишком мягких тонах.

Его борьбу с революцией, начиная по крайней мере с “Записок из подполья”, я обычно отодвигал на второй план, выдвигая преимущественно положительные стороны его огромного таланта. Сказалось это особенно ярко в работе о “Братьях Карамазовых”, построенной главным образом на крайне ошибочном применении к оценке его творчества слов В. И. Ленина о Толстом из статьи “Лев Толстой как зеркало русской революции”. Эта работа, написанная 12 лет тому назад, нашла резкую критику в целом ряде отрицательных отзывов, с которыми я долго не соглашался, упорствуя в своей концепции.

Но время взяло свое. Борьба с моими оппонентами продолжалась, но уже не публично, а внутри меня, и я постепенно стал отступать, стал признавать, что я действительно искажал правду о Достоевском. Субъективно я был убежден, что в последней моей работе “В творческой лаборатории Достоевского” я уже стоял на правильной позиции. Но застарелая болезнь, очевидно, не так быстро излечивается – следы апологетики остались, и, судя по статьям в газете “Культура и жизнь” и в “Литературной газете”, очень и очень заметные.

Когда книга моя обсуждалась на кафедре, я еще упорствовал, замечания казались мне несправедливыми. И вновь потребовался довольно большой промежуток времени, правда, на этот раз уже не годы, а месяцы, чтобы понять целиком свои ошибки, что и в этой последней книге картина значительно искажена, концепция в основе своей неправильна. Борьба с революцией в “Подростке” была главной задачей Достоевского, и пронизывает она весь роман. Стать бы на такую точку зрения, и все факты, анализируемые в этой книге, получили бы совершенно иное освещение, чем то, которое я даю.

Да, ошибочной оказалась и эта книга, может быть не в такой мере, как работа о “Братьях Карамазовых”, но, по этому самому, еще более дезориентирующей по отношению к правильной оценке творчества Достоевского.

Сознание своих ошибок обязывает ко многому. В последнее время я сосредоточил свои научные интересы на теме о революционных демократах, в частности на творчестве Белинского и Герцена. Им и посвящается моя книга, над которой я сейчас работаю.

Профессор А. С. Долинин»[227].

«Статья в газете “Культура и жизнь” под заглавием “Против буржуазного либерализма в литературоведении” четко формулирует перед литературоведами их ближайшие насущные задачи: подвергать повседневной деловой и принципиальной критике все пережитки буржуазного либерализма, формализма, низкопоклонства перед иностранщиной, которые в той или иной форме сознательно или бессознательно проявляли себя как в их преподавательской деятельности, так и в их научных трудах. В особенности существенна эта задача для литературоведов, занимающихся изучением западноевропейских литератур.

Следует признать, что многие работники филологического факультета совершили в этом смысле немало ошибок. Эти ошибки являются в значительной степени результатом их некритического отношения к русскому дореволюционному литературоведению и, в частности, к трудам А. Веселовского.

Необходимо признать политически вредными традиции славословия по отношению к Веселовскому и ученым его школы, т. к. они прививали культ “чистой науки”, затушевывали, а порою и вовсе зачеркивали вопросы прямой зависимости литературы от исторической действительности, от классовой борьбы, от уровня развития философских идей в обществе.

В некритическом отношении к трудам Веселовского повинен и я. Считаю обязательным полностью пересмотреть свои прежние позиции и извлечь все необходимые выводы из статьи газеты “Культура и жизнь”.

Профессор М. П. Алексеев»[228].

«Опубликованная в газете “Культура и жизнь” статья “Против буржуазного либерализма в литературоведении” с полной ясностью показала, что у нас еще сильны пережитки буржуазного либерализма, формализма всех видов и оттенков низкопоклонства перед буржуазным Западом и его насквозь фальшивыми и вредоносными установками в области философии в науке.

Одна из наиболее враждебных нам идей, определяющих теорию и практику упадочного буржуазного искусства и искусствоведения, это – идея космополитизма, которая упраздняет понятие национальной культуры и тем самым противоположна идее интернационализма.

Тем решительнее следует нам бороться с попытками оживления этой идеи в советской науке. Между тем еще недавно многие из нас способствовали этому оживлению – когда, например, некоторыми профессорами филологического факультета ЛГУ, в том числе отчасти и мною, пропагандировалась концепция А. Веселовского.

Всякому должно быть ясно, что А. Веселовский является у нас проводником западно-буржуазных методов и тенденций в литературоведении, в том числе и идеи космополитизма. Старательно выискивая параллели и предлагаемые источники для произведений русской литературы, он обходил вопрос о художественном своеобразии русских произведений, о их особом идейном содержании, делающем их отражением именно русской и никакой другой конкретной исторической действительности, Веселовский подменивал значение сущности литературных явлений изучением их оболочки, тем самым открывая широкую дорогу для проникновения в литературоведение формализма.

Путь позитивиста и космополита Веселовского враждебный традициям наших революционных демократов, то есть пути советской науки. Вместо того, чтобы вызывать тени прошлого, нам чуждого и глубоко враждебного, мы должны строить новую истинную науку на твердой базе марксистско-ленинской теории, единственную науку, нужную для нашего народа.

Профессор А. А. Смирнов»[229].

«Статья в газете “Культура и жизнь” выяснила политическую сущность вопроса о Веселовском. Наша беда (в особенности ученых старшего поколения) в том, что профессионально-академические навыки часто мешают нам понять общественно-политическую сущность того или иного вопроса. Со многими традициями буржуазной науки мы давно простились, но некоторые из них застряли – если не в сознании, то на практике, что бывает вреднее: то, чего нет в поле сознания, легко ускользает от его контроля, т. е. от самокритики и действует как неосознанный пережиток.

У нас иногда сказываются два пережитка: представление о “чистой” академической науке, будто бы не зависящей от жизненных потребностей времени и существующей для специалистов, и ориентация на Запад, где эта наука будто бы существует. Такова природа многих наших ошибок и заблуждений – того, что теперь справедливо называют нашим “формализмом”, “либерализмом”, “космополитизмом”, “низкопоклонством перед Западом”. Хотя наши субъективные измерения направлены на создание нового, свободного от этих пережитков, советского литературоведения, но объективно (как это наблюдается и в других областях) пережитки сказываются. Таково происхождение и моих ошибок в работе о Лермонтове и Толстом.

Пристальное внимание к западным источникам при отсутствии столь же пристального внимания к особенностям русской жизни и культуры приводит к искажению перспективы. Вредный академизм выражается и в том, что мы иногда не думаем, какого рода морально-политические выводы из наших работ могут быть сделаны широким кругом читателей – педагогами, студентами и др. Нечего обижаться, если эти выводы оказываются направленными против нас. Мы должны сейчас понять глубже, чем понимали до сих пор, что не только как советские граждане, но и как советские ученые находимся в состоянии решительной идеологической борьбы с буржуазным Западом и что наша роль в этом деле чрезвычайно важна и ответственна. Это дело общее – дело жизни и будущего нашей страны.

Профессор Б. М. Эйхенбаум»[230].

Резолюция этого заседания Ученого совета признавала статью, ставящую жирный крест на А. Н. Веселовском, «совершенно правильной и весьма своевременной» и отмечала:

«Александр Веселовский – принципиальный враг революционной демократии, характерный представитель буржуазно-либеральной академической науки, чужд и враждебен нам как тип ученого.

Созданный Александром Веселовским метод изучения литературы диаметрально противоположен марксизму, так как рассматривает литературные явления вне их прямой зависимости от классовой борьбы, от уровня развития философских идей в обществе, от исторической действительности. Метод Веселовского сводит изучение литературы к анализу мертвых схем, к сличению неизменных кочующих мотивов, сюжетов и образов, игнорируя тем самым национальное и конкретное историческое содержание литературных произведений; формализм и буржуазный космополитизм неотъемлемы от учения Веселовского.

Активное стремление ряда ученых оживить учение Веселовского представляет собой попытку навязать нашей науке принципы чуждого и враждебного нам буржуазно-либерального литературоведения с присущим последнему космополитизмом, безыдейностью, культом чистой филологии.

Политический вред подобных попыток становится ясен, если учесть, что именно под этим флагом выступают сейчас ученые, представители американской и западной реакции, в интересах захватнических планов своих хозяев проводящие идею вненациональной, надклассовой, чистой мировой науки.

Ученый совет считает, что статья в “Культуре и жизни”, глубоко вскрывающая методологическую и политическую сущность концепции Веселовского и попыток ее оживления, имеет огромное значение в борьбе за чистоту марксистско-ленинской методологии в филологической науке.

Ученый совет отмечает, что во вредной попытке оживить учение Веселовского деятельное участие принял ряд руководящих научных работников нашего факультета. Активными апологетами Веселовского выступили: заведующий кафедрой романо-германской филологии акад[емик] В. Ф. Шишмарев, заведующий кафедрой западноевропейских литератур чл[ен]-корр[еспондент] Академии Наук СССР В. М. Жирмунский, директор Филологического научно-исследовательского института чл[ен]-корр[еспондент] АН СССР М. П. Алексеев, заведующий кафедрой фольклора проф[ессор] М. К. Азадовский, а их соратниками неизбежно оказался ряд ученых, не изживших до конца формализм, находящихся в плену пережитков чуждой нам методологии: проф[ессор] Б. М. Эйхенбаум, проф[ессор] Б. В. Томашевский, многие работы которых подвергались справедливой критике на страницах нашей печати. Серьезные методологические ошибки допущены в работах проф[ессора] О. М. Фрейденберг по истории античной филологии. Космополитическая методология пронизывает книгу проф[ессора] В. Я. Проппа “Исторические корни волшебной сказки”.

Аполитичность и объективизм ярко сказались в книге проф[ессора] А. С. Долинина, в которой идеализируются и прикрашиваются реакционные стороны творчества Достоевского.

Апологетическое отношение к представителям дореволюционной буржуазной на– уки и ее пережиткам сильно еще среди научных работников, занимающихся фольклором, древней русской литературой, русским языком и другими отраслями нашей науки.

Пережитки буржуазного либерализма, формализма и академического бесстрастия пагубно сказываются на развитии нашей науки, отрывают ее от задач современности, тормозят ее развитие, мешают правильному воспитанию студенчества и молодых научных кадров.

Активная защита Веселовского рядом работников нашего факультета, а также наличие буржуазных пережитков в исследованиях и лекциях ряда ученых и в практике работы наших кафедр стали возможными потому, что большевистская критика и самокритика не стали основой, стилем работы факультета, а Ученый совет, деканат и коллектив научных работников филфака не заняли непримиримой позиции по отношению к апологетам Веселовского и различным проявлениям и пережиткам буржуазной идеологии.

Участники дискуссии о “Состоянии и задачах советского литературоведения”, организованной и проведенной филологическим научно-исследовательским институтом, не сумели вскрыть политической сути концепции Веселовского и выступлений их защитников. Половинчатую, двусмысленную позицию по отношению к Веселовскому занял проф[ессор] Л. А. Плоткин.

Сотрудники кафедры русского языка во главе с заведующим кафедрой проф[ессором] С. Г. Бархударовым не нашли в себе должной смелости для того, чтобы выступить с резкой, принципиальной критикой книги акад[емика] В. Виноградова “Русский язык”.

Ученый совет с удовлетворением отмечает выступление акад[емика] Шишмарева, членов‐корреспондентов Академии Наук СССР проф[ессоров] М. П. Алексеева, В. М. Жирмунского, профессоров А. С. Долинина, И. П. Еремина, В. Я. Проппа, Б. М. Эйхенбаума, признавших справедливость критики, которой подверглись их работы в нашей печати, и высказавших стремление решительно перестроить свою научную работу в свете тех указаний, которые сделаны газетой “Культура и жизнь”.

Ученый совет ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Потребовать от деканата и дирекции института и кафедр повседневной борьбы за партийность филологической науки против всех пережитков в ней буржуазной идеологии.

2. Ученому совету, деканату факультета и дирекции института направлять работу института и кафедр:

а) На борьбу с порочными традициями школы Веселовского, формализма, либерального академизма, на борьбу с ложными представлениями о существовании надклассовой, наднациональной “чистой науки”;

б) На раскрытие литературоведами и фольклористами идейно-политического, философского и морального смысла и значения художественных произведений, чтобы шире и лучше использовать художественную литературу и фольклор для коммунистического воспитания нашего народа;

в) На более активную разработку важнейших вопросов теории литературы и марксистско-ленинской эстетики, истории советской литературы, проблем социалистического реализма и наследия великих представителей русской революционной демократии;

г) На борьбу за активное служение нашей науки современному социалистическому строительству, за разработку актуальных научных проблем, непосредственную помощь советской школе;

д) На глубокую критику идеологического и научного распада, который характерен для современного буржуазного Запада и империалистической Америки, способствуя выступлениям наших ученых по этим вопросам в печати.

3. Повседневно внедрять в работу кафедр и секторов нашего института критику и самокритику. Добиваться систематического товарищеского контроля над читаемыми лекциями, спецкурсами и постановкой семинарских занятий.

4. На кафедрах и секторах нашего института подвергнуть критическому обсуждению, в соответствии с указаниями “Культуры и жизни”, всю подготовляемую к печати научную продукцию института и отдельных научных работников филологического факультета, а также индивидуальные планы научно-исследовательских работ на 1948 г.

5. В апреле месяце с. г. провести обсуждение итогов философской дискуссии, на котором остро и глубоко поставить вопрос о тех выводах, которые должны сделать для себя филологи из этой дискуссии. Подготовку обсуждения поручить доцентам Лошанской и Хавину.

Ученые и общественность университета ждут от работников филологического факультета в ближайшее время решительной перестройки в своей теоретической и практической работе в борьбе за утверждение подлинного социалистического реализма, повседневной борьбы за партийность в области литературы и искусства, борьбы с порочными традициями школы Веселовского.

6. Провести среди студентов разъяснительную работу по статье в “Культуре и жизни”. Поручить декану факультета организовать доклады на эту тему для студентов I, II, III, IV и V курсов.

7. Поручить заведующему кафедрой русского языка проф[ессору] С. Г. Бархударову поставить доклады для студентов об ошибках книги акад[емика] В. Виноградова “Русский язык”»[231].

Организатор и руководитель кафедры классической филологии О. М. Фрейденберг смогла через несколько дней ознакомиться с ходом этого заседания:

«…Я получила стенограмму. С биением сердца читала я гнусную клевету официального политического невежды и его академических пособников. Вот что сказал обо мне Дементьев: “Я не являюсь специалистом, и область эта довольно трудная, – я имею в виду античную литературу, – но то, что писала, и то, что пишет до сих пор О. М. Фрейденберг, представляется мне не прогрессом в нашей литературной науке. Статьи ее непонятны и недоступны простому разумению. Но дело, конечно, не в этом, а в том, что, несомненно, эти статьи, эти работы тоже не свободны от космополитических объективистских пережитков”. Всякие научные аналогии были окрещены “космополитизмом”, термином, которому придавали страшное полицейское (“политическое”) значенье. ‹…›

Какими ничтожными кажутся эти “страшные” слова теперь, по прошествии трех месяцев! Что же останется от них в истории науки? Но в те дни каждое такое глупое слово было политическим, полицейским обвиненьем. Оно вонзалось в жизнь ученого, как отравленная стрела дикаря. Вулих оперировала частными разговорами (обычный метод доносчиков, пользовавшийся у нас почетом и признаньем).

Заседание привело всех присутствующих в состояние абсолютного угнетенья и морального страха. Люди расходились подавленные до самой последней степени. Казалось, начинается светопреставленье. Не только мыслить запрещалось, но нельзя было ничего высказывать. Перед каждым ученым стояла фигура карателя. Об Эйхенбауме и Лурье говорили, что еще день – и за ними приедет “черный ворон” (страшный карательный автомобиль). Молодые женщины из культурных семей, вроде Вулих, вопили в коридорах: “Чаго смотрят? Пора засадить их в НКВД!”»[232]

Позволим себе задержаться на личности старшего преподавателя кафедры классической филологии Наталии Васильевны Моревой-Вулих[233], которая, увы, не была чем-то особенным – она одна из очень, очень многих…

«…Вулих! У нее была одна студенческая статьишка. Эта рыба, кукла, человек холодной души абсолютно ко всему, кроме карьеры, безучастный ‹…›.

Наташа Вулих в том и заключалась, как личность, что она была холодна и ко мне, и к партийной организации, и к Тронскому [ее учителю]. Она усиленно наушничала и “поднимала” партийцев против кафедры, но по глупости и безучастию передавала все и предавала всех. Желая обелить себя в моих глазах, она рассказывала, как ее направлял Тронский и как, выслушав клевету против меня, недовольно сказал: “Бледновато”»[234].

Когда в 1988 г. в журнале «Звезда» появилась знаменитая статья К. М. Азадовского и Б. Ф. Егорова, в которой авторы всего лишь процитировали отрывок из газеты 1948 г. с выступлением Н. В. Вулих, в котором она подвергла критике «глубоко ошибочные и порочные методологические установки проф[ессора] О. Фрейденберг и некоторых других ученых кафедры»[235], то редакция получила письмо из города Сыктывкара. Оказалось, что Н. В. Вулих была профессором местного университета, доктором филологических наук… Она категорически опровергла упомянутый факт выступления против О. М. Фрейденберг и предложила свою версию событий, которую К. М. Азадовский и Б. Ф. Егоров поместили в качестве примечания во втором издании своей работы[236]. Как можно ныне видеть, Ольга Михайловна была иного мнения…

Раз уж речь о кафедре классической филологии, то уместно процитировать Еврипида:

УличенТы мертвою. Ты уничтожен ею.Перед ее судом что значат клятвы,Свидетели и вся шумиха слов?

Последствия описанной череды собраний казались ужасными:

«События ползли. Это шел политический смерч, который был ощутим и виден, страшен; остановить эту адскую работу тайной полиции, партии тож, никто не был властен. Удушающий газ был пущен Сталиным. Все завертелось и уже перестало быть видным; мы очутились внутри вихря.

Смятенье, волненье поднялось среди студентов. Профессора, которых искусственно канонизировали, были объявлены умственными преступниками. Все валилось»[237].

Согласно решению партийного собрания филологического факультета от 29–30 марта началось создание партгрупп на кафедрах:

«При кафедрах были созданы “партгруппы” с парторгом, который выполнял при заведующих кафедрами роль комиссаров. Этого еще не было в самые мрачные советские времена. В сущности, смешно, когда за границей говорят о каких-то “коммунистах”. Все так называемые “коммунисты” – агенты тайной карательной службы, а вовсе не члены какой-либо партии. Парторги кафедры должны быть фискалами при администраторе. Их функция заключается в “проверке”. Они имели неограниченные права, обязанности же заключались в слежке. К каждому заведующему кафедрой был отныне “прикреплен” личный охранник. Он следил, слушал и доносил»[238].

Кто стал парторгом кафедры классической филологии? Ответ очевиден:

«Вулих сделали, в виде награды за разоблачение меня, парторгом моей кафедры. Она сразу воспряла и наконец нашла себя. Имея за собой Тронского, молодая и эффектная, она взнеслась звездой на нашем небосклоне. Я получила в ее лице критика, биографа, начальника и сыщика. Мои отношения с Тронским давали трещину. Все, что я цементировала столько лет, распадалось. Кафедра вступала в период своего разложения.

Толстой прислал мне ласковое письмо, в котором глухо выражал свое сочувствие. Все ненавидели Вулих, и Тронский оказывался в моральной изоляции: Толстой и Лурье тайно гнушались им и перекидывались ко мне. Они были оба политически чисты»[239].

Если с такой силой шла травля профессорско-преподавательского состава, то чего уже было говорить о студентах. Обратимся опять к свидетельству Ольги Михайловны:

«На факультетах проходила жестокая чистка студентов. Она называлась “смотром студенческих сил” и ставила целью “помочь” и “улучшить” работу студентов.

Когда нужно было опорочить преподавателей, поднимали против них студенчество; но когда нужно было опорочить студентов, благоговейно привлекали преподавателей.

Сама я не была ни на одном смотре под предлогом болезни. Но мне передавали, что “смотр” проходили все курсы и группы в отдельности, при участии общественных организаций и преподавателей. Самый “смотр” заключался в том, что публично позорили каждого в отдельности студента, “встряхивая” его до основания. Юноша или девушка переживали сильное моральное потрясение. Через эту пытку проводили всю университетскую молодежь. Это был метод застращиванья и опустошенья»[240].

Естественно, что на фоне таких событий определялись и те студенты, кто будет вести за собой филологическую науку будущего – таковыми были и студенты русского отделения И. Соломыков[241] и В. Балахонов[242] (недаром впоследствии последний был назначен деканом филологического факультета): став недавно кандидатами в члены ВКП(б), они выполнили первое партийное поручение – выступили 21 апреля в университетской газете со статьей «Без руководства»[243], в которой отметили бездействие кафедры русской литературы и ее заведующего Г. А. Гуковского.

Дух А. Н. Веселовского был препарирован. Но устранить его физически оказалось непросто: как в Пушкинском Доме, так и в университете он стоял колоссом. Опасность была очевидна, и никто не дожидался знаменитого призыва «Убрать эту обезьяну!»; нужно было действовать самим.

О том, как справились с ним в Институте литературы Академии наук, пишут К. М. Азадовский и Б. Ф. Егоров:

«В Пушкинском Доме, однако, возникла известная коллизия, побудившая начальство всерьез задуматься над деликатным вопросом: как ликвидировать скульптурную пропаганду опозоренного академика? Дело в том, что в комнате перед входом в тогдашний читальный зал Рукописного отдела (ныне – комната за спиной вахтера, сидящего в вестибюле) располагалась грандиозная, почти до потолка, статуя А. Н. Веселовского; мраморный академик величественно восседал в мраморном же кресле. Каждый, кто направлялся в читальный зал, мог лицезреть поруганного ученого. Что делать? Убрать статую – но куда? Соседние помещения до тесноты заполнены книгами и рукописями. Перенести на чердак или хотя бы на второй этаж? Но перемещение многопудовой статуи через вестибюль наверх вызвало бы почти неразрешимые технические трудности. Разбить на куски? Однако памятник оценивался по акту в тысячи рублей. Наконец, придумали: закрыли статую парусиной и загородили высокими книжными шкафами, отодвинув их для этой цели от стен…»[244]

В университете, где академик покоился в пантеоне на «аллее славы», было несколько проще:

«Веселовский был снят с постамента, а сам цоколь, где стояла фигура с золотой и гордой надписью, был повернут лицевой стороной к стенке; на его пустой спине какой-то шутник написал карандашом “за низкопоклонство”»[245].

Возвышение Б. С. Мейлаха

Еще в октябре 1947 г. вышла в свет монография сотрудника Пушкинского Дома, председателя Пушкинской комиссии, профессора филологического факультета ЛГУ Бориса Соломоновича Мейлаха «Ленин и проблемы русской литературы конца XIX – начала ХХ вв.». Книга эта была подготовлена на материалах докторской диссертации с таким же названием, которую Б. С. Мейлах защитил в 1944 г. в Ташкенте, где он исполнял обязанности директора эвакуированного туда Пушкинского Дома. По-видимому, эта книга и писалась с расчетом выдвинуть ее на главную премию, а последовавшие события стали тому подтверждением. Уже 19 октября в «Ленинградской правде» была напечатана хвалебная рецензия И. И. Векслера[246], коллеги автора по Институту литературы, причем она была далеко не единственной.

Долгожданная новость пришла 2 апреля 1948 г. Вечерний выпуск «Последних известий» Ленинградского радио вечером сообщал:

«За книгу “Ленин и проблемы русской литературы конца 19 – начала 20‐го веков” Сталинской премии удостоен доктор филологических наук, заведующий отделом новой русской литературы Института литературы Академии наук СССР Борис Соломонович Мейлах.

– Присуждение Сталинских премий, – говорит профессор Мейлах, – не только подводит итог проделанной работе, но и определяет дальнейший творческий путь советских мастеров художественного слова. Основные идеи, которыми проникнуты произведения премированных авторов, – это идеи советского патриотизма.

Радостно отметить, что почетное звание Сталинских лауреатов получили представители многих национальностей Советского Союза. В числе новых лауреатов мы видим писателей, драматургов и поэтов Украины, Белоруссии, Таджикистана, Латвии, Эстонии и других республик.

Оправдать высокую награду каждый из нас должен усиленным творческим трудом. Я работаю сейчас над исследованием “Пушкин и его эпоха”. В новой книге мне хочется показать великого поэта, как гениального выразителя борьбы русского народа с темными силами реакции, за свободу и счастье»[247].

Такая награда ставила Бориса Соломоновича едва ли не во главу ленинградской науки о литературе, а лояльность требованиям идеологии еще с довоенных лет была его основным качеством[248]; кроме того, еще до получения Сталинской премии он был на хорошем счету – в 1947 г. Б. С. Мейлах оказался в числе участников философской дискуссии[249].

О присущем ему в тот период пафосе позволяет судить его выступление в университетской газете, озаглавленное «Быть достойным великой эпохи», в котором он представляет литературоведение новой формации:

«Присуждение Сталинских премий за литературоведческие работы свидетельствует о том, что литературоведение стало неотъемлемой, составной частью новой культуры. Литературоведческая книга обрела новый адрес – огромную аудиторию советских людей. Меня глубоко обрадовало то обстоятельство, что на мою книгу “Ленин и проблемы русской литературы” откликались дружескими письмами не только товарищи по специальности, но и так называемые “рядовые читатели”. У них книги вызывают живой интерес, – факт, который не может не оказать решительного влияния на характер наших работ.

Самой жизнью поставлен вопрос о новом типе литературоведческого исследования. Мы должны бороться за практическое воплощение в нашей науке традиций ленинизма, требующего сочетать высокий научный уровень работы с ценностью, доступностью, живостью изложения. Задача эта весьма сложная, но мы обязаны ее выполнить.

Последние годы я много размышлял над вопросами литературной теории. Я твердо убежден, что, только продвинувшись в области теории, мы сможем перестроить литературоведение. Нельзя без конца жевать готовые выражения. В наше время возникли новые проблемы, и мы должны решать их новыми методами. Синтез теории литературы, истории литературы, литературной критики – таков путь, завещанный нам передовой революционной наукой.

Основная тема, над которой я теперь работаю, – “Пушкин и его эпоха”. Я пытаюсь в своей новой книге показать Пушкина как наиболее полное воплощение своего времени, народа, отечества и как деятеля, силой своего гения опередившего время и связавшего два поколения революционной России. Эту книгу я пишу с радостным сознанием того, что литературоведение стало у нас частью общенародного, социалистического дела, что своим трудом мы, советские литературоведы, участвуем в великой борьбе за победу коммунизма»[250].

Пушкинский дом остается без директора

Так случилось, что первый серьезный оргвывод в отношении Института литературы АН СССР был сделан Провидением: 4 апреля 1948 г. в Москве умирает заместитель академика-секретаря Отделения литературы и языка Академии наук СССР, директор Института литературы академик Павел Иванович Лебедев‐Полянский. И хотя он, живя в Москве, не играл заметной роли в политической и научной жизни Ленинграда, он всегда прикрывал «тылы» Пушкинского Дома как в Президиуме Академии наук, Высшей аттестационной комиссии, так и в других инстанциях. Получение Б. С. Мейлахом Сталинской премии также не могло произойти без его деятельного участия.

«7 апреля в Институте литературы Академии наук СССР состоялось траурное заседание памяти скончавшегося академика П. И. Лебедева-Полянского.

Заседание открыл коротким вступительным словом проф[ессор] Б. П. Городецкий. ‹…› Доклад о жизни и деятельности П. И. Лебедева-Полянского как ученого сделала член-корреспондент Академии наук СССР В. П. Адрианова-Перетц. От имени партийной организации института выступил научный сотрудник Д. С. Бабкин. Воспоминаниями о П. И. Лебедеве-Полянском поделились профессора Г. А. Гуковский, М. К. Азадовский, А. А. Смирнов, Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбаум, докторант Б. В. Папковский»[251].

Смерть Павла Ивановича совершенно лишила Пушкинский Дом надежд на защиту в Москве. Теперь привыкший к надежным тылам Л. А. Плоткин, который после длительной паузы, 31 августа 1948 г., распоряжением Президиума АН СССР за подписью С. И. Вавилова и В. П. Никитина был назначен временно исполняющим обязанности директора[252], остался без привычной поддержки. Кроме того, под угрозой оказалась и сама деятельность Пушкинского Дома: как бы ревностно ни отстаивал Л. А. Плоткин линию партии в институте, с его пятым пунктом он никогда бы не был утвержден в ЦК ВКП(б) руководителем этого храма науки. А пока вопрос о кандидатуре нового директора оставался открытым, претендентов на этот пост становилось все меньше и меньше – идеологический шторм смывал одного за другим. Наиболее вероятным, после получения Сталинской премии, казался Б. С. Мейлах, но в его случае пятый пункт был также непреодолим.

В Ленинграде складывалась необычная ситуация: переход в Москву ректора А. А. Вознесенского, а затем последовавшая через три месяца смерть академика П. И. Лебедева-Полянского оставили ленинградскую филологию без всякого прикрытия. Этим обстоятельством вскоре сумели воспользоваться как в университете, так и в Пушкинском Доме.