Когда взрослеют сыновья

Когда взрослеют сыновья

КОГДА ВЗРОСЛЕЮТ СЫНОВЬЯ

Роман

I

АВГУСТОВСКОЕ УТРО

За какие-то минуты она потеряла все, чем так щедро была одарена. Звезды, еще полчаса назад украшавшие ее, потускнели, словно стертые от времени монеты. Луна, такая величавая и гордая, еще недавно пробивавшая путь сквозь любые облака, тоже померкла, слиняла, оставив в побледневшем небе свое отражение, свой двойник. И ночь, не выдержав таких утрат, съежилась, растеклась по ущельям, бросилась со скалы черным вороном, роняющим перья. А над ним со снежной вершины Акаро поднялся в небо белый голубь наступающего дня. И сразу же, словно приветствуя его, где-то закричал петух. Ему тотчас откликнулся второй, за ним третий. И вот уже вся округа огласилась петушиным пеньем. Петухи соперничали, заливались, старались перекричать друг друга. И не было в мире иных звуков, кроме этой голосистой переклички.

…Первой в ауле Струна проснулась старуха Аминат. Тихонько открыв дверь, чтобы никого не разбудить, она вышла на крыльцо. Ее выцветшие за долгую жизнь глаза, лишенные ресниц, обведенные красными кружками, как всегда, устремились к снежной шапке Акаро, откуда занимался рассвет. Она взяла с холодного серого камня медный кувшин, тусклый, еще не зажженный солнечными лучами, и, поливая из него то на одну, то на другую руку, привычно умылась. Затем, подняв сухие жилистые руки, почти беззвучно зашевелила губами:

— Добрый рассвет, храни землю, в которой покоится прах наших предков. Пошли людям радость. А если у кого горе, облегчи его. Отведи грозу от молочных колосьев. Не разрешай рекам разливаться и топить сады и бахчи, а руслам рек не дай соскучиться по воде. Не допусти, чтобы из этих рек враги наши пили воду, спасаясь от жажды. Пусть ночное небо всегда будет звездным, а дневное солнечным. И пусть мой внук — росток наш зеленый, початок наш сладенький, наша радость, надежда и опора — сдаст все экзамены на «хорошо» и «отлично». Всемогущий рассвет, белый день, сделайте так, чтобы учителя были добры к нему. Аминь!

Пока она бормотала свое обычное утреннее заклинание, вокруг стало совсем светло. Пора приниматься за каждодневные земные дела. Старуха привычно поставила на плечо кувшин и пошла к воротам.

Но не так-то легко хозяйке уйти из дома. Завидя ее, куры с кудахтаньем преградили ей дорогу. А черный петух с кроваво-красным гребнем прямо-таки наскакивал на нее, норовя клюнуть в подол.

— Вай, вай! Опять забыла с вечера закрыть дверь курятника. А если я не сделаю, то кто же еще сделает?!. Вай, Машид, заморочил ты мои старые мозги! Неужели не доживу до того дня, когда ты станешь известным рисовальщиком! Ишь ты, раскудахтались! И не выпустят ведь, не выпустят.

Аминат в растерянности остановилась посреди двора. С одной стороны, как уйти, не накормив кур? А с другой, куда деть кувшин? Не нести же его обратно в дом пустым. Всем известно, что это дурная примета. В конце концов после мучительных размышлений Аминат решила оставить кувшин тут же, посреди двора, а самой без кувшина вернуться в дом за зерном для кур. Вот и получится, что и волки сыты, и овцы целы. Придя к такому спасительному решению, Аминат, радуясь, что сумела перехитрить судьбу, опустила на землю кувшин и крадучись, чтобы все-таки не раздражать судьбу своей хитроумной выдумкой, поднялась на крыльцо.

Куры с квохтаньем бросились за ней.

— Пши! Пши! — отмахивалась от них Аминат. — Ну и базар!..

Наконец ей удалось зачерпнуть из мешка худое зерно, не годившееся ни для муки, ни для семян, и вынести его во двор к плоскому гладкому камню, где она всегда кормила кур.

— Ну что, проголодались, — проворчала она и выпустила из рук бледно-золотую струю.

«Тик, тик, тик!» — застучали клювы по камню.

«Дик, дик, дик!» — выделялся стук черного петуха.

— Вай, как хорошо живется этим курам! — вдруг от души позавидовала им Аминат. — И накормят, и напоят… Никаких тебе забот. Хотя как это — никаких забот? А яйца нести! А высиживать цыплят! Сиди на одном месте — ни отойти, ни сдвинуться… Да потом следи за своим выводком. Выходит, у каждого своя забота на этом свете. А как подрастут цыплята, мать уже их даже не узнает. Чудно́! Вот человечья мать, так та всю жизнь о своем ребенке печется. Чем дальше, тем больше. А внуки?.. Они еще слаще своих детей. Вай, мой Машид, пожалей старуху! Если ты провалишься на экзамене, не выдержит мое сердце. Хотя почему не выдержит? Это только так говорится. На самом-то деле и скала, наверное, не такая крепкая, как человек. Троих сыновей похоронила. Даже не знаю, кто в последний миг закрыл им глаза, кто бросил на их прах последнюю горсть земли. А четвертый сын хоть и живой, но вернулся домой слепым. Вай, аллах, почему ты поступил с ним так жестоко? Ну пусть бы отнял руку, пусть ногу, а то глаза… Зачем ты хотел, чтобы он перестал видеть белый свет, созданный тобой? Два его померкших глаза — это две раны в моем сердце. Вай, что я говорю! — спохватывается Аминат и оглядывается вокруг, словно боясь увидеть самого аллаха, подслушивающего ее слова. — Что я говорю, старая, — на всякий случай оправдывается она, — ведь могло быть и хуже. Вот у моей троюродной сестры Батины погибли все сыновья, а ведь четверых она выносила, выходила… Спасибо тебе, аллах, что вернулся мой младший живым да не стал он в поле обсевком, а равный среди равных, живой среди живых…

…Пока Аминат изливала душу самому аллаху да сыпала курам зерно, то есть делала сразу два дела — одно возвышенное, а другое земное, — новый день полностью вступил в свои права. Он позолотил цепи снежных вершин Акаро, он смягчил жемчужно-серый цвет неба, и вдруг, словно раскрывшийся поутру самый дерзкий лепесток, первый солнечный лучик стрельнул в облюбованную им крышу. А другой — спиралью обвился вокруг телевизионной антенны.

— Уже и солнце взошло! — ударила себя по коленям Аминат.

Но крик невестки снова остановил ее у ворот:

— Мать, ты что, опять к роднику собралась? У тебя же кран у самого очага… Ведь сама просила, чтобы провели воду в дом, а теперь…

Так упрекала молодая женщина старую. Но голос ее звучал ласково. Свесившись с крыльца, она торопливо застегивала на груди платье. Ее светлые, непривычные для горянки, волосы нежно золотило утреннее солнце. Оно уже захватило крыльцо, а ворота еще оставались в тени. И потому казалось, что даже солнце выбрало для своих ласкающих лучей молодость и стороной обходило старость.

Так они и стояли друг против друга — одна на солнце, а другая в тени, словно день, вступающий в силу, и день уходящий…

— Вай! — наконец опомнилась Аминат. — И что за утро сегодня. Так, видно, и не дадут мне выйти со двора. То куры взбунтовались, то невестка кладет камень поперек дороги. Зачем иду к роднику? А затем, что и орел не только добычи ради летает над горами! — Произнеся это изречение, Аминат гордо распахнула створку ворот и вышла на улицу.

Миновав крайнюю саклю аула, она помедлила у спуска к реке и, махнув рукой, пошла вниз по склону, как бывало в молодости, вместо того чтобы обойти его, — так делала она вот уже много лет. Мелкие камешки звонко скатывались вниз, резали ноги сквозь тонкие чувяки.

Но Аминат не чувствовала боли, потому что на душе ее было легко и ясно. Еще издали она заметила Умужат и Патасултан. Зажав между ног пустые кувшины, они оживленно тараторили.

Аминат заинтересовалась: о чем это они говорят? Ноги ее заработали еще быстрее. Чуть не кубарем скатилась она с горы.

— Здравствуйте, сестры! Пусть день ваш будет радостен и подарит охапку добра! — выдохнула она.

— Здравствуй, сестра Аминат, ты что, сегодня спала сном Шамай? — повернулась к ней Умужат, недовольная тем, что их беседу прервали. Всю жизнь она держала голову так прямо, что никого не удостаивала поворотом шеи. А если оборачивалась, то всем телом. Сейчас она намекала на то, что Аминат проспала и поздно пришла к роднику.

— Откуда мне, простой смертной, спать сном Шамай? Для этого мой муж должен работать в райкоме партии, — парировала Аминат, — а он, как известно…

— Уверяю вас, — перебила ее Патасултан, которой совсем неинтересно было слушать про мужа Аминат, — уверяю вас, что Шамай сейчас досматривает седьмой сон. И как это у нее не болят бока?

— Я, сестры, ей нисколько не завидую, — подхватила Аминат. — Она, если вдуматься, самый несчастный человек. Лишать себя такой благодати! — И Аминат, оглянувшись вокруг, словно видя все это впервые, а не девяносто первый год, всей грудью вдохнула свежий утренний воздух.

— Ах, до нее ли нам сейчас, сестра! Лучше скажите, есть ли какие вести из города? — спросила Патасултан.

При этих словах Аминат заволновалась. Ее маленькая головка, похожая на сухую тыкву на тонком стебле, забытую на бахче и перезимовавшую там, поворачивалась то к Умужат, то к Патасултан.

— И когда только все это кончится, — вздохнула она. — Другие хоть звонят, рассказывают, как идут экзамены. А наш сорвиголова…

— И наш молчит! — призналась Патасултан. — Давайте, сестры, посидим немножко, отдохнем…

И, словно под тяжестью забот о своих внуках, три старухи отошли в сторону и присели на плоский камень, уже чуть нагретый солнцем. Три медных кувшина, как три стройных блестящих витязя, выстроились у их ног.

— Вот уж и забыла, что хотела сказать, — пожаловалась Патасултан. — Что-то с головой творится… Будто моя мельница мелет чужую муку…

— Ты говорила про сон, — пришла ей на помощь Умужат.

— И верно… так вот, вижу я, будто мой Жамалудин летит как птица. Я кричу: «Жамалудин! Вернись! Опустись на землю, ты же разобьешься». А он, сестры, только смеется и, представьте, поднимается все выше и выше.

— Какой хороший сон, — не без зависти выдохнула Аминат. — Когда я была беременна своим первым, Алибулатом, я тоже видела во сне, будто мой муж Байсунгур летал. Иншааллах! Вот увидишь, он поступит.

— А вот я не вижу никаких снов, потому что вообще не сплю, — сообщила Умужат. — Неужели моя внучка, моя Мугминат, может провалиться? Ведь она так мечтает стать агрономом. «Бабушка, — говорит она, — когда я кончу институт, я все эти горы покрою виноградниками…»

— Если бы вы только видели, как мой Машид рисует! И все меня! То как раскатываю тесто, чтобы приготовить чуду с творогом. То на крыльце шепчу свое утреннее заклинание! Даже нарисовал всех нас у родника. И как мы стоим, а кувшины у ног лежат и горлышки друг к дружке повернули, словно шепчутся! Да так похоже! И когда только он нас подглядел, окаянный! А как он нарисовал эту гору! Если поставить их рядом, ни за что не разберешь, какая нарисованная, а какая настоящая. Неужели, сестры, мой внук не поступит?!

— Твой-то поступит! Он и гору просверлит, и море укротит. А вот наш Жамалудин… Вы же знаете, какой он робкий… Все знает, а товар лицом показать не может. Сидит и молчит, словно язык проглотил. «Бабушка, — сказал он мне уезжая, — вот выучусь и первой тебе вставлю новые зубы. А потом всем другим старикам и старухам — и всем бесплатно. Вечерами буду ставить, после работы, а всех сделаю молодыми и красивыми…» — Тут голос у нее сорвался, и Патасултан всхлипнула.

Но вдруг Умужат, сидевшая, как всегда, прямо, словно аршин проглотила, повернулась всем телом в сторону аула и закричала:

— Сестры! Вы ничего не видите? Это же сюда бежит Омарчик!

— Вуя! — Старухи с живостью повскакали с камня и бросились навстречу бегущему мальчику.

— Неужели новости? Дай аллах, чтобы хорошие! — задыхаясь, проговорила Аминат.

— Ой, огненная молния прошла по моему телу! — воскликнула Патасултан.

— Говори скорее! — еще издали закричала Умужат Омару.

— Наша Мугминат приехала! — громко сообщил Омар.

И горы тотчас подхватили: Мугмина-ат приеха-ала!

Наконец Омар здесь, рядом… Но что это? Почему он не смотрит на них? Почему опускает свою бритую голову?

— Вабабай! Неужели двойка? — прошептала Умужат и без сил опустилась на землю.

— Двойка! — подтвердил Омар.

— Вай! Вай! Говоришь, двойка! — вскинулась Аминат. — А моего Машида она не видела?

— Тоже приехал! — сообщил Омар. — Учитель велел ему нарисовать глиняную вазу.

— И что же? — Аминат так и впилась глазами в Омара.

— Бабушка Аминат, — взмолился Омар, — он нарисовал очень красиво, честное слово, но учитель… учитель… — Голос у Омара задрожал. — Учитель все равно поставил ему двойку. Потому что, он сказал, Машид не умеет рисовать тень от кувшина.

— Сестры! Вы слышали, сестры?! — Аминат покачнулась и раскинула руки, словно не зная, за что ухватиться, чтобы не упасть. — Он нарисовал кувшин, мой мальчик, он очень хорошо нарисовал кувшин, а с него потребовали какую-то тень! Неужели он не сообразил сказать учителю, что не всегда от кувшина падает тень, что это зависит от солнца?

Патасултан, обескураженная такими печальными новостями, подавленно стояла в стороне, боясь узнать жестокую правду и о своем внуке. Но наконец она не выдержала.

— А о моем Жамалудине она ничего не сказала? — спросила она с опаской.

— Сказала, — всхлипнул Омарчик, — она сказала, что у него все… пятерки. Остался еще один, последний экзамен.

— Аллах! — благодарно выдохнула Патасултан и простерла руки к небу.

На лице Аминат отражалась ожесточенная борьба страстей.

— Клянусь, сестры, — наконец торжественно произнесла она, — я этого так не оставлю. Если бы Машид не мог нарисовать кувшин, тогда другое дело. А этому… этому… учителю, видите ли, нужен не кувшин, а тень от кувшина. Тень от кувшина… Где это видано? Вы когда-нибудь слыхали такое? Наверное… наверное, это не учитель, а тень от учителя…

И Аминат быстрыми шажками побежала к аулу.

Вслед ей неслось утешение маленького Омара:

— Машид-дади[1] рисует лучше всех!

Подбодренная этими словами, Аминат побежала еще быстрее. Но ее остановил крик Умужат:

— Куда ты? Вернись!

— Зачем же мне возвращаться? Я еду в город! — бросила на ходу Аминат, не сбавляя своего темпа.

И только у самого аула, когда Аминат окончательно выбилась из сил, Умужат наконец догнала ее и осторожно, словно больную, обняла за плечи. Недаром про Умужат в ауле говорили: «Это такое озеро, которое не плеснется, если даже в него втекут все бурные потоки с гор».

— Ну что ты, Аминат, ну успокойся… Можно подумать, что это первый дождь, который капает на твое крыльцо. Разве не в твоем дворе молния сожгла три молодых дерева?! Это ли беда, что наши внуки получили сегодня двойки? Вот мы с тобой… не умеем даже имени своего писать, а ничего, живем!

— Умужат, как ты можешь так говорить? — слабо возразила ей Аминат. — То были совсем другие времена. Тогда все вокруг не умели написать своего имени. А теперь посмотри. Направо — там дом простого колхозника Мансура. Его старшая дочь Узлипат главный врач нашей больницы. Младшая дочь — учительница. А сын — директор завода в Махачкале. Моя внучка Калимат танцует, и нет такой страны, где бы она не побывала. А мы с тобой, Умужат, — при этом Аминат горестно вздохнула, — мы живем на земле уже девяносто первый год, а толку что?.. Даже расписаться не можем. Тупые, как эти камни. От внуков стыдно. Где это видано, чтобы человек в наше время на мог написать своего имени на родном языке? Вот Омарчик знает даже французские слова. Так что, Умужат, обойди хоть весь аул — не найдешь сакли, где бы не было ученого человека. Я не хочу, чтобы мой внук чувствовал себя среди образованных людей как баран, попавший в табун лошадей. И тебе, наверное, не хочется, чтобы твоя внучка Мугминат убирала за больными горшки, в то время как дочь колхозника Мансура, Узлипат, в белоснежном халате и тонких перчатках будет делать операции.

Тут и Умужат не выдержала: Аминат вольно или невольно ущемила ее гордость.

— А почему это моя внучка Мугминат должна убирать горшки? — вспыхнула она и бросила завистливый взгляд на Патасултан, которая к тому времени догнала их: ведь ее внук, почти поступивший в институт, уж, разумеется, не будет заниматься столь позорным делом.

Бедная Патасултан под ее взглядом опустила голову. Она сейчас чувствовала себя виноватой перед этими женщинами и потому почти стыдилась своей нечаянной удачи.

Ведь еще полчаса назад они были равны: не они ли, переживая за своих внуков и внучек, ночи напролет вместе выстаивали у родника, «заговаривая» воду в кувшинах; не они ли как бы случайно с этими кувшинами попадались своим внукам, когда те отправлялись в город сдавать экзамены… Не они ли, захлебываясь от волнения, рассказывали друг другу свои вещие сны и сообща разгадывали их и уверяли, что сон — к счастью…

А выходит, счастье-то досталось только ей. И получилось так, будто она, Патасултан, в чем-то обманула своих подруг.

Потому Патасултан молчала, словно сама лишила себя права голоса, и только грустно прислушивалась к разговору.

— Как это — почему? А что же еще делать неученому человеку? — убежденно доказывала Аминат.

— Мугминат говорит, что будет работать с матерью в колхозном саду, — заступился за сестру Омар. Он тоже присоединился к этой компании и теперь, как мог, старался утешить старушек.

— Не пропадет наша Мугминат! — запальчиво воскликнула Умужат, задетая за живое словами подруги. — И мать у нее не ученая, однако на всех собраниях сидит в президиуме. Не каждый ученый заседает аж в самом Кремле. А мою дочь выбрали депутатом от всего района…

— Если твою дочку избрали депутатом, то куда же она смотрит, что не может позаботиться о собственной дочери?

— Ты же знаешь, Аминат, моя дочь не такая. Когда надо было открыть новую школу в ауле, она дошла до самого главного начальства, а своего добилась. Когда инвалиду войны Махсуду не давали машину, кто отстоял его право? Моя дочь! А пенсия для Омара Кади? А водопровод в сакле у старой Патимат? О своей же дочке она сказала так: «Сдашь экзамены — поступишь. А нет — пеняй на себя. Я палец о палец не ударю». Да если разобраться, какая это беда? Еще неизвестно, что лучше — поступить или не поступить… Бедняжка Гулижат, как она радовалась, когда дочь сдала в медицинский! А что получилось? Теперь дочь выходит замуж за человека, который даже не знает аварского языка. Считай, она никогда не вернется в аул. Думаешь, Гулижат не переживала? Да она чуть не отправилась на тот свет. Только виду не подавала. Так что пусть моя внучка будет около нас…

— Вай, Умужат, как ты все хитро повернула! Выходит, ты даже рада, что твоя внучка провалилась. Зачем же ты тогда заговаривала воду в кувшине? Зачем радовалась вещим снам? Зачем, скажи? И не ты ли полчаса назад рвала на себе волосы от горя?!

Но Умужат ничего не ответила: то ли ей действительно нечего было возразить, то ли она устала от этого бесполезного спора, то ли потому, что они уже подходили к аулу и нужно было собрать все силы, чтобы с достоинством предстать перед людьми, не обнаружить, не выдать своей слабости.

Так, в молчании, они и вошли в аул. Впереди — высокая прямая Умужат со своей несгибаемой шеей, которая, несмотря на поражение, придавала ей вид победителя. Рядом — Аминат, тоже изо всех сил старающаяся казаться гордой.

Последней шла Патасултан, низко опустив голову. Шла тихо-тихо; казалось, она даже боялась дышать, чтобы этим слабым звуком не напомнить подругам о своем существовании и тем самым не усилить их раздражение.

Шествие замыкал Омарчик.

Любому встречному наверняка показалось бы, что Умужат и Аминат вышли из этой игры победителями, а бедная Патасултан потерпела поражение. Но внешний вид женщин отнюдь не выражал того, что творилось у них в душе. Патасултан, несмотря на кажущуюся подавленность, была переполнена радостью, смешанной, однако, с боязнью: а что, если внук провалится на последнем экзамене? «Наверное, так не бывает, — успокаивала она себя. И тут же бередила свои сомнения: — А почему, собственно, не бывает?» Потом ее мысли переключились на денежные сбережения, спрятанные в бахче между матрацами. «Вот приедет из города — куплю ему новый костюм, туфли и рубашку. Это будет подарок от меня. Нельзя же в городе носить то же, что в ауле. Тем более отличнику». Затем, перепрыгнув в мечтах все пять лет его учебы, она уже видела внука молодым специалистом, возвращающимся в свой аул. Первым делом он, конечно, вставит зубы ей, своей бабушке. И Патасултан провела мокрым языком по пустому рту, где, как искалеченный воин после смертельной битвы, затерялся один острый обломанный зубок… Конечно, вставить зубы можно и сейчас. Но одно дело, когда ты садишься в кресло и доверяешь себя чужому равнодушному человеку, и совсем другое — собственному внуку.

Аминат, вышагивая впереди, была в это время занята совсем другими мыслями. Все ее внимание сосредоточилось на… тени. Прежде никогда не замечавшая своей тени, Аминат теперь напряженно смотрела, как ее тень неслышно перемещалась рядом, то поднимаясь на камень, то расстилаясь по траве, а то и ломаясь, столкнувшись со стволом дерева.

Подумать только, из-за этой самой тени ее внук, можно сказать, испортил себе жизнь. Кто бы мог предположить, что тень способна играть в жизни такую решающую роль! Да и вообще, как можно нарисовать тень? С ума он сошел, что ли, этот учитель?

На сердце Умужат, хотя она и держала голову выше всех, тоже скребли кошки. Слова Аминат: «…а твоя внучка будет выносить за больными горшки», — жгли ее раскаленным железом. При этом она копила обиду на свою дочь, мать Мугминат: «Могла бы и побеспокоиться о девочке. Родная дочь — как брошенный в море камешек. Надо было всем утереть нос… а она… Думает, после этого люди станут ее уважать. Наоборот, теперь каждый в глаза скажет: если ты не можешь испечь для себя хлеб, то разве испечешь другим хотя бы булочку?»