Родники рождаются в горах

Сколько силы, независимости и уверенности было во всех его движениях! Мамины глаза потеплели. Мне даже показалось, что она мне улыбается.

Зал гудел, одобряя Омардаду. Судье много раз пришлось браться за звонок, пока шум утих.

Судья решил:

— Разбирательство дела отложим. О времени сообщим особо…

Я сразу побежала к маме. Мама тоже бросилась ко мне — руки ее были горячие, лицо пылало.

— Да ведь ты больна, мама! Милая моя мама!

— Нет, дочка, я совсем здорова. Как вы там? Будь умницей, старайся хорошо учиться. Я скоро вернусь домой.

На следующее утро Халун собрала передачу для мамы. Я прибежала в крепость, но мне сказали, что мама в больнице. Я помчалась туда. Санитарки пошушукались. Одна, сочувственно посмотрев на меня, провела к седьмой палате. У двери стоял милиционер. Санитарка что-то сказала ему, и меня пропустили. Мама лежала в палате одна. Увидев меня, она хотела приподняться, но слабость ей помешала. От волнения я не могла говорить. Мама старалась быть спокойной и веселой, но я понимала, с каким трудом ей дается это спокойствие.

— Не волнуйся, — наконец вымолвила я. — У нас все хорошо. Асият и Нажабат учатся, помогают мне по хозяйству. (Себя я теперь считала совсем взрослой.)

— А ты не опоздаешь в школу? Беги скорей. Обо мне не думай, я скоро поправлюсь, — мама смотрела мне в глаза, гладила по голове. — Беги, дочка! Слышишь, Омардада ко мне идет.

Я вышла. Омардада стоял перед милиционером и, покачивая головой, ехидничал:

— Почему здесь стоишь только ты один? Надо было троих поставить и пушкой вооружить.

— Да объясняю же я, что ее охраняю. Ведь у нас эту месть еще не изжили. Не дай аллах, женщину обидят! — втолковывал милиционер.

Старик посмотрел на него недоверчиво и вошел в палату.

Во дворе школы меня встретила Хафизат.

— Куда ты идешь? Ведь тебя исключили! — сказала она, не скрывая торжествующей улыбки.

— Исключили? За что?

— За то, что твоя мать арестована и ты была в ночь убийства вместе с нею. Из-за вашей семьи лучший ученик школы уехал из аула! — Хафизат побежала прочь.

«В чем я провинилась?» — спрашивала я себя, входя в класс.

Холодно встретили мой приход одноклассники. Алибега не было, и его пустая парта как бы упрекала меня: «Ты виновата, ты!»

Я выскочила из класса и пошла к дому. Меня окликнул Омардада. Я поспешно вытерла слезы.

— Так рано кончились уроки, Патимат? — он внимательно посмотрел мне в лицо.

— Я больше не пойду в школу, Омардада!

— Валлах, чтобы больше, Патимат, я не слышал от тебя ничего подобного.

— Меня исключили…

— Исключили? За что?

— Говорят, что я виновата вместе с мамой, — тут я уж не могла сдержать рыданий.

Мы некоторое время стояли друг против друга — Омардада и я. Он смотрел в землю, как бы спрашивая у нее совета, потом приложил козырьком руку ко лбу и обратил глаза к солнцу.

— Сбегай, Патимат, принеси мою тяпку. Я работал на делянке, когда мне сказали, что Парихан в больнице. Заторопился — тяпку бросил. Боюсь, что она пропадет.

Омардада ждал меня там же, где мы расстались.

— Идем вместе. — Старик взял меня за руку. От его ладони в мою переливалась удивительная сила. Мы дошли до школьных ворот. Во дворе стояла серая легковая машина. Школьники окружили ее плотной стеной.

— Идем к директору! — он с шумом бросил тяпку у дверей кабинета и ударом колена распахнул дверь. Директор школы беседовал с высоким военным, на груди которого сверкали ордена.

— Ассалам алейкум. — Омардада почти вплотную подошел к директору.

— Валейкум салам, — ответили ему оба, с удивлением оглядывая старика.

— Иди сюда, Патимат, не бойся! — Омардада снял свою лохматую папаху, отряхнул прямо над директорским столом. Директор побагровел и, пригнувшись, принялся сдувать пыль.

— Ничего не выйдет! Комок земли ветер не унесет, — сказал Омардада, вытирая стол шапкой.

Человек в военной форме громко рассмеялся.

— Я занят, что тебе здесь нужно? — директор недовольно поморщился.

— Занят не занят, это меня не касается. Я пришел спросить, для чего совершилась революция?

Директор вытаращил глаза и молча смотрел на Омардаду.

— Не удивляйся, товарищ! Ты слышал, чья это дочь? Ее отец был политруком национального полка.

Человек в военной форме прохаживался по комнате. «Кир-кир-кир», — поскрипывали сапоги.

— Погиб ее отец на государственной работе, — невозмутимо продолжал Омардада. — Есть пословица у горцев: «Герой погибает в дороге, а трус в постели». Он умер в дороге.

— Говори яснее, чего ты хочешь? — Директор стукнул карандашом по столу.

— Я и так говорю ясно. Почему ты выгнал эту девочку из школы?

— Фамилия?

— Ахмедова Патимат!

— А, Ахмедова Патимат. Не будем продолжать этого разговора.

— Нет, вот именно сейчас, здесь, на этом месте мы и будем его вести. Пока я не разберусь во всем, шагу отсюда не сделаю. Хочу тебе напомнить, что все люди в Советском Союзе равны. И ты гражданин СССР и я. — Омардада сел на стул.

Я заметила, что с той секунды, как Омардада сказал «Ахмедова Патимат», военный смотрел на меня, не сводя глаз.

— Ты видишь, у нас гость. Он приехал из Махачкалы читать лекцию. Я должен оказать ему гостеприимство. Приходи завтра, мы обо всем потолкуем.

— Нет, завтра я не приду. Почему другие дети будут слушать лекцию, а Патимат нет? Если ты считаешь, что не должна, — ты напиши на бумаге, я с этой справкой дойду до Москвы.

Директор сел, потом встал. Глаза его выражали мольбу.

— Патимат, выйди на минутку, мы без тебя поговорим, — сказал он мне ласково.

Ребята в коридоре глядели на меня. Я не хотела ни с кем говорить. Я вспоминала, как здесь, в этой школе, меня принимали в комсомол. После уроков я уходила в поле и учила Устав. Задавала себе вопросы и сама отвечала на них. В тот день я встала с первыми петухами, надела любимое платье. Кабинет секретаря райкома был залит весенним солнцем. За окном, гордо подняв свои мудрые вершины, возвышалась гора Акаро. Она будто спрашивала: «Сможешь ли ты, хрупкая девочка, подняться на такую высоту?»

Люди, сидевшие вокруг стола, слушали меня. Под открытым окном, вытянув шеи, стояли мои одноклассники. Среди них был и Алибег. Я ответила на все вопросы. Когда секретарь поздравил меня и вручил билет с силуэтом Ильича, мне казалось, что я сильнее всех на свете…

Мои мысли прервал Омардада. Он вышел из кабинета, надел шапку, лицо его сияло.

— Где твой класс, Патимат? — спросил он громко, чтоб слышали все ребята в коридоре.

— Вон там!

— Идем!

Я, не задавая вопросов, шла впереди. В классе, кроме Хафизат, никого не было. Она стояла перед партой Алибега.

— Какая парта твоя, Патимат? — осведомился Омардада.

— Эта.

— Вот здесь и сиди. Тот, кто исключал тебя из школы, ответит за это. Если кому вздумается сказать тебе обидное слово, ты сразу позови меня. Омардада наизусть знает все советские законы. Положи книги, иди на лекцию.

— А ты, Хафизат, почему не идешь? — спросила я.

— Я дежурная!

— Честно выполняй свой долг! — посоветовал ей Омардада. — Если бы можно было тряхнуть этот мир, как дерево, чтобы с него слетела вся гниль, здоровым легче бы жилось, — пробормотал он себе под нос. — Пойдем.

Зал был почти полон, когда мы вошли, только в первом ряду я увидела свободные места — должно быть оставленные для учителей. Омардада широким шагом, с тяпкой в руке направился к первому ряду. Он опустился на свободный стул и козырьком приставил руку к здоровому уху, чтобы не упустить ни одного слова. Я села рядом.

Мама поправлялась медленно, Мажид, уехавший в Махачкалу с поручением Омардады, еще не вернулся. Омардада жалел, что не поехал сам, и сомневался в способности Мажида объяснить все «как надо». Вот и сегодня старик целый вечер прохаживается по комнате и тяжело вздыхает, бормоча что-то себе под нос. Халун молчит, изредка бросая на Омардаду осуждающие взгляды. Нажабат и Асият давно спят.

— Халун! Принеси ножи, топоры и точило.

— Ты что, дорогой, будешь на ночь глядя резать барана?

— Какого еще барана? Тебе говорят, принеси!

Халун отмахнулась. Я притащила хорошо знакомый тяжелый сверток в промасленной тряпке.

Омардада подсел поближе к очагу, снял папаху. Халун показала мне в сторону кровати — мол, ложись, упрямца теперь не скоро дождешься!

— Затупились, хоть верхом на них поезжай. — Омардада ножом отсек волос со своей бороды.

Халун даже засмеялась.

— Не завидую я, Омар, тому, кто вздумает прокатиться на твоих ножах верхом.

Но Омардада промолчал. Высунув кончик языка, он принялся за любимую работу. Знакомые «харт, харт, харт» убаюкивали меня, как колыбельная песня. Я крепко уснула.

И вот я иду по зеленой лужайке, держась за руку Омардады. Перед нами прыгает кудрявый ягненок. Подбежав к роднику, он пьет воду. Ручеек небольшой, прозрачный, на дне его громоздятся угловатые, темные камни. Между ними пробивают дорогу струйки воды…

— Видишь, Патимат, сколько на дно родника набросали камней, а вода набралась сил и поднялась над ними. Недаром я всегда говорю, дочка, надо учиться нам у природы…

И тут я проснулась от крика Халун.

— Аллах, что случилось? Неужели умерла?

— Идем скорей, Халун! Мы тоже не слышали, чтобы она когда-нибудь болела… — отвечал незнакомый голос.

Еще не понимая, что произошло, я вся сжалась. Вдруг что-нибудь с мамой?!

Омардада тоже не понимал, о ком идет речь. Он накинул на себя какую-то верхнюю одежду. Я побежала вместе с ними.

В доме Хуризадай были настежь распахнуты окна. Ярко горел свет. Поднимаясь по лестнице, я ждала криков и плача, но, к моему удивлению, все было тихо.

Халун разводила руками.

— Ой, что за смерть, никто даже не слыхал, что Сакинат когда-нибудь жаловалась на болезнь.

— Разве святые долго остаются с нами? Аллах сам забрал ее в рай, — ехидно улыбнулась одна из соседок.

Родственницы Хуризадай, собравшись в углу, шушукались. Они хлопали друг: друга по коленям, размахивали руками.

Хандулай, нагнувшись к Халун, шепнула:

— Прямо в луже крови, и сама и ребенок!

— Аставпируллах, аставпируллах, не может быть, не может быть! — удивлялась Халун.

В комнату, заложив руки за спину, вошла Хуризадай.

— Вот и этот позор мне пришлось испытать перед смертью. Я просила судью: «Арестуй меня, я убила этого подлеца». Слушать он не хотел. Теперь хоть поймут, за что я убила Жамала!

— До каких пор ей лежать в сарае, надо ее принести наверх, — сказала Хандулай.

— Кто не хочет, чтобы она оставалась в сарае, пусть забирает к себе домой! — вмешалась Унайзат, двоюродная тетка Хуризадай.

— Возьмем ее сюда, обмоем, оденем как подобает, — говорила Хуризадай, поглаживая вдруг отвисшие щеки. На нее страшно было смотреть. Глаза несчастной женщины запали и смотрели, как из ущелья. Мне даже казалось, что она ничего не видит.