Убывающий мир: история «невероятного» в позднем СССР

Зубков готовит серию материалов о йоге, которые с 1969 года публикуются в журнале «Сельская молодежь» и сразу становятся очень популярными; читатели выполняют описанные асаны и сообщают о благотворных результатах: «У одних прошли хронические мигрени, другие выправили осанку, третьи перестали ощущать боли в желудке, избавились от бессонницы»[425]. При этом риторика Зубкова продолжает линию, уже сложившуюся в СССР в предыдущие годы, – говорить только о хатха-йоге и пресекать любые намеки на «философию» и «мистику». Недаром первая статья цикла называется «Самые обыкновенные йоги», недаром Зубков подчеркивает, что йогой в Индии занимаются не отрешенные фанатики, но «самые обычные люди: студенты, чиновники, солдаты, журналисты»[426], что йога-терапевты «прекрасно читают электрокардиограммы, энцефалограммы и систематически следят за прогрессом современной медицинской науки»[427] и куда больше похожи на ученых, чем на целителей. В статьях Зубкова есть упоминания о йоговском «полном дыхании» и о йоговской диете, о необходимости пить как можно больше воды, но в целом йога в его интерпретации сводится к набору асан и понимается как метод оздоровления, «древнеиндийская система лечебной гимнастики, которая позволяет тренировать организм таким образом, чтобы предотвращать заболевания и способствовать лечению почти всех болезней, за исключением рака и врожденных или приобретенных пороков сердца»[428]. Именно этот упрощенный подход к йоге оказывается максимально успешным; профессиональный индолог, специалист по хинди, знаток санскрита, Зубков нигде не упоминает «Бхагавад-гиту», не злоупотребляет индийскими терминами, но очень доступно пишет о пользе йоги для здоровья любого человека – по сути, он делает то же, что и Иван Евтеев-Вольский, но на гораздо более высоком уровне, опираясь уже не на мистификации американского бизнесмена Аткинсона, а на прочитанные в оригинале индийские источники и на опыт своего обучения в Индии. При этом тон Зубкова максимально спокоен («Сенсаций не будет»[429]), а главная ставка демонстративно сделана на способность йоги предупреждать болезни (что выгодно отличает ее от традиционной гимнастики, знакомой всем жителям СССР): «Рам Кумар Шарма ответил так: ваша гимнастика ритмичная, силовая – хорошо развивает мускулы, закаливает организм, делает его более стойким к простудным заболеваниям. Но она не предупреждает многих серьезных заболеваний, не лечит их»[430].

В том же 1969 году Василий Бродов старается укреплять позиции йоги на академическом уровне: в новой редакции «Краткого научно-атеистического словаря» появляется его статья о йоге, где сказано: «Несмотря на мистику и элементы невропатии, характеризующие йогизм, в нем за длит. историю его существования (несколько тысяч лет) накопилось большое количество рациональных нар. наблюдений в области медицины и психологии»[431].

Познакомившиеся друг с другом Зубков и Бродов принимают решение объединить усилия в деле всенародной популяризации йоги в СССР; идеологией такой популяризации должно стать все то же «открытие мира» («Мудрая восточная пословица гласит: “Почему мир такой огромный? Потому что он не отвергал ни одной песчинки”. Об этом следовало бы помнить тем, кто по долгу службы должен заботиться о физическом воспитании и здоровье нашего народа»[432]), а техническим средством – самое мощное на тот момент медиа, телевидение.

Глава 5. Развитой социализм и общество потребления здоровья

В 1970 году на советские телеэкраны выходит научно-популярный фильм «Индийские йоги – кто они?», снятый на Киевнаучфильме режиссером Альмаром Серебрениковым; сценарий фильма написан Анатолием Зубковым, научным консультантом выступает Василий Бродов. Изначально фильм должен был состоять из восьми разделов, по числу «ступеней» йоги (яма, нияма, асана, пранаяма, пратьяхара, дхарана, дхьяна, самадхи), начинающихся с базовых требований нравственности («Совершающий подлые поступки обычно заболевает», – говорит Бродов), продолжающихся физическими и дыхательными упражнениями и завершающихся практиками самовнушения, медитации и просветления. Однако последние части фильма (где предполагалось говорить об особых возможностях мозга вроде телепатии) были сочтены ненаучными, и фильм «Индийские йоги – кто они?» закончился на результатах самовнушения, о которых рассказывал профессор Александр Ромен, специалист по аутогенной тренировке.

Сквозь телекартину красной нитью проходила мысль о том, что йога – совершенно не мистическая «система оздоровительных упражнений», эффективность которой подтверждена тысячелетиями и которая может способствовать «гармоничному развитию человека». В финале телезрители видели молодо выглядящего мужчину и слышали комментарий: «Это йог Амбу из Пондишери, ему шестьдесят лет, он выполняет свою обычную утреннюю гимнастику»[433].

Расчет на волшебную силу телевидения оправдался: фильм «Индийские йоги – кто они?» производит фурор среди публики и многократно увеличивает популярность йоги в СССР.

Популярность эта, однако, имеет выраженный уклон: в массовом восприятии остаются не столько щедрые обещания здоровья и долголетия (для тех, кто будет практиковать йогу), сколько сенсационные съемки, на которых йоги грызут стаканы, пьют кислоту, рвут голыми руками железо и лежат на гвоздях. Иными словами, результатом телевизионной пропаганды оздоровительной гимнастики, практикуемой индийскими йогами, оказывается появление образа, предельно далекого от риторики «оздоровления» и скорее напоминающего о героях западного палп-фикшна – образа йога-супермена, целыми днями стоящего на голове и поедающего гвозди. И здесь нужно отметить, что к концу шестидесятых годов в советском обществе ощущался запрос на героев сугубо «земных» (наряду с уже сложившимся пантеоном космических: Гагариным, Титовым, Леоновым, Терешковой); и, как правило, такими героями становились люди, сумевшие победить собственный организм – в частности, преодолеть последствия тяжелых травм. В 1967 году советские граждане узнают о докторе Леониде Красове, сломавшем позвоночник в результате неудачного прыжка на лыжах, обреченном провести всю жизнь в инвалидной коляске, но не сдавшемся судьбе, самостоятельно разработавшем методику реабилитации, полностью излечившемся и начавшем помогать другим спинальным больным[434]. В 1968-м громкой новостью становится возвращение в спорт знаменитого прыгуна в высоту Валерия Брумеля. Получивший страшную травму ноги в автомобильной аварии, Брумель долгое время не мог отказаться от костылей – пока не попал к курганскому доктору Гавриилу Илизарову, конструировавшему для лечения переломов необыкновенные компрессионно-дистракционные аппараты; лечение оказалось успешным, после чего доктор Илизаров стал звездой советской травматологии, а Брумель – олицетворением упорства и силы духа[435]. Наконец, с 1970 года начинаются выступления силового жонглера Валентина Дикуля, подбрасывающего в воздух гири и пушечные ядра; однако и Дикуль интересен для публики не столько способностью поднимать тяжести, сколько историей своего выздоровления – он сумел восстановиться после падения из-под купола цирка и десятка полученных переломов, для чего ему пришлось придумать целую систему упражнений и изобрести тренажер особой конструкции[436]. Версия йоги, представленная в фильме Серебреникова, удачно сочетается с интересом общества к «простому советскому сверхчеловеку»; выполнение асан сулит не только избавление от старческих недугов (о чем в основном беспокоились немолодые Евтеев-Вольский, Бродов и Зубков) – тысячам впечатлительных советских юношей йога обещает волшебное овладение телом и невероятные способности вроде умения задерживать дыхание на два часа или останавливать сердце.

Но даже если взять в скобки мечты молодых людей, всеобщий ажиотаж вокруг телекартины «Индийские йоги – кто они?» приводит к тому, что образ йога становится почти расхожим в советской культуре семидесятых годов. О йоге упоминает в стихах Давид Самойлов, рисующий портрет юного московского интеллигента («Поклонник Фолкнера и йоги, / Буддизма и Антониони»[437]), в беллетризованных воспоминаниях – Вениамин Каверин («Йоги, например, могут по два-три месяца обходиться без воздуха»[438]), в записных книжках – Венедикт Ерофеев («И что такое вообще йоги и что это за властвование их над своим организмом? Они могут только поставить себе клизму и то так изощренно, что она им не помогает»[439]), а практикующие йогу люди оказываются героями множества городских легенд, как курьезных («Товарищ автор! Я работаю пожарным. Занимаюсь по системе йога. К сожалению, в вашей книге ничего нет по системе йога в применении к пожарному делу»[440]»), так и жутковатых («Например, известен случай, когда погиб астроном в Пулково, который занимался йогой. Его нашли в позе лотоса, мертвым, с выгоревшим позвоночником»[441]). К этому надо прибавить активную пропагандистскую деятельность Зубкова, продолжающееся влияние «Лезвия бритвы» и распространение в самиздате целого ряда еще дореволюционных изданий по йоге. В 1971 году инженер-строитель Виктор Бойко (заинтересовавшийся йогой как раз после прочтения «Лезвия бритвы») переводит на русский язык книгу широко известного на Западе йога Беллура Кришнамачара Сундараджи Айенгара[442] (по которой будут заниматься многие советские энтузиасты йоги); тогда же йогой увлекается внук знаменитого писателя Самуила Маршака, молодой врач-нарколог Яков Маршак[443]. «Чуть ли не первым самиздатом были инструкции по хатха-йоге, поза лотоса стала элементом утренней зарядки, и фильм “Йоги – кто они?” держал в напряжении страну», – резюмировали Петр Вайль и Александр Генис[444].

Такая популярность йоги, по-видимому, настораживает советские власти, которые почти сразу переходят в атаку. В прессе появляется ряд критических статей[445], крупнейший советский индолог Наталья Гусева утверждает, что некоторые асаны хатха-йоги могут вызывать эпилепсию[446], а академик АМН СССР, психиатр Андрей Снежневский замечает, что Киевской киностудии следовало бы «воздержаться от выпуска цветного фильма о йогах, в котором пропагандируется усовершенствование психической деятельности с помощью акробатики»[447]. Итогом этой атаки оказалось постановление Спорткомитета при Совете министров СССР, принятое в январе 1973 года, – йога объявлялась «троянским конем индийского идеализма»[448], а спортивным организациям СССР была дана санкция на разгон неофициальных групп людей, занимающихся йогой (наряду с группами карате и женского футбола[449]). На самом деле проблема вряд ли заключалась в идеализме (за шестидесятые годы все советские последователи йоги прекрасно освоили риторический прием отделения «реакционной идеалистической философии» йоги от полезных для «гармоничного развития человека» упражнений); просто массовая мода на йогу привела к появлению в СССР большого числа самозваных тренеров и учителей, нелегально преподающих хатха-йогу и придумывающих довольно странные (и зачастую опасные) рецепты лечения болезней. Такая ситуация обеспокоила не только государство (для которого, как убедительно показывал Мишель Фуко, вопросы биополитики – здоровья, рождаемости и гигиены – являются ключевыми[450]), но и самих адептов йоги; как признавал в 1973 году на страницах журнала «Юность» Анатолий Зубков:

В последнее время, в связи с интересом к занятиям йогой, в Москве и других городах появилось большое количество «специалистов» по йоге. Они охотно берутся за руководство многочисленными кружками любителей Хатха-йоги, проводят коллективные и индивидуальные занятия с больными и здоровыми людьми. <…> Мне известны случаи, когда такие «учителя» с первого занятия ставили человека на голову, не считаясь ни с его возрастом, ни с состоянием здоровья. В результате у некоторых людей, главным образом пожилых, страдающих повышенным кровяным давлением, произошли кровоизлияния в мозг с последующим параличом конечностей и отнятием речи. Невежественные «наставники» дают неправильные, вредные рекомендации, сами черпая свои «знания» из весьма сомнительных, перепечатанных на машинке источников, которые содержат многочисленные ошибки и описки[451].

Широкое распространение нелегального самодеятельного преподавания кажется очень типичным для начинающихся «длинных семидесятых». В 1971 году Брежнев объявляет о вступлении СССР в период развитого социализма, который может длиться сколь угодно долго, что по сути, означает отказ КПСС от обещаний, озвученных десятью годами раньше Хрущёвым («нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»)[452]. И если шестидесятые годы были временем энтузиастов (поднимавших целину, запускавших Спутник, строивших Братскую ГЭС и т. д.), то семидесятые становятся временем прагматиков, все чаще отказывающихся верить в утопический проект коммунизма. Именно в это время уникальная комбинация факторов, включавшая в себя 1) отсутствие исторических потрясений, 2) обилие свободного времени и 3) запрет на занятия политикой и предпринимательством, приводит к тому, что чуть ли не основной практикой советского человека оказывается потребление: люди обустраивают квартиры, «достают» одежду и обувь, стоят в очередях за мебелью, мечтают о бытовой технике, собирают книги, фарфор, хрусталь и т. д. «“Зрелый социализм” оказался успешен не столько в создании зрелых социалистов, сколько в создании зрелых потребителей, породив новую культуру консюмеризма в Советском Союзе», – пишет Наталья Чернышова[453]; консюмеризм, разумеется, распространялся не только на предметы быта – не менее активно потреблялись в семидесятые годы культура, литература и искусство (все то, что в СССР иронично называли «духовкой»). При этом, хотя пропаганда потребления была одной из любимых тем самого Брежнева, плановая экономика зачастую не успевала удовлетворять растущие запросы советских граждан – и поиск новых товаров и услуг начинал смыкаться с расширяющимися сетями блата, с черным рынком и теневой экономикой. А феномен самозваных целителей показывает, что еще одним крайне востребованным потребительским товаром становится в эпоху развитого социализма человеческое здоровье. «Мода на здоровье? Да!» – торжественно пишет в 1971 году «Литературная газета»[454].

Потребление здоровья связано, прежде всего, с поиском и использованием различных веществ, сулящих исцеление от болезней или общее укрепление организма.

Номенклатура таких «невероятных» веществ чрезвычайно богата.

Это может быть кислое молоко (предотвращающее «гнилостные процессы» в кишечнике), описанное в дореволюционных «Этюдах оптимизма» Ильи Мечникова[455]; это может быть сода (смягчающая стенки эритроцитов), которую активно пропагандировала в начале пятидесятых биолог Ольга Лепешинская[456]; это может быть скипидар (улучшающий состояние капилляров), ванны с которым рекомендовал принимать врач Абрам Залманов[457]; это может быть чайный гриб, обсуждаемый на страницах научно-популярных журналов («настой гриба (особенно семи, восьмисуточный) содержит противомикробные вещества, возможно, антибиотической природы; гриб способен также в какой-то степени задерживать развитие нескольких видов болезнетворных микробов: стрептококков, дизентерийных палочек и других»[458]); это может быть подсолнечное масло, практика «сосания» которого почему-то приписывается все тем же «индийским йогам» («А в одном анонимном “пособии” по Хатха-йоге рекомендовалось ежедневно брать в рот подсолнечное масло и держать его во рту до тех пор, пока оно не загустеет. Затем советовали его выплевывать. Подобная “процедура” дает якобы избавление от всех существующих на земле болезней», – возмущенно отмечал Анатолий Зубков[459]).

Но, вероятно, самой респектабельной панацеей считается в СССР аскорбиновая кислота, спрос на которую возникает после перевода в 1974 году на русский язык книги «Витамин C и здоровье», написанной известным химиком, нобелевским лауреатом Лайнусом Полингом[460]. Указания Полинга на то, что подавляющее большинство животных умеют синтезировать аскорбиновую кислоту в клетках печени и почек и только человек на это не способен (а потому должен получать витамин C извне – не в качестве средства против болезни, но в качестве вещества, изначально необходимого организму), представляются вполне убедительными целому ряду специалистов; идеи Полинга о том, что надо заниматься не лечением болезней, но общим укреплением здоровья, и что, употребляя витамин C, простуду на планете можно будет искоренить полностью, как это было сделано ранее с оспой, вдохновляют многих советских читателей[461] – в семидесятые поедание «аскорбинки» становится самым обычным делом.

Гораздо более таинственным (хотя ничуть не менее модным) кажется в эти же годы легендарное мумиё – смолистая субстанция неясного происхождения, собираемая на склонах среднеазиатских гор. Про мумиё писал еще Ибн-Сина, однако в СССР странным веществом заинтересовались только в шестидесятые годы – и одним из первых советских ученых, размышлявших о природе мумиё, был исследователь снежного человека Борис Поршнев. В 1963 году, в книге «Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах», Поршнев среди прочего задумывался о «фармацевтическом аспекте проблемы реликтового гоминоида»[462]. Согласно изысканиям Поршнева, проведшего много времени в экспедициях по Памиру, «“мумиё” получалось путем копчения над огнем покрытого рыжими волосами “хайван аквана” (снежного человека)»[463], но за долгие столетия рецепт был утерян, и теперь найти настоящее мумиё не легче, чем самого «снежного человека»: «Четвертым этапом в истории “мумиё” можно считать современное положение, наблюдаемое в республиках Средней Азии, когда распространяются заменители “чистого мумиё”, уже не связанные с добыванием его из жира “дикого человека”. Магическая сила остается лишь за названием: многие пожилые таджики, узбеки и др. еще готовы подчас прибегнуть к спасительному лекарству под этим именем, проданному им знахарями»[464]. Двумя годами позже про мумиё начинают писать научно-популярные журналы, и обсуждение загадки выходит на новый уровень: выясняется, что химический состав мумиё исследован учеными во главе с академиком АН Таджикской ССР Константином Порошиным, что в мумиё обнаружены железо, марганец, кальций, алюминий и бериллий, что катализатором образования мумиё в горах могут быть бактерии или грибы, переносимые пищухами, и т. д.[465] Одна за другой появляются альтернативные версии, согласно которым мумиё – это особая разновидность нефти, природный битум, застывший сок тутовника, остатки лишайников или «ископаемый мед с примесью пчелиного яда»[466].

Где-то с начала семидесятых внимание публики смещается с тайны происхождения мумиё на эффективность этого вещества при лечении болезней; муссируются слухи, что именно мумиё помогло Валерию Брумелю быстро восстановиться от полученных травм («Сейчас трудно сказать, какая судьба ожидала бы прославленного спортсмена, не окажись в руках врачей этот мощный стимулятор сращивания костей. Судите сами: если обычно сломанная плечевая кость у взрослого человека срастается за 75–90 дней (а это один из самых легких случаев перелома), то под действием мумиё это происходит в среднем уже через 50 дней»[467]), утверждается, что, помимо сращивания переломов, мумиё помогает лечить радикулит, туберкулез, сахарный диабет и обладает выраженным бактерицидным свойством[468]. Довольно быстро – и совершенно в духе зрелого общества потребления – главным вопросом о мумиё становится не вопрос химической структуры, но вопрос наличия в продаже: «Скоро ли появится мумиё в аптеках?»[469], а главным страхом – страх приобрести некачественный или поддельный товар: «Крупные суммы, которые тратят доверчивые люди, покупая у ловких дельцов и спекулянтов “мумиё”, оказываются большей частью платой… за испражнения животных», – предупреждает пресса[470]. Советские ученые рассчитывают, что «с помощью современной техники (вертолеты, машины) можно довести добычу мумиё до 2 т в год. <…> Можно надеяться, что скоро мумиё появится в аптеках»[471], но пока оно продается только на черном рынке и выглядит идеальным объектом эпохи развитого социализма – с трудом добываемый дефицит, овеянный самыми невероятными легендами, обещающий избавление от множества недугов, воспринимающий любые интерпретации и если даже не помогающий в терапии, то совершенно точно помогающий в построении научных карьер (к 1973 году в вузах СССР по теме мумиё защищено четыре докторские и девять кандидатских диссертаций[472]).

Впрочем, на рубеже шестидесятых и семидесятых годов принято считать, что крайне загадочным соединением является даже… простая вода. С 1969 года об отношении воды к здоровью человека регулярно говорит Анатолий Зубков[473]. По его словам, «если клетки не получают достаточного количества воды, то они начинают сморщиваться, стареть и даже отмирать»[474]. Индийские йоги, согласно Зубкову, предпочитают чистую родниковую воду (до «12 стаканов емкостью в 300–350 граммов»[475]); однако в СССР вода неизбежно оказывается контаминирована элементами научно-технического дискурса. Начало такой контаминации положил в 1964 году химик Вадим Мухачёв, опубликовавший (под псевдонимом Умчаев) в «Технике – молодежи» статью «В водопроводе – живая вода». Мухачёв указывал, что в зависимости от количества изотопов водорода вода может быть протиевой, дейтериевой и тритиевой; при этом дейтериевая вода – «тяжелая» и «мертвая», а протиевая, наоборот, – «легкая» и «живая». В качестве доказательства приводились следующие факты: «Особым долголетием отличаются горцы, употребляющие воду, обедненную дейтерием. <…> При той же длительности кипячения лучше поддерживает силы организма пища, которая готовится в плотно закрытой посуде, без потери легкой воды в виде пара, чем пища, неоднократно доливаемая при варке водой, в которой вследствие этого дейтерий концентрируется. <…> Рыбы мигрируют в верховья рек и в северные моря в направлении понижения концентрации дейтерия в воде»[476]. Соответственно, вопрос приобретения здоровья сводился к вопросу устранения дейтерия (этого «биологического тормоза») из потребляемой человеком воды: «Может быть, вода без дейтерия облегчит лечение таких тяжелых загадочных болезней, как рак, заболевания сердечно-сосудистой системы, многие душевные заболевания, болезни обмена веществ?»[477]. Разделение дейтерия и протия, согласно Мухачёву, происходит при образовании и таянии льдов – и советские люди принимаются увлеченно обсуждать эти процессы: «На редакции хлынул шквал читательской корреспонденции. Разговоры о талой и дождевой воде вспыхивали на улице, в вагонах метро и пригородных электричек, в лекционных залах и студенческих аудиториях»[478]. В научно-популярные журналы приходят письма от ипохондриков, требующих разъяснить, действительно ли при многократном кипячении воды в чайнике образуется дейтерий[479], и от энтузиастов, разрабатывающих проекты получения «легкой» протиевой воды «из первых фракций (20 % от первоначального веса) тающего свежевыпавшего снега»[480].

В 1968 году интерес к загадкам воды подстегнут дискуссией об «аномальной» воде, исследуемой группой советских ученых под руководством члена-корреспондента АН СССР Бориса Дерягина[481]. Эта необычная вода образовывалась в узких кварцевых капиллярах, была почти в полтора раза более плотной и в пятнадцать раз более вязкой, чем вода обычная, замерзала при минус шестидесяти градусах по Цельсию, абсолютно не вписывалась в классическую диаграмму состояния и, согласно рабочей гипотезе, представляла собой «своеобразный полимер»[482]. «Аномальную» воду надеялись применять в технике и медицине и предполагали, что именно из нее могут состоять серебристые облака[483], – пока к 1973 году не выяснилось, что причиной необычных свойств такой воды были примеси силикатов[484].

Наконец, крайне многообещающей казалась «омагниченная» вода (т. е. вода, прошедшая обработку магнитными полями), которой занимался специалист по коллоидной химии, доктор наук Вилли Классен. Классен начинал с поиска промышленных применений «омагниченной» воды (уменьшение объемов накипи в котлах, ускорение затвердевания бетона, увеличение прочности литья, улучшение процессов флотации и проч.[485]), но быстро обратился к вопросам биологии и медицины: согласно собираемой информации, использование «омагниченной» воды повышает всхожесть семян и значительно увеличивает урожайность растений; кроме того, «омагниченная» вода имеет бактерицидные свойства («в омагниченной воде погибало более 90 % кишечных палочек»[486]) и помогает лечить мочекаменную болезнь[487]. Все вместе это вселяет в Классена небывалый оптимизм («“Живая” вода! Сколько стремлений и надежд связывали издавна люди с нею – она казалась панацеей от всех бед. В наше время сказочную “живую” воду заменила омагниченная вода»[488]), а вера в целебную силу магнитов перенимается многими советскими людьми, которые будут «омагничивать» питьевую воду в домашних условиях.

Подобные взгляды критикуются целым рядом советских ученых, а член-корреспондент АН СССР, биофизик Михаил Волькенштейн рассматривает воду чуть ли не в качестве медиума, легче всего переносящего лженауку, – и дает целый список примеров, куда попадают и «аномальная» вода Дерягина, и «омагниченная» вода Классена, а также «структурированная» вода: «Вода в течение длительного времени якобы “помнит” о том, что была заморожена, нагрета или подвергнута действию магнитного поля – ее структура медленно релаксирует. Талая вода особо полезна, так как в ней сохраняется квазикристаллическая структура льда. Этим объясняется долголетие горцев, пьющих ледниковую воду, а также, добавим от себя, стихийное тяготение детей к мороженому»[489]. И тем не менее советское общество потребления здоровья продолжает напряженно искать волшебные средства и чудесные вещества.

В целом споры о витамине C, мумиё и «омагниченной» воде показывают, что интерес граждан СССР к «невероятному» ничуть не уменьшился с завершением романтических и мечтательных шестидесятых годов; загадки мира по-прежнему волнуют образованную публику, а возможность разгадок по-прежнему связывается с наукой – но очевидно меняются конкретные «невероятные» объекты. Если раньше советских людей влекли тайны далеких пространств (будь то осколки инопланетного корабля в Тунгусской тайге или следы снежного человека на склонах Памира), то теперь их гораздо больше заботят вопросы обретения и сохранения здоровья с помощью тех или иных полуфантастических средств, спектр которых простирается от сосания подсолнечного масла до выполнения «гимнастики йогов».

И даже космос, «господствующее означающее» советского дискурса о «невероятном», в семидесятые годы начинает рассматриваться под принципиально иным, новым углом.

Как показывает Вячеслав Герович, создатели космических ракет во главе с Сергеем Королёвым с самого начала были склонны не доверять космонавтам («При подготовке к запуску первого пилотируемого “Востока” во всей системе был один элемент, который находился вне сферы эффективного контроля космических инженеров. Этим элементом являлся сам космонавт»[490]) и по возможности исключали их из управления космическим кораблем, полагаясь на автоматику: «Весь пилотируемый полет “Востока” мог быть выполнен без касания космонавтом каких-либо органов управления на борту корабля»[491]. Помимо этого, космонавты оказывались заложниками широко пропагандируемых представлений о высочайшей надежности советской техники, которая якобы делала космические запуски совершенно безопасными[492]. В подобных обстоятельствах у советского космонавта до, во время и после полета оставалась одна основная задача – быть здоровым. Главной вехой стал здесь полет Юрия Гагарина; в пятидесятые годы обсуждение космоса было в основном техническим обсуждением реактивных двигателей, после запуска Спутника в 1957 году начали писать о применении ИСЗ для нужд географии, геодезии и метеорологии, и только после 12 апреля 1961 года массовое внимание стало смещаться на проблему человеческого тела в космосе. До конца шестидесятых понимание космонавта как «просто абсолютно здорового человека» заслонялось романтикой покорения космического пространства, мечтами о межпланетных перелетах, ожиданием обнаружения внеземной жизни; однако в семидесятые годы, вместе с постепенной остановкой «космического фронтира» и угасанием «космического энтузиазма», как раз здоровье космонавта становится тем «невероятным» фактором, который более всего интересует рядового советского потребителя. Именно в эти годы возникает популярная народная присказка «здоров, как космонавт», а в прессе все активнее сообщают об успехах новой отрасли знания – космической медицины. Долгое нахождение человека в невесомости обнаруживает проблему гиподинамии; вопросы оказания медицинской помощи находящимся на орбите людям ведут к появлению концепции телемедицины – уже через десять лет оба эти понятия станут крайне важными в популярном дискурсе о сохранении здоровья. Довольно парадоксальным образом из обсуждения космических полетов в семидесятые годы постепенно вычитается космос – вычитаются астрономия, небесная механика, сверхточная оптика, авиакосмическая техника, полупроводниковая электроника; все внимание приковано к завидно здоровому телу космонавта. «Путь в космос начинается с зарядки», – учит детей Николай Каманин[493], отвечавший за подготовку космонавтов с 1961 по 1971 год. В этом смысле все здоровые советские люди могли бы чувствовать себя потенциальными космонавтами – а одним из лучших земных заменителей космонавтики оказалась как раз индийская йога.

Истолкование йоги в качестве своего рода «домашней космонавтики», в качестве уникальной системы, не требующей выходить из квартиры, но по степени серьезности и изощренности напоминающей предполетную подготовку, в качестве особой тренировки, сулящей сверхчеловеческое здоровье, характерно для второй половины семидесятых годов и ни в коем случае не является метафорическим. Наоборот, советские энтузиасты йоги активно используют риторику возможной связи йогических практик с космическими проектами.

В 1975 году в журнале «Наука и религия» выходит посвященная йоге статья ленинградца Александра Кондратова – человека, занимавшегося кибернетикой вместе с Андреем Колмогоровым и лингвистикой вместе с Юрием Кнорозовым, писавшего популярные книги о поисках Атлантиды, сочинявшего (под псевдонимом Сэнди Конрад) стихи и долгие годы практиковавшего йогу. Отказываясь от выработанного Бродовым и Зубковым подхода, сводящего йогу к системе оздоровления организма, Кондратов замечает, что «йогой, например, начинают интересоваться не только традиционные, но и новые области знания – инженерная и космическая психология, космическая медицина, кибернетика и теория информации. Ибо здесь мы имеем дело со случаем, когда такая сложнейшая “самоуправляющаяся” и “саморегулирующаяся” система, как человеческий мозг, может достигнуть более полного, чем при обычных научных методах, контроля над телом»[494]. Соответственно, самым интересным в йоге следует считать не асаны и пранаяму («Но имеют ли статические асаны и дыхательные упражнения преимущества перед традиционными и современными видами лечебной физкультуры? Этого мы еще не знаем»[495]), но высшие ступени, связанные с отключением чувств, сосредоточением и концентрацией внимания – согласно Кондратову, подобные состояния более всего напоминают состояние космонавтов в полете: «Способность йогов “выключать” органы чувств, настраивая сознание на определенную “волну”, на определенный объект сосредоточения и созерцания (будь то конкретный предмет или абстрактная идея), достижение ими “внутреннего космоса” без “верха и низа” не может пройти мимо наук, изучающих поведение и реакции человека в “нечеловеческих” условиях Космоса»[496].

Тогда же риторику привлечения йоги к нуждам авиации и космонавтики развивает молодой ученый Алексей Катков. Начавший занятия йогой после прочтения ефремовского «Лезвия бритвы», получивший медицинское образование, Катков работает в Институте медико-биологических проблем АН СССР и пишет диссертацию о гипоксии под руководством доктора медицинских наук Николая Агаджаняна. Одной из главных тем, исследовавшихся в это время Агаджаняном, являлась адаптация человеческого организма к условиям полета в космосе; Катков двигался в том же русле, добавляя от себя изрядную долю романтики – его занимали не краткосрочные полеты на околоземной орбите, но сверхдолгие межпланетные путешествия. В серии статей, опубликованных в «Химии и жизни», Катков размышляет о необходимости разработать для таких путешествий методику анабиоза – и в этом пункте удачно соединялись остаточное тепло «космического энтузиазма» («Кто из нас не читал фантастических романов о межзвездных перелетах в состоянии анабиоза?»[497]), увлечение Каткова йогой («йоги, по всей вероятности, могут так снизить потребление организмом кислорода и тем самым перейти на такой уровень жизнедеятельности, что внешние признаки жизни как бы пропадают»[498]) и общий интерес советских семидесятников к вопросам идеального здоровья и вечной жизни – научно обоснованные примеры которых способен дать именно космос: «Придет время, и сбудутся слова Циолковского о неограниченной (с помощью анабиоза) продолжительности жизни человека, осваивающего Вселенную. А в наши дни настала пора серьезно задуматься над проблемой анабиоза, ибо она никогда не будет решена, если ею не заниматься»[499]. Предлагая советской космической медицине учиться у индийских йогов, Алексей Катков считал, что «секрет анабиоза йогов скрыт в совокупном действии на организм трех мощных физиологических факторов: дозированного голодания, мышечного расслабления и замедления дыхания»[500], а обсуждение трех этих факторов превращалось у него в генеральный смотр почти всех популярных гипотез «советского невероятного», связанных с проблемами здоровья.

Расслабление по Каткову – это особое искусство, прямо влияющее на дыхание («Из-за снижения мышечного тонуса <…> потребление кислорода падает на треть»[501]); индийские йоги разработали для этого особую «позу трупа» (шавасану), а советские исследователи в 1975 году построили прибор ЛИДА (лечебный импульсный дистанционный аппарат): помещенного в прибор пациента «обволакивают вспышки зеленого света, монотонные звуки, порции теплого воздуха и импульсы электромагнитного поля УВЧ. Все они действуют синхронно (40–60 импульсов в минуту) в течение получаса. Под влиянием такого ритма и наступает мышечное расслабление»[502]. Кроме того, расслабиться помогает аутогенная тренировка – и Катков охотно ссылается на впечатляющие работы профессора Александра Ромена[503] (пятью годами ранее демонстрировавшего успехи своих подопечных в фильме «Индийские йоги – кто они?»): после сеанса самовнушения «добровольцам (9 человек) без всякого лекарственного обезболивания иглой для спинномозговой пункции прокалывали насквозь предплечье или ладонь. Никаких проявлений боли, в том числе и характерной зрачковой реакции, у испытуемых не было»[504].

В свою очередь эффективность самовнушения может быть повышена путем голодания – здесь Катков апеллирует к идее «психобиологической тренировки», предложенной доктором медицинских наук Юрием Николаевым: «Голод делает центральную нервную систему более пластичной, более восприимчивой. Один из главных раздражителей – слово. А слова действуют на голодающего сильнее, и освоение приемов аутогенной тренировки, приемов самовнушения облегчается»[505]. Николаев начинал с лечения голодом шизофрении и других психических заболеваний[506], но довольно скоро пришел к выводам о благотворности голодания для оздоровления организма в целом и разработал методику «разгрузочно-диетической терапии»; в 1970 году Николаев рассказывал о голодании в фильме «Индийские йоги – кто они?», а в 1973-м вышла его книга «Голодание ради здоровья»[507], сразу ставшая очень популярной. Каткова занимало голодание как один из ключей к анабиозу, Николаев замечал, что голодание «вплотную соприкасается с космической медициной»[508], но множеству советских людей практика голодания интересна сама по себе как способ немедикаментозного лечения недугов и общего укрепления организма: «лечебное голодание вызывает в организме: защитное охранительное торможение нервной системы; обновление тканей; выведение ядов, шлаков (дезинтоксикацию); мобилизацию защитных сил организма, повышение его реактивности»[509]. Позднесоветское общество потребления охотно связывает вопросы здоровья с вопросами питания, диеты («десятки миллионов людей заинтересовались безлекарственными методами оздоровления, гигиеной питания; появилась тяга к натуральным продуктам, сырым фруктам и овощам, к сокращению в рационе сахара и животных белков»[510]) – и голодание оказывается одной из самых востребованных диет; помимо Юрия Николаева, о пользе голодания охотно говорит Леонид Красов («первое, что я делаю при наступлении любого недомогания, отказываюсь от пищи на 1–3 дня»[511]), в самиздате распространяются переводы книги «Чудо голодания» Поля Брэгга, становятся модными «разгрузочные дни», а обсуждение методов голодания служит темой для застольных бесед. «Под картошку со шпротами хорошо пошел разговор о голодании. Одни отстаивали полуторасуточное голодание еженедельно. Другие держались недельного голодания раз в три месяца», – иронизировал артист Сергей Юрский[512].

Но самой важной частью проекта Каткова по научному переосмыслению йоги являются практики дыхания (тоже связанные с голоданием и расслаблением: «Ныне известно, что голодание снижает газообмен, и организм обходится меньшим количеством кислорода, меньше выделяет углекислого газа. Дыхание при голодании становится поверхностным. Это в свою очередь способствует расслаблению»[513]). Среди прочего Катков ссылается на диссертацию о «полном дыхании» йогов, защищенную в 1971 году в Государственном центральном институте физической культуры индийцем Кришной Хеббаром, и на исследования доктора медицинских наук Владимира Гневушева, предложившего лечить астму методом долгих редких вдохов[514].

Помимо «полного дыхания» йогов и дыхания «по Гневушеву», в СССР постепенно распространяется дыхание «по Бутейко». О Константине Бутейко еще в 1969 году упоминал Анатолий Зубков, пытавшийся защитить пранаяму от обвинений в ненаучности («недавно советский ученый из Новосибирска, кандидат медицинских наук Бутейко с помощью современных лабораторных методов доказал, что причиной возникновения бронхиальной астмы является диспропорция в дозах поступающих в организм человека кислорода и углекислого газа. Исходя из этого, он успешно стал применять для лечения астмы не медикаменты, а упражнения, которые йоги знали уже тысячу лет»[515]), хотя эта апелляция носила скорее риторический характер. Если йоги использовали «полное дыхание», то Константин Бутейко, наоборот, пропагандировал дыхание поверхностное: согласно его теории (созданной еще в 1952-м и продвигаемой в основном в научных журналах и медицинских сборниках[516]), причиной огромного числа болезней (астмы, гипертонии, стенокардии и т. д.) является порочная привычка дышать глубоко, приводящая к гипервентиляции легких и избыточному удалению важной для организма углекислоты. Впрочем, методы Бутейко и Гневушева известны скорее в околомедицинских кругах; для большинства же советских граждан исцеление от болезней посредством дыхания связывается с именем Стрельниковых. Александра Северовна Стрельникова и ее дочь Александра Николаевна Стрельникова профессионально занимались вокалом и создавали свою дыхательную гимнастику для укрепления голоса (идея, отчасти смыкавшаяся с йогой: Иван Евтеев-Вольский, тоже преподававший вокал, рассказывал в 1958 году, что сумел вернуть себе голос благодаря выполнению дыхательных упражнений йогов[517]). Сутью гимнастики было «парадоксальное» сочетание вдохов и мышечных движений тела, которые эти вдохи не облегчали, но затрудняли, и в 1973 году Стрельниковы получили авторское свидетельство на «Способ лечения болезней, связанных с потерей голоса»[518]. Спустя некоторое время выяснилось, что гимнастика помогает не только певцам, но заодно лечит стенокардию, бронхит, ринит, астму и т. д. В семидесятые годы «парадоксальной дыхательной гимнастикой» занимаются многие известные люди (от писательницы Анастасии Цветаевой[519] до артистки Людмилы Касаткиной[520]), но настоящая популярность приходит к Стрельниковым в 1975 году, когда журнал «Изобретатель и рационализатор» публикует статью «Лечение вдохами» и фотографию знаменитого артиста Андрея Миронова, выполняющего «парадоксальное дыхание»[521]. Годом позже в том же журнале печатается методика «парадоксального дыхания»[522], а о Стрельниковых принимаются писать и другие издания, в том числе «Вечерняя Москва» и «Социалистическая индустрия».

Так номенклатура «невероятных» продуктов и веществ увеличивается на земную атмосферу, и в ряду с содой, кислым молоком, «омагниченной» водой, витамином C, крупицами мумиё и чайным грибом обнаруживается сам воздух «длинных семидесятых». На диссидентских кухнях могут сколько угодно говорить об удушливости брежневизма, однако советское общество потребления здоровья, поощряемое статьями Каткова, выступлениями Бутейко, изысканиями Гневушева, публикациями о Стрельниковых и примерами индийских йогов, дышит на самые разные лады – «глубоко» и «поверхностно», «редко» и «парадоксально», страстно и увлеченно, – с интересом осваивая новые способы движения диафрагмы и контроля углекислоты. Вместе с асанами по Айенгару или Зубкову, голоданием по Брэггу или Николаеву, аутотренингом по Шульцу или Ромену методы правильного дыхания входят в огромное созвездие ЗОЖ (здоровый образ жизни), все ярче сияющее над Советским Союзом.

Глава 6. Многоликая криптобуржуазность

После текстов Алексея Каткова йога уже не может казаться всего лишь «еще одной физкультурой» (как это было у Ивана Евтеева-Вольского и во многом у Анатолия Зубкова); скорее она претендует на статус своего рода «метанауки о здоровье», увязывающей самые разные практики, в том числе вопросы целебного дыхания и правильной диеты («Но по системе йогов питаться еще дороже. Йоги, во-первых, питаются с рынка. На рынке все качественное, но та же репка стоит как индейка», – язвительно отмечает Людмила Петрушевская[523]).

При этом потребление йогических практик по-прежнему происходит в полуофициальных «вненаходимых пространствах», зачастую под руководством малограмотных «учителей», читающих самиздатские брошюры, и по-прежнему вызывает беспокойство властей. В 1977 и 1978 годах атаку на йогу предпринимает журнал «Человек и закон»; в нем сетуют, что «люди к врачам не обращаются, а ищут какие-то другие методы “лечения”. Пьют настои “лечебных” трав, стоят на голове, едят все продукты в сыром виде»[524], что «пропаганда йогатерапии принесла много вреда здоровью граждан, которые легко пошли на поводу у “йога высшей квалификации” А. Зубкова»[525], что «получили довольно широкое распространение напечатанные на пишущих машинках “рекомендации” и “инструкции” по самолечению знахарскими методами. Легковерные люди вместо того, чтобы обратиться к врачу, следуют этим “инструкциям” и начинают лечиться сами. Кто-то извлекает выгоду, перепечатывая и продавая машинописные знахарские тексты, а кто-то, пользуясь ими, наносит непоправимый вред своему здоровью»[526]. Авторы «Человека и закона» охотно вспоминают об Уголовном кодексе и заявляют, что «Борьба со знахарством, с незаконными врачевателями, “исцелителями”, с мошенниками и проходимцами, наживающимися за счет здоровья людей, должна стать долгом каждого гражданина нашей страны»[527]. Анатолий Зубков, оказавшийся чуть ли не главным объектом критики, публично открещивается от нелегального преподавания йоги и жалуется: «В разных городах <…> появились распространители рукописных наставлений по йоге, написанных абсолютно безграмотно, невежественно. Чаще всего такие наставления не имеют автора, но иногда на титульном листе подобных “руководств” ставят мою фамилию»[528].

Помимо подпольной йоги, в «Человеке и законе» отдельно критикуют всеобщую моду на голодание («Родственники многих использовавших размножаемую на пишущих машинках литературу для самолечения прислали нам эти “издания”. Некоторым из тех, кто лечился по ним, никакое лечение больше не потребуется, ибо оно закончилось печально. Вот книга одного из иностранных авторов – “Чудо голодания”»[529]); в том же 1977 году о голодании «по Брэггу» (а также о вегетарианстве, «французской диете» и раздельном питании «по Шелтону») довольно скептически пишет и журнал «Здоровье»: «Периодически получают распространение “чудотворные” диеты, с которыми люди связывают преувеличенные надежды»[530].

Однако тягу советских людей к «оздоровлению» уже не остановить.

Йога не приветствуется государством, но в конце семидесятых годов появляются и другие системы оздоровления, обсуждаемые вполне официально и привлекающие большое внимание публики (в конце концов, ведь сам Брежнев говорил на XXV съезде КПСС в 1976 году, что «среди социальных задач нет более важной, чем забота о здоровье советских людей»[531]).

В 1977 году выходит книга «Активное долголетие», написанная академиком АН СССР, конструктором Александром Микулиным. До 1959 года Микулин занимался разработкой авиационных двигателей (в частности, ему принадлежала конструкция двигателя для знаменитого советского штурмовика Ил-2), пока у него не начались серьезные проблемы с сердцем. Пытаясь самостоятельно спасти свое здоровье, Микулин принялся изучать функционирование организма (применяя для этого множество инженерных аналогий) и за двадцать лет придумал целый ряд довольно странных теорий и оздоровительных процедур.

Несомненно, главным вкладом Микулина в дискурс о «невероятном здоровье» стала концепция «шлаков и ядов» – отходов жизнедеятельности клеток, которые постепенно накапливаются в организме и являются причиной старения[532]. Долгое время термин «шлак» использовался только в металлургии, в шестидесятые годы его стали изредка употреблять в биологии и медицине, но расхожим он делается благодаря Микулину. «Как прост и эффектен процесс питания клетки и как сложен, извилист и долог путь шлаков до того момента, когда организму наконец удается избавиться от них. Можно себе представить, сколько на этом пути “тихих заводей”, где шлаки могут оседать, словно ил на дне реки!»[533] – пишет автор «Активного долголетия», и вместе с ним о необходимости «вывода шлаков из организма» начинает говорить вся страна. Согласно Микулину, для вывода «шлаков» нужно помогать венозной крови подниматься от ног к сердцу – для этого полезны бег и ходьба («ускорения во время быстрой ходьбы и вызывают удары каблуков о землю, а следовательно, удары венозной крови по клапанам. С каждым ударом зашлакованная кровь проталкивается по венам к сердцу, подобно тому, как выбрасывается вверх пробка из бутылки при ударе днищем о землю»[534]) или изобретенная Микулиным виброгимнастика: «Если подняться на носках так, чтобы каблуки оторвались от пола всего на один сантиметр, и резко опуститься на пол, то испытаешь удар, сотрясение. При этом произойдет то же самое, что при беге и ходьбе: благодаря клапанам в венах кровь получит дополнительный импульс для движения вверх. <…> Встряхивание организма, стимулирующее более энергичное пульсирование крови в венах, устраняет скопление шлаков и тромбы возле венозных клапанов»[535]. Не оставляет Микулин в стороне и популярную тему целебного дыхания: по утрам следует дышать, сильно нажимая диафрагмой на кишечную полость, – «этот своеобразный пресс будет выжимать из клеток и межклеточного пространства внутренних органов накопившиеся за ночь шлаки»[536].

Годом позже, в 1978-м, свою систему оздоровления представляет публике и знаменитый кардиохирург Николай Амосов – в книге «Раздумья о здоровье». Главная претензия Амосова к существующему положению вещей состоит в том, что официальная медицина «нацелена на болезни, а не на здоровье»[537]; чтобы исправить ситуацию, Амосов предлагает количественно измерять здоровье: «Настоящий научный подход к понятию здоровья должен быть количественным. “Количество здоровья” – вот что нужно. Количество здоровья можно определить как сумму “резервных мощностей” основных функциональных систем»[538].

На понятии «резервных мощностей» основан весь подход Амосова.

Для каждой системы организма «резервные мощности» могут быть кратно увеличены за счет постоянных «тренировок и ограничений» (подробно описываемых Амосовым: бег тренирует сердечно-сосудистую систему, нерегулярное питание тренирует пищеварительную систему, аутотренинг тренирует нервную систему и т. д.); недостаток «резервных мощностей» наоборот, ведет к заболеваниям: «Схема показывает, какое значение имеет тренировка для повышения “резервных мощностей”. Сильный внешний раздражитель для детренированной клетки (или органа, или целого организма, все равно) вводит ее в патологический режим, то есть уже в болезнь, а для тренированной – это нормальная интенсивная работа»[539].

Всеобщий интерес к «резервным мощностям» характерен для рубежа семидесятых и восьмидесятых (эпохи, когда все очевидные источники экономического роста кажутся уже опустошенными). В 1979 году будет создана Комиссия по комплексному изучению человека при Кибернетическом совете АН СССР; формальным ее главой был академик Аксель Берг, но истинным вдохновителем начинания называли телевизионщика Иосифа Гольдина, увлеченного темой «резервных возможностей человека»[540]. В комиссии работали и Николай Амосов, и член-корреспондент АН СССР, философ Александр Спиркин, и доктор медицинских наук Лазарь Сухаребский – в 1962 году вместе с Бродовым критиковавший йогу, а с 1976-го занявшийся вопросами продления человеческой жизни и основавший неформальное объединение ювенологов. В 1979 году книгу «Резервы нашего организма» публикуют Катков и Агаджанян: «Человек обладает огромным запасом скрытых резервов. Надо только научиться их использовать»[541]. Авторы цитируют Амосова («Здоровье – это количество резервов в организме, это максимальная производительность органов при сохранении качественных пределов их функций»[542]) и приводят множество примеров задействования таких «резервов»: разные люди терпят голод и холод, преодолевают травмы и болезни, ставят рекорды силы и выносливости; в книге упоминаются голодание по Юрию Николаеву, дыхание по Гневушеву, Бутейко и Стрельниковой, самоисцеление Леонида Красова и легенды о гималайский йогах, доживающих до 250 лет[543]. Но крайне показательно, что в «Резервах нашего организма» авторы уже не думают о космосе и авиации. «Скрытые резервы» нужно задействовать вовсе не для совершения подвигов в стратосфере, а единственно для достижения здоровой и долгой жизни; как немного позже объявит Катков, «важно стремиться к тому, чтобы нашим жизненным правилом стало нравственное и физическое самосовершенствование, развитие резервов организма. Человечество обязано прийти к девизу “Болезнь – это преступление!”»[544].

Процесс отказа от космоса в пользу здоровья идет в СССР полным ходом.

В известном фильме «Фантазии Фарятьева» (1979) главный герой вроде бы говорит о поисках инопланетного разума и о необходимости смотреть на небо, но почти сразу переключается на вопросы лечения болезней: «Вы замечаете, что человек болеет постоянно, с самого рождения до смерти. Болезни чередуются, приходят, уходят. Но ведь это же неестественно. Ведь какой-нибудь крокодил или муравей живет здесь же, рядом, однако не подвержен таким странным, таким бесконечным болезням!» Все чаще космос оказывается пустой риторикой – разговоры о звездах играют роль локомотива, тянущего за собой рассуждения о здоровом образе жизни. «Вы только посмотрите, как велик человек! Уже ступил на Луну и скоро побывает на других планетах. <…> А вот другие картины. Пройдитесь по улице большого города, вы всегда встретите немало людей, которые шаркают подошвами по асфальту, дышат с трудом, ожиревшие, глаза потухли», – выстраивает характерный ряд Николай Амосов[545].

Ярким примером сугубой риторичности всего космического является новая версия советской йоги, развиваемая в это время Яном Колтуновым. Выпускник МАИ, работавший когда-то под руководством Михаила Тихонравова над проблемами ракетной техники, в семидесятые Колтунов увлекается вопросами оздоровления, а в 1980 году, вдохновившись идеей освоения «внутренних резервов» человека, создает в подмосковном Калининграде КСП «Космос»[546]. КСП значит «Клуб космического самопрограммирования», однако никакого отношения к орбитальным полетам или астрономическим наблюдениям Клуб не имеет. И хотя Колтунов, поклонник Циолковского и Рериха, заявляет в начале занятий о необходимости «единения с космосом» (философия, за пропаганду которой его через три года исключат из КПСС, а КСП «Космос» закроют[547]), по сути, в КСП практикуют стандартный позднесоветский набор оздоровительных процедур: аутотренинг, самомассаж, закаливание, дыхательные техники.

Центральное место в системе Колтунова занимает «медитативный» бег: «Это не просто бег. Ведущий постоянно дает настройку: “Чувствуете, какой чистый воздух? Как вольно дышится! Дыхание через нос – выдох длиннее вдоха. Нам хорошо, наши легкие, сердце, печень отлично работают”»[548]. По сути, это дополненный аутотренингом бег трусцой, ставший популярным уже в начале семидесятых после перевода на русский язык книги Гарта Гилмора «Бег ради жизни: Бег трусцой с Артуром Лидьярдом»[549]. О беге как о лучшей тренировке говорит Амосов, прекрасным способом вывода «шлаков и ядов» считает бег Микулин. Пропагандисткой бега является сподвижница Колтунова Галина Шаталова, ушедшая из Института космических исследований АН СССР ради чтения лекций о «здоровом питании» и придумавшая множество заповедей советского ЗОЖа («Если вы спешите или расстроены, за стол лучше не садитесь – проку от еды не будет, одни шлаки»[550], «Пить надо только до еды – не позже, чем за четверть часа. Пить во время еды – значит, разбавлять желудочный сок и слюну»[551] и т. д.); у самого Колтунова в КСП «Космос» бегало до четырех тысяч человек[552].

Медленный, размеренный, очень комфортный бег, не преследующий никаких целей, кроме «достижения здоровья», прекрасно характеризует атмосферу позднего застоя.

Все грандиозные проекты и утопические мечты давно кажутся смешными. В глобальном смысле ничего нельзя изменить, обновить и улучшить; всякое движение вперед непредставимо (да и не нужно), но зато можно бежать трусцой вокруг парка, чтобы сохранить и преумножить главную ценность эпохи – здоровье своего собственного тела. В журнале «Работница» упоминают о «старушках, бегающих трусцой»[553], в самой громкой книге 1980 года, романе «Альтист Данилов» Владимира Орлова, трусцой бегает демон, подорвавший здоровье на далекой планете («Кармадон, выяснилось, для бодрости духа утром не только упражнялся с гантелями, но и бегал трусцой в направлении дворца Шереметевых»[554]), трусцой бежит и главный герой знаменитого фильма «Осенний марафон» (1979) – запутавшийся в любовных интригах, мелких склоках, повседневном вранье, не умеющий ничего исправить в жизни, искренне не понимающий энтузиазма дочери (которая едет за романтикой на Север), но каждое утро совершающий десятиминутную пробежку ради оздоровления организма.

В эти же годы понятие «здоровья» начинает отрываться от понятия «болезни».

Множество «невероятных» процедур необходимы уже не для исцеления от того или иного недуга (как это было в пятидесятые) – здоровье ценно само по себе. «Врач будущего станет писать не “историю болезни”, а “историю здоровья”», – заявляет Алексей Катков[555]. Николай Амосов связывает здоровье не с болезнями, но со счастливой и, более того, комфортной жизнью, вводя специальное понятие УДК (уровень душевного комфорта): «Оптимальная жизнь – чтобы прожить долго и с высоким уровнем душевного комфорта»[556]. В известном смысле советские люди все ближе подходят к пониманию здоровья, данному в Уставе Всемирной организации здравоохранения: «Состояние полного физического, душевного и социального благополучия, а не только отсутствие болезней и физических дефектов»[557]. В то же время такую самоценность здоровья для граждан СССР можно рассматривать и как важный симптом, указывающий на тайную идеологию почти всего позднесоветского общества – общества, постепенно ставшего не только консюмеристским, но и криптобуржуазным.

Исторически культ здоровья (как и культ «комфорта»[558]) – культ именно буржуазный; Мишель Фуко убедительно объяснял, что идея «заботы о здоровье» есть «транспозиция в другие формы тех способов, которыми пользовалось дворянство, дабы маркировать и удержать свое сословное отличие; поскольку и дворянская аристократия тоже утверждала особость своего тела, но это было утверждение по крови, т. е. по древности родословной и по достоинству супружеских союзов; буржуазия же, дабы снабдить себя телом, напротив, посмотрела с точки зрения потомства и здоровья своего организма. <…> генеалогическая забота превратилась в озабоченность наследственностью»[559]. Европейская буржуазия «конвертировала голубую кровь дворян в хорошо себя чувствующий организм»[560]; но этой же буржуазной идеологией «хорошо себя чувствующего организма» оказываются охвачены к концу «длинных семидесятых» и жители Советского Союза. И если советское тело эпохи сталинизма должно было быть героически изувеченным (а-ля Павка Корчагин или Алексей Мересьев)[561], то во времена Брежнева, Андропова и Черненко все грезят о теле здоровом и целом.

В массе своей жители СССР считают социализм вполне прогрессивным строем, ни в коем случае не думают о его демонтаже и, как правило, не являются пламенными сторонниками свободного рынка и частной собственности на средства производства. Иными словами, они ни в чем не похожи на карикатурных буржуев из «Окон РОСТА» и журнала «Крокодил»; тайные черты советской буржуазности связаны скорее с отказом от мобилизации (типичной для первых сорока лет существования СССР), с возрастающей ценностью частной жизни, с набирающей силу идеологией индивидуализма, с простыми радостями потребления – и с тем, что в качестве самых важных проектов рассматриваются уже не построение коммунизма или дальнейшее развитие «развитого» социализма, но работа над собственным телом и забота о потомстве.

Вот почему «мода на здоровье», о которой писали еще в 1971-м, через десять лет становится почти одержимостью – и как в любом достаточно зрелом обществе потребления, повышенный спрос сразу рождает предложение. Анатолий Зубков говорит о йоге со все возрастающей торжественностью (заявляя, что йога «далеко не хобби»[562]), в журнале «Наука и жизнь» публикуется цикл статей Виктора Воронина «Хатха-йога: что мы можем взять из нее?», в 1982 году в Минске выходит монография Виктора Верещагина «Физическая культура индийских йогов»; во всех этих работах йога не экзотизируется («Прочитав эту книгу, вы не станете завязывать себя в узел, не захотите употреблять вместо нормального завтрака смесь из бритвенных лезвий, толченого стекла и пятисантиметровых гвоздей»[563]), но, наоборот, нормализуется и встраивается в общий тренд на «оздоровление» («строгое соблюдение режима дня, отказ от употребления спиртных напитков и от курения, опасного не только для самого курящего, но и для окружающих, занятия спортом – крайне желательные условия для тех, кто решит попробовать овладеть Хатха-йогой»[564]). Помимо Бродова и Зубкова, йогу в Москве преподает Виктор Бойко; с 1983 года в московском ДК «Маяк» собирается группа йогов под руководством Андрея Лобанова[565]; в Киеве Андрей Сидерский начинает применять методы йогического дыхания для тренировки аквалангистов[566]. Тогда же в журнале «Физкультура и спорт» печатаются новые восторженные статьи о «парадоксальном дыхании» Стрельниковых[567], все более востребованными становятся лекции Галины Шаталовой, а книга Микулина «Активное долголетие» фигурирует в кадре популярного кинофильма «Чародеи» (1982).

В цветущем многообразии оздоровительных практик отражается многообразие советской криптобуржуазности как таковой: индивидуализм (не соревновательный, но оздоровительный бег трусцой), самодисциплина (голодание ради здоровья), потребление (покупка мумиё на черном рынке), частная жизнь («омагничивание» воды и выращивание чайного гриба на кухне), некоторая независимость от государства (посещение полуподпольных занятий йогой). Важной темой становится развитие детей: набирает популярность концепция домашних родов в воде (позволяющих новорожденному избежать «гравитационного удара»), придуманная Игорем Чарковским[568]; почти все в СССР знают о педагогическом эксперименте Бориса и Елены Никитиных (закалявших своих детей с самых малых лет)[569]; а главный герой кинофильма 1977 года «Усатый нянь» абсолютно в духе времени противопоставляет космонавтику и педагогику: «Ну космос, что космос? Космос дело наживное. А дети… дети – они перспективные».

Дрейф интересов позднесоветского общества от проблем пространства к проблемам индивида и его тела хорошо прослеживается на примере известной серии научно-популярных книг «Эврика»: если в шестидесятые годы преобладали книги о современной физике, квантовой механике, теории относительности, покорении космоса, морских глубинах и земных недрах[570], то в восьмидесятых в основном печатают работы под названиями «Познать себя», «Ищи свой талант», «Молодость и сердце», «Живем ли мы свой век», «Почти природные лекарства», «Локаторы здоровья», «Родники здоровья», «Выбираем здоровье»[571]. Одна из таких книг, написанная в 1981 году космонавтом Георгием Береговым, озаглавлена как обещание (и почти извинение): «Космос – землянам». Времена изменились, и теперь не космос востребует людей, но люди вопрошают о смысле покорения космоса; действительно, а «насколько своевременны те колоссальные затраты труда и материальных ресурсов, которых требует освоение космоса, когда на Земле так много нерешенных и крайне важных проблем? Не полезнее ли построить еще несколько домов, чем запускать очередной спутник?»[572] Что может предложить советскому обывателю забуксовавший «космический фронтир»? Один из ответов Берегового (помимо указания на пользу спутников для нужд метеорологии и картографии) заключается в том, что космос приближает нас к пониманию тайн здоровья: «За тысячелетия существования медицины врачи накопили богатейший опыт диагностики и лечения самых разнообразных заболеваний. А здоровый человек, как это ни парадоксально звучит, был изучен несравненно меньше и хуже, чем больной»[573]. Комплексное обследование тела здорового человека (с широким привлечением ЭВМ), удаленная диагностика (с помощью биотелеметрии) были созданы для нужд космонавтов, но теперь используются и на земле; кроме того, именно космическая медицина открыла явление «гиподинамии» («гипокинезии»), недостатка движения – самую обсуждаемую в восьмидесятых годах проблему человеческого здоровья:

Здесь, на Земле, мы хотя и не сидим сутками напролет в ограниченном пространстве – вполне можем пробежаться, размяться, – однако тоже испытываем воздействие гипокинезии. Широкое внедрение в производство и быт средств механизации и автоматизации, телевидение, транспорт сделали нас ленивыми, тяжелыми на подъем. <…> Недостаточная физическая нагрузка потянула за собой рост заболеваний, прежде всего сердечно-сосудистой системы. И первыми бить тревогу начали космические медики. Именно они, изучая длительное пребывание здоровых людей в горизонтальном положении, выявили весь комплекс сдвигов, неблагоприятных для организма[574].

Еще одним подарком космоса стало распространение адаптогенов – повышающих иммунитет «биологически активных веществ», главным исследователем и популяризатором которых был доктор медицинских наук Израиль Брехман. В Дальневосточном научном центре АН СССР Брехман изучал женьшень, затем перешел к элеутерококку и лимоннику; целебную силу этих растений предполагалось использовать для нужд космонавтики («Сохранение физиологического тонуса организма в длительном космическом путешествии требует испытания общетонизирующих средств, в частности растительных стимуляторов, таких как элеутерококк»[575]), но довольно скоро адаптогены стали известны и обычным гражданам. Самые сильные «космические» коннотации связаны с элеутерококком («А у вас нет настойки лимонника, экстракт космонавтов элеутерококк?»[576] – говорит один из персонажей Людмилы Петрушевской), и люди охотно употребляют его «от стресса» и «для иммунитета».

Кроме того, Брехман пропагандирует вытяжки из оленьих рогов (пантов), говорит о великой пользе корня солодки[577], внедряет в производство советские альтернативы «Кока-коле» – напитки «Бодрость» и «Байкал» с экстрактом элеутерококка[578], а в 1982 году регистрирует «способ получения из гребней винограда экстракта, обладающего антиалкогольным действием» и создает «беспохмельную» водку «Золотое руно»[579] (эксперимент, свернутый с началом антиалкогольной кампании в 1985 году). Академические исследования Брехманом разных природных средств сильно поднимают общий авторитет траволечения и натуропатии среди населения СССР; «целебные силы растений» – теперь не дремучее суеверие, но строгое знание, доказанное Академией наук и регулярно применяемое в космических полетах. Практики траволечения существовали испокон веков, фитотерапия как наука развивается в СССР с тридцатых годов, но именно в семидесятые и восьмидесятые о лечении растениями, травами, грибами и медом говорят все больше. «Так в медицине допустили наконец иглоукалывание, медовое лечение. А все старые врачи были воспитаны на химии»[580], – рассуждает философ Алексей Лосев. Люди знают, что алоэ помогает от рака; что туберкулез можно побороть, употребляя смесь меда и березовых почек, настоянную на стакане спирта; что вдыхание валериановых капель излечивает атерокардиосклероз, порок сердца и помутнение хрусталика; что картофельный отвар полезен при язвенной болезни[581]. Благодаря роману Александра Солженицына «Раковый корпус» популярным становится лечение чагой[582], фитотерапевт Нина Ковалёва пишет, что «сок белокочанной капусты сможет заменить хирургический нож и лечить некоторые формы язв, в частности язву желудка и двенадцатиперстной кишки»[583], а в журнале «Химия и жизнь» отмечают: «Сегодня почти в каждой домашней аптечке рядом с аспирином или валокордином лежат пакетики с мятой, ромашкой и зверобоем»[584]. «Мы переживаем, по выражению некоторых наиболее здравомыслящих ученых, “травный ренессанс”», – резюмирует в книге «Родники здоровья» томский биолог Геннадий Свиридонов[585].

Подъем интереса к траволечению соответствует двум важнейшим трендам эпохи: 1) росту популярности «деревенской прозы» (Василий Белов, Валентин Распутин, Владимир Солоухин и др.), одновременно воспевающей красоту сельской жизни и оплакивающей крах традиционного уклада под натиском советской модернизации, и 2) появлению концепции «пределов роста»[586] и развитию экологического мышления советских людей (все чаще критически обсуждающих вырубку лесов, обмеление Аральского моря, строительство ленинградской дамбы и проект переброски на юг северных рек). Оба тренда регулярно пересекались – собственно, именно писатели-деревенщики были главными проводниками экологического дискурса в СССР. При этом авторы «деревенской прозы» все чаще критиковали проект социалистического строительства как причину «вырождения России»[587], а вопросы сохранения русской природы смыкались у них с вопросами сохранения традиционной русской архитектуры, старых церквей и монастырей (и, далее, сохранения «русской ментальности», «русского духа»)[588] – экологизм смыкался с национализмом. В семидесятые и восьмидесятые годы экологические активисты часто действовали вместе с активистами Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК), одной из колыбелей русского национализма в СССР[589]; символом слияния экологизма и национализма в критике советской индустриализации были популярные фотографии колокольни Никольского собора в Калязине, затопленной при строительстве Угличской ГЭС. Все это прекрасно согласовывалось с криптобуржуазностью позднесоветского общества, желающего счастливо, спокойно и долго жить в максимально комфортных условиях; забота об окружающей среде логично следовала за заботой о собственном здоровье, родная природа понималась как кладезь целебных веществ, которые необходимо ценить и беречь превыше всего: «Самые физиологические, самые полезные для человека лекарства находятся вокруг нас. Это сияющее на небе солнце, чистый воздух, прохладная вода, это растения – бескорыстные друзья человека, которые очень многое дают ему, практически ничего не получая взамен»[590]. В отличие от аристократического монархизма и пролетарского социализма, национализм исторически был идеологией именно буржуазной; соответственно, обращение к национализму становилось для советского обывателя (давно списавшего в утиль романтическую риторику интернационального долга) одним из немногих способов выразить и одержимость условиями своего проживания в своей стране, и решительное безразличие к проблемам всего остального мира.

Русский национализм и «советское невероятное» имели много точек соприкосновения; писатель-националист Леонид Леонов интересовался «летающими тарелками», художник-националист Илья Глазунов был одним из первых адептов «фолк-хистори» (идеологизированных нарративов о том, что русские – древнейший народ мира)[591]; националистических сантиментов не чужды и две «невероятные» исторические теории, созданные в «длинные семидесятые»: полумистическая концепция Льва Гумилёва о приходящих из космоса «пассионарных толчках» и рождении великорусского «суперэтноса» и ревизионистская «новая хронология» математика Анатолия Фоменко, радикально удлиняющая русскую историю и объявляющая Россию фактической ровесницей Древнего Египта и Древней Греции. Однако лучше всего буржуазная природа русского национализма видна благодаря его тесным связям с дискурсом о «невероятном здоровье» – обеспокоенность «вымиранием русского народа» и проекты оздоровления нации были общим местом в рассуждениях многих приверженцев «русской идеи». Выразительным примером можно считать «движение трезвенников», инициатором которого в начале восьмидесятых стал Федор Углов – известный ленинградский хирург, убежденный, что государство намеренно спаивает русских людей[592]. (В частности, Углов боролся за исключение кефира из рациона питания в детских садах, полагая, что содержащийся в кефире алкоголь с младых ногтей приучает детей к пьянству[593].) В 1983 году идеи Углова были подхвачены в Новосибирске, где образовалось первое в СССР Добровольное общество трезвости (ДОТ) (показательно, что именно члены ДОТа составили чуть позднее костяк новосибирского отделения националистического Общества «Память»)[594], а после выхода в 1985 году влиятельной книги Углова «В плену иллюзий» концепция радикального отказа от алкоголя распространилась по всей стране. В качестве каналов циркуляции националистических идей функционировали и книги о траволечении. Так, Свиридонов в «Родниках здоровья» чередует номенклатуру лечебных растений с гимнами красоте родного края («Как приятно после работы отдохнуть в тени раскидистого дерева, присесть или прилечь на теплую мягкую траву, вдохнуть неповторимый аромат земли, хвои, листьев и благоухающего вокруг разнотравья»[595]), горько сетует на жителей больших городов, варварски выкапывающих из земли зверобой, и обильно цитирует тексты Леонида Леонова, Владимира Солоухина и Владимира Чивилихина. Вместе с описанием целебных свойств барвинка и омелы адепты «травного ренессанса» проводят идею необходимости возврата к корням и истокам; панацеей оказывается уже не отдельное вещество, но весь (находящийся под угрозой) мир русской природы: нужно «научиться на сто процентов использовать целительные силы природы для того, чтобы жить дольше и не болеть…»[596]. Эта тяга к экологически и национально чистой России, где только и возможна здоровая жизнь, при соединении с вопросами медицины порождает самые неожиданные теории: Александр Микулин объясняет, что здоровье предков связано с их хождением босиком (позволявшим получать от земли недостающий отрицательный электрозаряд[597]; современным же людям, изолированным от почвы, необходимо специально «заземляться»: «Лучшим средством заземления является любой голый или изолированный металлический провод, одним концом припаянный к крану, к трубе водопровода или батарее отопления, а другим, голым, концом через нержавеющую пластинку прижатый к телу человека (лучше всего к ступням). Во время умственного труда полезно держать металлический заземленный проводом шарик или другой металлический предмет в левой руке, а во время сна конец заземленного мягкого тонкого голого провода может лежать, например, поверх простыни, охватывая тюфяк»[598]); эколог Фаттей Шипунов доказывает, что звон церковных колоколов убивает вирус гриппа (и потому на Руси почти не болели: «Ставились эксперименты. Во время колокольного звона вокруг Елоховской церкви были расставлены чашки Петри с вирусами гриппа (sic!). Прослушав колокольный звон, вирусы гибли!»[599]), а биолог Борис Токин считает, что все дело в обилии хвойных лесов, выделяющих «целебные яды»: «Один гектар можжевелового леса может за сутки выделить в воздух 30 килограммов летучих фитонцидов! Этим количеством в точных лабораторных опытах можно уничтожить микробов, которые находятся во всех закоулках большого города»[600].

Именно специфическое сочетание интереса позднесоветского общества к «невероятному здоровью», целебным силам природы и буколическому образу жизни становится причиной огромной популярности Порфирия Иванова, придумавшего «систему природного оздоровления».

Уроженец Луганщины, Порфирий Иванов еще в тридцатые годы приходит к идее обретения здоровья через единение с природой. На протяжении десятилетий он обливается ледяной водой, в любую погоду ходит босиком и с голым торсом, практикует голодание и самовнушение; подобный образ жизни несколько раз приводит его к заключению в психиатрические больницы, и в итоге – к статусу духовного учителя, быстро обрастающего учениками. На хуторе Верхний Кондрючий ученики строят «Дом здоровья», где с 1976 года Иванов живет и принимает посетителей.

В конце семидесятых исследовать опыт Порфирия Иванова начнет Алексей Катков[601]; пример Иванова в качестве человека, раскрывающего внутренние резервы организма, будет крайне интересовать Иосифа Гольдина[602]; с Юрием Николаевым Иванов будет обсуждать вопросы целебного голодания[603], а Леонида Красова он вдохновит на закаливание ледяной водой[604]. Одним из главных последователей Иванова станет и писатель Владимир Черкасов, изобразивший Иванова в романе 1980 года «Сотвори добро»[605] и активно пропагандирующий ивановские методы оздоровления. В 1982 году от Черкасова о Порфирии Иванове узнает журналист «Огонька» Сергей Власов[606], чья восторженная статья «Эксперимент длиною в полвека» сделает Иванова известным на весь Советский Союз (показательно, что в этом же году Власов напишет об офтальмологе Святославе Фёдорове[607] – лазерная микрохирургия глаза и лечение болезней ледяной водой кажутся советским читателям равно невероятными).

Власов с благоговением описывает Иванова, который «настолько приучил себя к холоду, что часами может в одних шортах – и босиком! – находиться зимой на улице. Ему пошел 85 год, за полвека, что он дружит с морозом, ни разу не простужался, не болел ни ангиной, ни гриппом. А раньше хворал, как и все…[608]», – и в СССР начинается повальная мода на обливание холодной водой.

Сам Власов признается, что после обливаний у него прошла простуда[609], Катков публикует еще одну статью об Иванове в газете «Неделя»[610], а «известный энтузиаст и пропагандист здорового образа жизни Владимир Георгиевич Черкасов утверждает, что он [Черкасов] бегает босиком по снегу, испытывая чувство “высокой радости”, а вовсе не страдания»[611]. Публика покупает книги «Целебный холод воды» и «Тайна русского закала», многократно увеличивается число «моржей», появляются семейные клубы закаливания: «В 1981 году в Ленинграде инженер В. Н. Лужбин создает первый большой семейный клуб “Невские моржата”. <…> В 1983 году в Москве, сначала в Перовском районе, затем в ЦПКиО им. Горького, усилиями инженера А. С. Гуревич, физика А. Б. Соловьева и экономиста А. 3. Циркина родился клуб “Здоровая семья”, который вошел в состав столичной федерации закаливания и зимнего плавания. <…> Теперь такие же клубы существуют в Днепропетровске, Таллине и других городах»[612].

Для некоторых граждан белобородый старец Порфирий Иванов становится объектом религиозного поклонения[613], однако большая часть населения воспринимает купание в ледяной воде как еще одну эффективную оздоровительную практику («простудой “моржи” болеют в 6–8 раз реже, а другими болезнями – в 2–3 раза»[614]), а Иванова – как доказательство того, что люди действительно располагают огромными внутренними резервами. Впрочем, сама идея внутренних резервов начинает совершенно иначе звучать во второй половине восьмидесятых годов – призванная когда-то вдохновлять на подвиги социалистического строительства, теперь она работает на воспитание крайнего индивидуализма, на веру в самодостаточность и автономность человека, на утверждение независимости субъекта от государства и общества. Эрозия советского коллективизма шла уже давно, но повальное увлечение здоровым образом жизни значительно ускоряет процесс. Самостоятельность – ключевое слово позднесоветского ЗОЖ, апологеты которого все чаще побуждают людей не доверять официальной медицине, но полагаться на собственные силы: «Медики, активно пользуясь медикаментами, недооценивают роль такого фактора, как самостоятельность живых клеток, когда для их оздоровления, развития и перестройки человек сумеет создать соответствующие условия внешней среды»[615], – указывает Микулин; «Бойтесь попасть в плен к врачам! <…> Чтобы быть здоровым, нужны собственные усилия, постоянные и значительные»[616], – призывает Амосов.

Проблема в том, что воспитываемый таким образом здоровый советский человек уже не готов расходовать свое здоровье и свои внутренние резервы на благо страны и общества; его давно не влекут ни космос, ни океан, ни тайга, ни целина. Если раньше «советское невероятное» было практически бездомным и легким на подъем, запросто едущим с рюкзаком в обсерваторию для наблюдения Марса, с палаткой в горы на поиски йети, то теперь оно комфортно располагается в двухкомнатной квартире, ужимается до размеров кухни и спальни, приспосабливается к нуждам сугубо городского человека. Недаром Порфирий Иванов в своем тексте «Детка» (написанном в ответ на вопросы читателей «Огонька» в 1982 году, за год до смерти) советует ходить босиком по земле именно «в 12 часов дня воскресенья»[617] – то есть в выходной день, когда горожанину удобно выбраться на природу. Недаром Николай Амосов отмечает, что для оздоровительного бега «нужно слишком рано вставать, пока людей мало и автомобили воздух не испортили»[618]. Недаром брошюра Лазаря Сухаребского «Жить не старея» имеет подзаголовок «Советы занятому человеку»[619], а книга Виктора Верещагина о йоге рассматривает асаны прежде всего как средство борьбы с гипокинезией[620]. Мечта о «невероятном здоровье» цветет в основном в головах образованных горожан, идеологией которых окончательно стала криптобуржуазность и отношение которых к социуму все чаще напоминает тэтчеровское «нет никакого общества, но только отдельные мужчины и женщины» (живущие в отдельных удобных квартирах). К периметру такой квартиры сводится теперь весь некогда широкий мир советского человека: вместо Индии в нем – две-три йоговские позы, вместо космоса – чудесный экстракт элеутерококка (и гиподинамия), вместо лесов и полей – сбор из ромашки и зверобоя, вместо озер – обливание холодной водой под душем. Можно даже не бегать трусцой – ведь Микулин изобрел виброгимнастику, а по телевизору идет передача «Ритмическая гимнастика» (удобно заниматься прямо перед экраном!)[621]. Фитотерапия и закаливание совмещаются в новой моде на русскую баню – но и ради нее вовсе необязательно выходить из дома: «Кто не имеет возможности посещать русскую баню или сауну, можно порекомендовать сделать домашнюю парильную камеру, которая вполне может уместиться в рюкзаке. Такая баня в рюкзаке состоит из паровой камеры, сделанной из полиэтиленовой пленки. <…> Парообразователем служит бытовая скороварка, в которую можно залить настои лечебных или ароматических трав»[622], – советует один автор; «Я устраиваю парную на кухне. Горячий воздух подаю с помощью пылесоса от духовки газовой плиты. <…> Из толстого полиэтилена я сшил своеобразный “скафандр”, оставив лишь отверстия для головы и шланга»[623], – предлагает решение другой; ворошиловградец Григорий Фахрутдинов изобретает баню в шкафу[624], ленинградец Александр Массарский – портативную баню в чемодане[625].

Попарившись в полиэтиленовой бане – или выпив травяного чая – или съев мумиё (считавшееся когда-то копченой шерстью снежного человека, а теперь ставшее очередной метонимией здоровья) – или подышав верхушками легких – или попрыгав на пятках – или полежав в шавасане, советский криптобуржуа садится перед телевизором, транслирующим фильмы о достижении силы и долголетия: «Мумиё – легенды и действительность» (1986), «Друзья и враги доктора Бутейко» (1988), «Пирамида» (о Валентине Дикуле, 1985), «Низко кланяюсь и прошу вас, люди» (о Порфирии Иванове, 1987), «Эта парадоксальная гимнастика» (о Стрельниковых, 1986). Мир этого человека самодостаточен и самодоволен, уютен внутри и плотно закрыт снаружи – все его стремления и идеалы помещаются теперь на нескольких десятках квадратных метров.

Это максимально, удивительно, невероятно сузившийся мир.

Меридиан «В» (имени Л. Л. Васильева)

Меридиан имени Леонида Леонидовича Васильева проходит через вопросы и дискуссии о «невероятных» возможностях человеческой психики, таких как телекинез, телепатия, экстрасенсорное восприятие и т. д. В СССР данная тема начинала исследоваться еще в довоенное время. Леонид Васильев работал над проблемами мысленного внушения в Ленинградском институте по изучению мозга и психической деятельности в двадцатые (под руководством академика Владимира Бехтерева) и тридцатые годы (в качестве главы Комиссии по изучению таинственных явлений человеческой психики); тогда же в Москве схожей проблематикой занимались академик АН СССР Петр Лазарев (в Лаборатории биофизики АН СССР) и радиоинженер Бернард Кажинский (в Уголке Льва Дурова)[626]. В конце сороковых и начале пятидесятых экспериментальные исследования парапсихологии продолжал ученик Лазарева, профессор Сергей Турлыгин. Впрочем, широкой советской публике об этих работах абсолютно ничего не было известно – действительно массовое обсуждение «таинственных явлений человеческой психики» начнется уже в новую, послесталинскую эпоху. Тем удивительнее, что в итоге парапсихология оказалась самой успешной областью всего «советского невероятного». И если «космический меридиан» при движении от оттепели к застою и перестройке делался менее интересным для советских людей, а меридиан «невероятного здоровья», наоборот, привлекал больше и больше внимания, то «парапсихологическому меридиану» удавалось сохранять высокую популярность на всем протяжении исторического периода позднего социализма. Причиной такой устойчивой популярности было постоянное изменение – чуткое реагирование на открытия науки, новости техники и запросы общества (именно поэтому как на уровне затрагиваемых проблем, так и на уровне основных терминов парапсихология восьмидесятых годов чрезвычайно отличается от парапсихологии шестидесятых). Эта потрясающая изменчивость (а также умение создавать ситуативные альянсы со множеством других «невероятных» областей) делает «меридиан В» очень информативным – в известном смысле история его развития может претендовать на статус «метаистории» всего дискурса о «невероятном».

Глава 7. Церебральный энтузиазм

Из трех основных меридианов «советского невероятного», быстро складывавшегося в послевоенном СССР, «меридиан В» оформился самым последним. Споры о крушении над Тунгуской инопланетного корабля велись с 1947 года, о фантастических возможностях индийских йогов говорили с 1957-го, парапсихология же (представленная тогда единственным разделом – телепатией) обратила на себя внимание публики в конце 1959-го. Варлам Шаламов отмечал в дневниках: «После 1938 года телепатия в русской печати не упоминается, вплоть до 1959 года, когда Васильев опубликовал популярную книгу “Таинственные явления человеческой психики”, одна глава которой посвящена этому предмету»[627]. Член-корреспондент АМН СССР, заведующий кафедрой физиологии человека и животных в Ленинградском государственном университете (ЛГУ), Леонид Васильев подавал свою работу в духе позднесталинского просвещения масс. Официально заявленная Васильевым цель – борьба с суевериями в области психики: «На фронте идеологической борьбы с суевериями остается, однако, участок, требующий особого внимания. Мы имеем в виду суеверия, порождаемые наивным, обывательским пониманием некоторых реально существующих явлений нервно-психического характера»[628].

Васильев обсуждает физиологию процессов сна (в том числе летаргического и «сна йогов»), подробно говорит о сомнамбулах, о каталепсии, о разных типах гипноза, описывает техники самовнушения, идеомоторные акты и вызываемые пейотлем галлюцинации, после чего переходит к вопросу о том, «существует ли мозговое радио» (то есть телепатия). Вопрос этот, разумеется, должен решаться с последовательно материалистических позиций. Читатели Васильева узнают, что самой влиятельной является электромагнитная теория телепатии, выдвинутая итальянским неврологом Фердинандо Кацамалли («Человеческий мозг во время усиленной деятельности становится источником метровых, особенно дециметровых и сантиметровых электромагнитных волн. <…> Мозговые радиоволны, по мнению Кацамалли, могут быть тем физическим агентом, который передает мысленное внушение от мозга экспериментатора к мозгу испытуемого»[629]) и разделяемая, в частности, советским биофизиком, академиком АН СССР Петром Лазаревым; при этом главное расхождение между Кацамалли и Лазаревым касалось не природы мозгового излучения, но длины производимых мозгом электромагнитных волн: «По вопросу о том, какой вид электромагнитной энергии продуцируется работающим мозгом, выходит в окружающую среду и, проникнув в другой мозг, вызывает в нем определенные нервно-психические процессы, было высказано два взгляда: по Лазареву, это низкочастотные электромагнитные волны огромной длины, по Кацамалли – сверхвысокочастотные волны очень малой длины»[630]. В связи с этим Леонид Васильев упоминает и о своих собственных работах двадцатилетней давности: «В ленинградском Институте мозга имени В. М. Бехтерева при участии автора этих строк была сделана попытка повторить опыты Кацамалли. Положительного результата она не дала»[631].

Несмотря на определенную сдержанность Васильева, его книга производит настоящий фурор и вызывает ряд откликов, главным из которых является заметка Бернарда Кажинского «Радиопередача мыслей», напечатанная в «Комсомольской правде»[632]. Кажинский является горячим сторонником электромагнитной теории телепатии, подтверждением которой он считает результаты своих давних, еще довоенных опытов по внушению мыслей животным в Уголке Дурова. В этих опытах использовалась спроектированная Кажинским металлическая камера – устройство, экранирующее электромагнитные волны: «Когда экспериментатор сидел внутри устройства при закрытой дверце, никакое мысленное задание животному (находившемуся снаружи) не передавалось. Но стоило открыть дверцу, как опыт передачи мысленного внушения увенчивался успехом. Это означало, что открытая дверца нарушала блокирующее воздействие камеры», и позволяло «прийти к выводу, что природа явлений, сопровождающих мысленное внушение на расстоянии, сходна с природой радиоволн»[633].

Леонид Васильев и Бернард Кажинский могут показаться эксцентричными одиночками, решившими воспользоваться оттепелью для публикации воспоминаний о своих работах двадцатилетней давности, – но такое впечатление будет ошибочным. Так, в Москве в конце пятидесятых существует целый круг лиц, увлеченных проблемами телепатии; помимо Кажинского туда входят психолог, доктор биологических наук Соломон Геллерштейн (один из основателей советской психологии труда), психиатр Дмитрий Мирза (продолжающий в НИИ «Электрон» исследования электромагнитных излучений человеческого мозга, начатые Сергеем Турлыгиным) и кандидат биологических наук Александр Пресман (поклонник идей Александра Чижевского о влиянии солнечных вспышек на человеческое здоровье)[634]. Сам Чижевский исследовал проблемы «мысленного внушения» в тридцатые годы вместе с Кажинским и Васильевым; арестованный в 1942 году, отсидевший восемь лет в лагерях, живший в Караганде, он вернулся в Москву только в 1958 году, чтобы продолжить развитие своих идей об аэроионах, – но периодически участвовал и в неофициальных обсуждениях природы телепатии[635].

В Ленинграде, помимо Васильева, вопросами телепатии увлечен доктор биологических наук, заведующий кафедрой физиологической кибернетики ЛГУ Павел Гуляев – вероятно, первый в Советском Союзе ученый, применяющий кибернетический подход к исследованию живых организмов[636]. Пресман, Гуляев и еще один кибернетик, Игорь Полетаев (автор книги «Сигнал», оппонент Ильи Эренбурга в известной дискуссии о «физиках и лириках»), еще до выхода книги Васильева, в 1958 году, делали доклад в Институте биофизики АН СССР о влиянии на организмы сверхвысоких частот и о необходимости научного изучения телепатии. Руководство института в лице члена-корреспондента АН СССР Глеба Франка не поддержало такую инициативу – однако уже спустя два года ситуация с телепатией резко изменилась[637].

В самом начале 1960 года Васильев получает от французского парапсихолога Рафаэля Херумьяна две статьи, описывающие опыты на американской подводной лодке «Наутилус»[638]:

Лодка с находившимся на ней участником опыта (А) на 16 суток погрузилась на дно Атлантического океана. Другой участник опыта (В), остававшийся на берегу, два раза в день, в строго определенное время, мысленно внушал испытуемому А одну из пяти фигур: круг, квадрат, крест, звезда, волнистые линии. <…> Точно в то же самое время испытуемый А на расстоянии многих сотен километров, через толщу морской воды и герметически замкнутую металлическую обшивку лодки, пытался воспринять эти мысленно передаваемые сигналы и записывал их на бумаге. Опыт проводился в условиях безупречного, по всей видимости, контроля за участниками опыта, продолжался 16 дней и дал результат, более чем в три раза превосходящий тот результат, какой можно было ожидать по теории вероятностей[639].

Информация эта полностью согласуется с парадоксальными результатами, полученными самим Васильевым в тридцатых годах, когда «самое тщательное экранирование металлом мысленно внушающего “индуктора” или воспринимающего мысленное внушение “перципиента” ни в какой мере не ухудшало передачу мысленного внушения»[640]. Васильева явно вдохновляет такое развитие событий («Наши давние исследования ничуть не утратили своего интереса. Скорее напротив, с течением времени значение их возросло»[641]); он рассказывает о «Наутилусе» Игорю Полетаеву и Павлу Гуляеву, а чуть позже делает доклад в ленинградском Доме ученых[642]. В марте 1960 года Васильев, Гуляев и Полетаев готовят пояснительную записку («Телепатическая связь»), которую Полетаев вместе с рапортом направляет на имя Министра обороны СССР, маршала Родиона Малиновского[643].

Рапорт звучит более-менее тревожно:

В марте 1960 года профессор Л. Л. Васильев (заведующий кафедрой физиологии Ленинградского Гос. Университета) сообщил о том, что в американских вооруженных силах принята на вооружение телепатия (передача мыслей на расстояние без помощи технических средств) в качестве средства связи с подводными лодками, находящимися в плавании. <…> в условиях эксперимента с «Наутилусом» никакой другой вид связи не мог быть использован. В частности – радиосвязь была невозможна, ибо лодка находилась в погруженном состоянии. Не вдаваясь в обсуждение вопроса о степени достоверности упомянутых сообщений, следует признать, что опасность в случае использования против СССР нового неизвестного нам психологического оружия слишком велика, чтобы оставить эти сообщения без внимания.[644]

По всей видимости, Полетаеву удалось напугать военное руководство страны. В том же 1960 году государство принимает решение выделить средства на изучение телепатии (в качестве перспективного метода коммуникации в условиях, когда радиосвязь невозможна), и при Физиологическом институте биологического факультета ЛГУ создается отдельная Лаборатория электромагнитных полей и аэроионов, главой которой назначен Васильев[645].

Слово «аэроионы» в названии лаборатории отсылает к теории Чижевского о том, что человеческое самочувствие и здоровье сильно зависят от наличия в воздухе отрицательно заряженных ионов. «Атмосферный воздух, профильтрованный через определенный слой ваты и тем самым лишенный всех аэроионов, приводит животных через ограниченный срок к серьезным заболеваниям и затем к смерти»[646], – пишет Чижевский в книге 1960 года «Аэроионификация в народном хозяйстве» и предлагает устанавливать в помещениях специальную аппаратуру для насыщения воздуха отрицательными ионами. Теория эта развивается Чижевским с тридцатых годов, считается в СССР вполне респектабельной и медленно, но верно приобретает все больше сторонников. Александр Микулин, будущий автор книги «Активное долголетие», с начала пятидесятых доказывает, что отрицательные ионы уничтожают множество болезнетворных бактерий (и проектирует для целей дезинфекции специальный гидроионизатор[647]); кандидат медицинских наук Марина Мачабели в 1959 году описывает «тромбогемморагический синдром» – воспаление тканей, вызываемое нехваткой отрицательного электрического заряда[648]; публика рассуждает о необходимости искусственно ионизировать воздух, и еще через несколько лет схемы комнатных аэроионизаторов («электроэффлювиальных люстр») станут печататься в популярных журналах[649]. Сторонником теории аэроионов является и Леонид Васильев, посвятивший большое количество работ лечению в ионизированном воздухе бронхиальной астмы и нервных расстройств[650].

Тем не менее всем хорошо известно, что в новой Лаборатории электромагнитных полей и аэроионов изучают еще и телепатию. «Надо быть в курсе того, что уже сделано и что делается по данному вопросу в капиталистических странах, не говоря уже о том, что надо всему этому дать правильное, материалистическое объяснение. Вот почему в Физиологическом институте Ленинградского университета в 1960 г. под руководством автора этих строк была организована первая в Советском Союзе лаборатория для изучения мысленного внушения»[651], – с гордостью пишет Васильев, а интерес к недавно запретной теме растет в стране с каждым днем.

Из Томска в Ленинград специально для знакомства с Васильевым приезжает создатель Комплексной самодеятельной экспедиции по изучению Тунгусского метеорита (КСЭ) Геннадий Плеханов – он чрезвычайно вдохновлен книгой о «Таинственных явлениях человеческой психики» и горит желанием научно исследовать феномен телепатии[652] (через несколько лет Плеханов полностью переключится с поисков инопланетного корабля на эксперименты по мысленному внушению и уйдет из КСЭ). В ЛГУ с Васильевым активно сотрудничает Павел Гуляев, заявляющий в своей книге «Электрические процессы коры головного мозга человека»: «Факт передачи мысли на расстояние, без посредства органов чувств, в настоящее время считается доказанным и, вероятно, скоро будет практически применяться»[653]. В Москве навыки «телепатии» демонстрирует актер Карл Николаев («А в Центральном доме литераторов, в опять-таки до отказа переполненной комнате № 8, актер Карл Николаев демонстрировал нам свою способность угадывать, какой предмет задумал другой человек, сидящий в той же комнате»[654], – вспоминал писатель Марк Поповский). Кроме того, телепатию часто связывают с именем Вольфа Мессинга – знаменитого артиста, выступающего на сцене с «чтением мыслей», – и Мессинг вынужден публично открещиваться от подобных ассоциаций, разъясняя, что практикует «чтение мускулов, а не мыслей» и угадывает намерения зрителей единственно путем тончайших наблюдений: «Я часто выполняю мысленные задания без непосредственного контакта с индуктором и даже с завязанными глазами. Здесь указателем мне может служить частота дыхания индуктора, биение его пульса, тембр голоса, характер походки и т. д.»[655]. Впрочем, в приватных беседах Мессинг не против намекнуть, что владеет и настоящей телепатией, – и вокруг него складывается группа людей, живо интересующихся данной темой: журналист «Комсомольской правды» Михаил Хвастунов (который позднее прославится статьей о пустой Луне), ученик Александра Лурии, доктор философских наук Александр Спиркин[656] и Эдуард Наумов, работающий в НИИ Медицинской техники над электропунктурой[657].

В 1960 и 1961 годах в журналах «Знание – сила» и «Техника – молодежи» публикуются материалы развернутых дискуссий, из которых видно, что советские исследователи телепатии первым делом стараются предупредить любые обвинения в идеализме и мистицизме и регулярно подчеркивают материализм своего подхода. «Если бы сторонники телепатии искали способы передачи мысли без материального агента, это было бы бессмысленно и абсурдно. Есть среди них и такие. <…> Но большинство ищет новые виды материального движения для передачи мыслей»[658], – отмечает философ Василий Тугаринов. «Сам термин “телепатия”, если можно так выразиться, “захватан” проповедниками религиозно-идеалистических взглядов», – говорит Александр Спиркин, – меж тем как «передача мыслей – это материальное воздействие мозга на мозг»[659]. Собственно, основные споры разгораются как раз вокруг природы этого материального воздействия – что именно является медиумом, переносящим мысль?

Мнения здесь расходятся.

Бернард Кажинский по-прежнему придерживается электромагнитной теории телепатии, рассуждает о «биологической радиосвязи» и описывает устройство человеческого мозга в терминах радиотехники: «В нервной системе человека имеются элементы, схожие (по своим функциям и форме) с витками микросоленоида и обкладками микроконденсаторов. Будучи включенными в состав того или иного нервного тракта, они придают ему характер известного из радиотехники томсоновского колебательного контура, который работает как вибратор, излучающий электромагнитные волны»[660]. В вышедшей через год книге «Биологическая радиосвязь» Кажинский еще детальнее развивает этот подход; читателям сообщается, что «глаз <…> излучает в пространство электромагнитные волны определенной частоты, способные на расстоянии воздействовать на человека» (именно так, по Кажинскому, объясняется феномен порчи, «дурного глаза»)[661], а мозг воспринимает эти сигналы с помощью шишковидной железы (о которой упоминал в своих текстах еще Рамачарака; «Йоги давно это знали»[662], – заключает Кажинский). «Эпифиз, или шишковидная железа, является одним из органов биологической радиосвязи у человека и у позвоночных животных»[663] – вот почему телепатические сигналы лучше всего воспринимаются затылком[664].

Однако бо́льшая часть исследователей учитывает эксперимент «Наутилуса», вроде бы показывающий, что мыслепередача не экранируется ни металлом, ни толщей воды, и значит, электромагнитная теория телепатии неверна. Эту идею последовательно отстаивает Павел Гуляев, отмечающий, что «электромагнитное излучение мозга с вопросом о передаче мыслей связывается ошибочно»[665], а «переносчиком телепатемы, видимо, является новое для науки физическое поле, продуцируемое мозгом»[666]. Леонид Васильев, который как раз готовит к публикации две новые книги («Экспериментальные исследования мысленного внушения» и «Внушение на расстоянии (заметки физиолога)»), также сомневается в электромагнитной теории телепатии и сочувственно цитирует американского парапсихолога Питера Каструччо: «Аналогия между электромагнитными волнами как средством связи и экстрасенсорным восприятием является чисто формальной аналогией. Она предназначается для объяснения не глубокой сущности явления, а лишь его внешнего modus operandi»[667]. Поэтому Васильев, соглашаясь с Гуляевым, предлагает искать не старое («электромагнитное»), но, напротив, новое физическое поле и напоминает, что такой подход типичен для современной физики («[физики] наталкиваются на явления, объяснение которых требует допущения, например, нового поля или еще неизвестных элементарных частиц внутри атома. <…> Напомним открытие мезонного поля, которое вначале было постулировано и только через десять лет установлено экспериментально»[668]). В частности, Васильев указывает, что механизмы телепатии чем-то схожи с гравитацией («гравитационное поле имеет, по-видимому, некоторое сходство с той силой, которая передает телепатическую информацию: та и другая действуют на очень большие расстояния и проникают через все преграды»[669]) и со свойствами таких элементарных частиц, как нейтрино («Как известно, частицы нейтрино не несут электрического заряда и движутся со скоростью, очень близкой к скорости света. Масса покоя этих частиц, по некоторым данным, равна нулю, вся их масса обусловливается лишь энергией поступательного движения. Эти частицы могут поэтому пронизывать огромные толщи материи. Слабый поток частиц нейтрино приходит на землю от солнца и звезд и беспрепятственно проходит через земной шар. Если бы в мозге по ходу нервно-психических процессов возникали такие частицы, если бы они раздражали нейроны другого мозга, то по своим физическим свойствам нейтрино могли бы, пожалуй, служить переносчиком телепатемы, которая тоже не имеет преград»[670]).

И хотя природа телепатии еще не ясна окончательно, советские парапсихологи торопятся рассказать о том, сколько пользы принесет людям овладение «мозговым радио». «Создав, например, аппарат “электронный гипнотизер”, можно будет автоматизировать работу врача-гипнотизера, лечить “искусственным” радиовнушением многие болезни и предупреждать их, создавать преобладающее бодрое, радостное настроение. Появятся совершенно фантастические по своим возможностям приборы, аппараты и машины, подчиняющиеся радиоприказам мозга (“мыслефон”, записывающий мысли и т. д.)»[671], – восторженно пишет Кажинский. Важно, что подобные смелые прогнозы не являются уделом одних исследователей телепатии; в начале шестидесятых весь Советский Союз охвачен своего рода «церебральным энтузиазмом» – оптимистической верой в то, что наука вот-вот раскроет и поставит на службу человечеству самые глубокие тайны мозга: «Мозг хранит еще много тайн. Возможно, что дальнейшее исследование откроет новые стороны его деятельности, которые дадут основу для научного объяснения многих загадочных сторон нашей психики»[672]. Советская парапсихология (начавшаяся в двадцатые годы с опытов Владимира Бехтерева в Институте мозга) была ярчайшим проявлением «церебрального энтузиазма»; Васильев писал: «Непредвиденно большое, можно сказать, огромное для науки и жизни значение внушение на расстоянии получило бы в том случае, если бы оказалось, как мы и полагаем на основании своих опытов, что телепатическая связь осуществляется каким-то еще неизвестным нам видом энергии или фактором, присущим только наивысшей форме развития материи – веществам и структурам головного мозга. Установление такой энергии или фактора было бы равноценно открытию внутриатомной энергии»[673]. В то же время «церебральный энтузиазм» шестидесятых имеет и множество других манифестаций. Чрезвычайно популярен гипноз, главными апологетами которого являются психиатр Константин Платонов[674] и психотерапевт Павел Буль[675]; как указывает последний, «еще недавно явления гипноза и внушения казались таинственными и загадочными. <…> Но только теперь, в нашей стране, под явления гипноза и внушения подведен прочный материалистический фундамент физиологической науки»[676]; гипноз используется для обезболивания во время операций и для лечения целого ряда заболеваний. Много говорят про обучение во сне, гипнопедию: «Ночью, когда человек глубоко спит, над его ухом негромко звучит записанный на магнитофоне учебный текст, скажем, урок иностранного языка»[677]. Пионером советской гипнопедии был психиатр Абрам Свядощ[678], но в первой половине шестидесятых наиболее известен киевский филолог Леонид Близниченко[679], за двадцать две ночи обучающий студентов английскому языку в специальных комнатах-спальнях[680]. В эпоху, когда советские люди искренне увлечены проектом коммунизма, когда приметы наступающего светлого будущего угадываются почти во всем, когда жаль любой потраченной впустую минуты, гипнопедия сулит блестящие возможности: «Сейчас в Киеве выучивают по 40 слов. И это только начало. Свядощ и Близниченко утверждают, что в ближайшие годы можно будет довести норму до 400 слов. <…> Развитие этого метода можно представить так: крупнейшие радиостанции мира передают десятки разнообразных “ночных” передач. А вы просто ловите по радиоприемнику нужную волну, настраиваетесь на нее и мирно засыпаете. И так всю жизнь, как губка, человек сможет впитывать новое»[681]. Впрочем, конкурентом гипнопедии в деле обучения людей готова выступать и телепатия; как указывает Кажинский, «в будущем должны применяться методы планомерно организованного (по определенной программе) биорадиационного воздействия с помощью телепатемы, излучаемой из мозга воспитателя и преподавателя, непосредственно в мозг и психику ученика»[682].

Советские парапсихологи любят фразу Ленина о том, что «мысль, овладевшая массами, становится материальной силой»[683], – и, совершенно в духе времени, дают ей не социально-политическую, но научно-техническую интерпретацию. Мозг человека способен решить любые задачи, и там, где не пройдет радиоволна (через толщу мирового океана и металлическую обшивку подводной лодки), пройдет человеческая мысль. Впрочем, не только подводные лодки – телепатия поможет связываться с экипажами космических кораблей. Кажинский недаром вспоминает слова, когда-то сказанные ему Циолковским: «Я думаю, что она [телепатия] будет полезна в наступающий век коммунизма на Земле, в век развития космических путешествий человека на другие планеты»[684]; другую фразу Циолковского («Явления телепатии не могут подлежать сомнению»[685]) охотно цитирует Леонид Васильев, а журнал «Наука и жизнь» прямо связывает изучение телепатии (поиск новых физических полей) с начавшимся покорением космоса: «В природе есть явления и процессы, которые могут производить и действительно производят воздействие на мозг, минуя (или как бы минуя) тело. <…> Пока мы знаем о подобных влияниях не так уж много. Надо полагать, что с выходом человека в космос, где радиационные и полевые воздействия будут гораздо более разнообразными, чем на Земле, все эти вопросы начнут изучаться особенно интенсивно»[686].

Наконец, еще одним источником «церебрального энтузиазма» является в СССР кибернетика. Обещающая стать метаязыком науки, устранить разрыв между техническим и гуманитарным знанием, функционирующая как политическая «машина десталинизации»[687], она стремительно набирает авторитет и популярность, и в 1961 году будет упомянута в Третьей программе партии в качестве силы, ведущей СССР к коммунизму[688]. В газетах и книгах наперебой сообщается, что кибернетические машины, моделирующие мыслительные процессы, уже пишут стихотворения[689], сочиняют музыку[690], переводят с иностранных языков[691] и успешно расшифровали иероглифы майя[692]. Михаил Ботвинник надеется научить машины играть в шахматы[693], хирург Николай Амосов рассуждает о кибернетическом подходе в медицине[694], а доктор математических наук Виктор Глушков ведет работу над Общегосударственной автоматизированной системой учета и обработки информации (ОГАС), которая должна будет принять на себя управление всей экономикой СССР[695]. Именно с помощью кибернетики, исследующей вопросы управления – и на этом основании отождествляющей биологию и автоматику, – энтузиасты шестидесятых годов рассчитывают постичь и законы творчества, и тайну жизни как таковой[696]. И, разумеется, раскрыть загадки мозга: «Живой мозг – вот яркий пример “черного ящика”, в котором упрятана совершенная управляющая система. Но кибернетика располагает методами, открывающими широкие возможности изучения управляющих систем, спрятанных в, казалось бы, непроницаемые “черные ящики”»[697].

Как замечает, апеллируя к авторитетам, Леонид Васильев: «И. И. Мечников допускал существование “ясновидения”, считая его у человека атавистическим признаком, перешедшим от животных»[698]; теперь же, во второй половине двадцатого века, человечество может совершить новую «церебральную революцию», заново освоив телепатию – уже не в качестве атавизма, но в качестве научно доказанной и материалистически обоснованной технологии.

Кибернетика – один из важнейших ключей к решению и этой задачи.

Показательно, что кибернетиками были два из трех авторов обращения к маршалу Малиновскому – Игорь Полетаев и Павел Гуляев. Характерная лексика («обратная связь») и модное кибернетическое приравнивание человеческого тела к механизму использует в своих работах Бернард Кажинский («центробежные волокна входят в состав второй половины замкнутой цепи Томпсоновского колебательного контура в нервах (первой половиной является центростремительный тракт), играющей роль обратной связи этого контура»[699]), а Васильев охотно упоминает имя Алана Тьюринга, который «озабочен в своей книжке вопросом, как согласовать некоторые положения кибернетики с признанием реального существования парапсихических явлений, в частности телепатии»[700]. Больше того – к 1962 году Васильев подозревает, что медиум, переносящий мысль, имеет неэнергетическуюприроду: ведь количество передаваемой энергии снижается с увеличением расстояния по закону обратных квадратов, а телепатические опыты, наоборот, показали, что связь между индуктором и перципиентом тем лучше, чем дальше они друг от друга[701]. Именно кибернетика могла бы объяснить такие результаты – если принять, что «“телепатическая пара” в момент передачи внушения на расстоянии являет собой временно действующую кибернетическую систему <…> А то, что внушается на расстоянии – телепатема, – передается так, как передаются сигналы и информация, подчиняясь закономерностям кибернетических систем»[702]. Вообще, альянс с кибернетикой – важнейшее условие выживания советской парапсихологии. С одной стороны, обращение к истории кибернетики позволяет защищаться от обвинений в псевдонаучности («не очень далекий пример – кибернетика. Ей не сразу удалось завоевать права гражданства и снять с себя ярлык лженауки»[703]), с другой стороны, кибернетика в своем азарте переописания мира действительно готова заниматься почти чем угодно – в том числе и телепатией. «Мы предполагаем возможность познания всего, что нам может встретиться, – например, телепатии и ясновидения», – пишет соратник Амосова и Глушкова, кибернетик Юрий Антомонов[704].

И потому неудивительно, что «телепатия», наряду с «кибернетикой», становится одним из главных слов оттепельной эпохи. В популярном романе Даниила Гранина «Иду на грозу» герой надеется, что «существует же какое-то действие на расстоянии, какие-то биотоки или телепатия, или еще какая-нибудь чертовщина»[705]; в не менее популярном кинофильме 1962 года «Мой младший брат» персонаж Олега Даля советует, как выиграть в лотерею: «Если в день тиража мы напряжем нашу волю, то учетверенная мощность наших импульсов… Вам ясно? Телепатия и так далее». Упоминает телепатию в своих стихах молодой поэт Иосиф Бродский («Предчувствуешь все это в снегопад / в подъезде, петроградский телепат»[706]), твердо уверен в реальности телепатии переводчик «Бхагавад-гиты» Борис Смирнов (обсуждающий в частной переписке книги Васильева и Кажинского и собственные телепатические эксперименты[707]), а теоретик палеовизита Вячеслав Зайцев полагает, что упоминаемые в Библии молитвы были на самом деле телепатическими контактами с космическими кораблями инопланетян[708].