Помоги проекту - поделись книгой:
Все вместе это складывается в довольно противоречивую картину: почему Шкловскому можно ссылаться на теории Агреста в книге «Вселенная, жизнь, разум», а Вячеславу Зайцеву в своих докладах нельзя? почему гипотеза Казанцева о Тунгусском метеорите по-прежнему подвергается критике, а гипотеза Константинова – нет? почему рассуждения о внеземных цивилизациях скорее приветствуются, а рассуждения о летающих тарелках запрещаются?
Что перед нами – сиюминутные решения или какой-то особый подход?
Дело, кажется, в том, что хотя советское государство заинтересовано в оптимизме своих граждан, сам этот оптимизм не может быть полностью независимым, автономным. Теории палеовизита и шум вокруг летающих тарелок показывают, что господствующий нарратив о покорении космоса и о научно-техническом прогрессе легко отклоняется то в сторону «библейских мифов», то в сторону «дешевых сенсаций» – и потому
Однако, говоря о советском «управлении оптимизмом», необходимо понимать природу этого оптимизма. Как указывает Азиф Сиддики, связанный с покорением звезд оптимизм был
Секретность пронизывала каждый отдельный аспект советской космической программы. В начале шестидесятых эта программа была настолько засекречена, что казалась всемогущей, не имеющей ограничений. Чем меньше было известно, тем большее представлялось возможным[193].
С одной стороны, секретность была обусловлена военным генезисом космонавтики, важным оборонным значением ракетных пусков; с другой стороны, секретность позволяла эффективно поддерживать оптимизм населения, представляя советское покорение космоса как череду блестящих успехов: – в прессе появлялись сообщения только об удачных полетах, о неудачах же не рассказывалось[194]. Однако само изобилие строго засекреченных (космических и военных) пусков приводило к тому, что советские граждане все чаще видели в небесах «непонятные», «неопознанные» объекты; предосудительный феномен летающих тарелок рос из того же корня, что и приветствуемый государством «космический энтузиазм». И пока Советский Союз, по выражению Хрущёва, «делал ракеты, как сосиски», увеличивалось и количество летающих тарелок в советском небе; в эпоху первых ИСЗ мало кто знал, где точно находится Байконур, но уже в 1958 году Юрий Фомин собирал известия о загадочных «огненных шарах», наблюдаемых людьми над Средней Азией[195]. И если на Западе убедительно звучали слова Карла Юнга о том, что округлая форма НЛО «в качестве компенсации лучше всего соответствует разорванности нашего времени» и воплощает мечту человека об утраченной целостности послевоенного мира[196], то в СССР эллиптический контур летающей тарелки должен скорее отсылать к
В 1966 году темой летающих тарелок начинает интересоваться Феликс Зигель, и его путь к ним лежит через… Тунгусский метеорит. Александр Казанцев к этому времени полностью переключился на разработку сюжетов о взорвавшемся Фаэтоне и на теорию палеовизита (он обсуждает вероятность атомного уничтожения планеты с Нильсом Бором, показывает Юрию Гагарину фотографии наскальных изображений «марсиан», найденных на плато Тассили, и проч.[197]), и вдохновляющим примером для Зигеля становится Алексей Золотов, который, при поддержке академика Бориса Константинова, продолжает защищать идею атомного взрыва над Тунгуской: обращает внимание на неестественно бурный рост деревьев и трав в районе катастрофы, находит там образцы редкоземельных металлов, а также доказывает, что деревья вокруг были повалены не ударной, но именно взрывной волной[198].
Новая аргументация Зигеля (верящего, как и Золотов, в искусственное происхождение Тунгусского тела) основана на противоречии между двумя реконструированными (со слов очевидцев) траекториями движения метеорита: «Тунгусское тело стремительно неслось в атмосфере примерно с севера на юг. Над зоной же разрушений оно летело почти с востока на запад»[199]. Именно это несоответствие позволяет сделать эффектный вывод: «Согласовать обе бесспорно достоверные траектории можно лишь предположив, что Тунгусское тело незадолго перед своей гибелью
Кажется, это «открытие» Зигеля более всего поражает его самого: отныне он использует словосочетание «Тунгусский НЛО», активно общается с Юрием Фоминым (которого знает с конца пятидесятых[201]) и становится энтузиастом поиска неопознанных летающих объектов.
В это же время Борис Константинов занимается подготовкой сборника «Населенный космос» (идея которого принадлежала еще Гавриилу Тихову[202]), куда должны войти материалы о возможности жизни на других планетах, о связи с внеземными цивилизациями, о космической лингвистике и многом другом. По предложению Зигеля один из разделов сборника планируется посвятить Тунгусскому метеориту и неопознанным летающим объектам – Константинов даже обращается в министерство гражданской авиации СССР с просьбой «предоставить нам для публикации в сборнике документальные сведения о случаях наблюдения НЛО летным составом и другими работниками гражданской авиации»[203]. В апреле 1967 года в журнале «Смена» Зигель пишет о скором выходе сборника «Населенный космос» и заодно рассуждает об НЛО: критикует Дональда Мензела, ссылается на уфологические работы Жака Валле и Джозефа Аллена Хайнека, отмечает, что «количество наблюдений НЛО увеличивается с приближением Марса к Земле регулярно»[204], и делает программное заключение: «Наступила эпоха “пристального” изучения неба»[205]. Вскоре для этого «пристального изучения» организуется особая Инициативная Группа, в которую входят сам Зигель, Юрий Фомин, Александр Казанцев, генерал-майор авиации Порфирий Столяров, штурман полярной авиации Валентин Аккуратов, полковник авиации Григорий Сивков и еще около двухсот человек[206]. По всей видимости, им удается убедить руководство советских военно-воздушных сил в важном оборонном значении наблюдений НЛО: в октябре 1967 года, пользуясь поддержкой генерала-майора авиации Леонида Рейно, Инициативная Группа создает Отделение по НЛО при Всесоюзном комитете космонавтики ДОСААФ; в ноябре Зигель и Столяров выступают на Центральном телевидении, сообщают о создании Отделения и просят советских телезрителей присылать им свои наблюдения. Активность советских уфологов в это время чрезвычайно высока: Аккуратов охотно рассказывает о собственных встречах с НЛО в воздухе[207], Казанцев вместе с Валле публикует статью «Что летает над землей?» в «Технике – молодежи»[208], Зигель пишет об уфологии для журнала «Байкал», читает лекции о возможности телепатических контактов с пришельцами[209] и ссылается на новые работы Николая Козырева, обнаружившего в спектре Венеры линии технеция, которые могут быть связаны с атомными взрывами[210] (сам Козырев исследует свечение неба Венеры, предполагая существование на ней жизни, «океаны, населенные фосфоресцирующими микроорганизмами»[211]). Кроме того, в ноябре 1967 года в СССР приходят новости об «огромном светящемся предмете», замеченном в небе над Болгарией, – о нем сообщает «Комсомольская правда»; Зигель сразу дает комментарии прессе («Объект, о котором сообщила болгарская газета, – типичный представитель так называемых НЛО – неопознанных летающих объектов»[212]), а еще один член Отделения по НЛО и участник КСЭ Виктор Журавлёв специально едет в Софию, чтобы опросить очевидцев[213].
Ситуация начинает выглядеть неуправляемой, и государство организует «обратную связь»: в конце ноября 1967-го ЦК ДОСААФ принимает решение о роспуске Отделения по НЛО[214], в декабре 1967-го в Московском Планетарии стартует цикл лекций Виталия Бронштэна, обличающих моду на летающие тарелки[215], а в феврале 1968-го в «Правде» публикуется статья астронома, члена-корреспондента АН СССР Эвальда Мустеля «Снова летающие тарелки?», где объясняется, что над Софией летал «шпионский баллон-зонд, запущенный НАТО»[216] и что проблема НЛО не должна беспокоить советских людей ни с научной, ни с военной точек зрения: «Все объекты, пролетающие над территорией нашей страны, опознаются либо учеными, либо людьми, стоящими на страже безопасности нашей Родины»[217].
Инициативная группа по изучению НЛО пытается сопротивляться: – ее участники пишут в «Правду» статью «Мы – за научные аргументы», пытаясь оспорить доводы Мустеля (статью не опубликуют), ведут дискуссии с Мустелем и Арцимовичем в Центральном Доме журналиста и направляют председателю Совета министров СССР Алексею Косыгину просьбу о создании специальной организации для исследований НЛО – но все тщетно[218]. С марта 1968 года советская уфология уходит в подполье и в самиздат; при этом (благодаря выступлению Зигеля по Центральному телевидению и разгрому в «Правде») разговоры о неопознанных летающих объектах окончательно становятся популярнейшим развлечением советских граждан. Образ летающей тарелки появляется в стихах Бориса Слуцкого («Летит над миром что-то круглое, / Дискообразное летит. / Меняя все купюры крупные / На мелкой хроники петит»[219]) и песнях Владимира Высоцкого («А в спорах, догадках, дебатах / вменяют тарелкам в вину / утечку энергии в Штатах / и горькую нашу слюну»[220]). Впрочем, такая популяризация, переход в плоскость развлечений касается не только НЛО, но вообще значительной части «советского невероятного»: Высоцкий будет иронизировать и над программой
Быстрее всего в область развлекательной культуры переходит теория палеовизита. Еще в 1966 году находки Агреста и Зайцева использует писатель Александр Горбовский в своих «Загадках древнейшей истории»[224]; в 1969 году инженер Юрий Росциус доведет идею почти до абсурда, предположив, что и сказочная Баба-яга была пришельцем из космоса («В “куричьих или собачьих голешках”, на которых поворачивается избушка Яги, нетрудно усмотреть описание ажурных трубчатых взлетно-посадочных устройств»[225]). Зайцев напечатает фрагменты исследований в приключенческом альманахе «На суше и на море»[226] и в литературном журнале «Байкал»[227], но настоящим апофеозом популяризации палеовизита станет участие Зайцева и Казанцева в западногерманском фильме «Воспоминания о будущем», снятом в 1970 году по мотивам книг Эриха фон Дэникена и чрезвычайно успешном в советском кинопрокате[228]. Зайцева дежурно одернут в журнале «Наука и религия»[229], но, кажется, к началу семидесятых годов тексты теоретиков палеовизита воспринимаются властями СССР как род фантастической литературы и уже не вызывают особого беспокойства.
«Управление оптимизмом» при этом никуда не исчезает. Зигель работает в Обществе «Знание», пишет научно-популярные книги, публикует в 1969 году статью о «маневре» Тунгусского тела[230] – но не может протащить в печать ни одной строчки про НЛО. Алексей Золотов успешно защищает в Физико-техническом институте имени А. Ф. Иоффе диссертацию на основе своих исследований Тунгусской катастрофы, однако в ней нет ни слова о корабле инопланетян[231]. В 1970 году, вскоре после смерти Бориса Константинова, публикация сборника «Населенный космос» задерживается усилиями академиков Льва Арцимовича и Василия Фесенкова, которые требуют исключить раздел «Возможны ли визиты из космоса?», так как:
окончательно решен вопрос <…> о полном отсутствии каких-либо следов повышенной радиоактивности, связанной с Тунгусским падением, об отсутствии каких-либо летающих тарелочек или так называемых «НЛО», об отсутствии каналов на Марсе, как искусственных сооружений[232].
Зато государство продолжает поддерживать тему поиска внеземных цивилизаций. В прессе сообщают о недавних открытиях космических мазеров и пульсаров (и те и другие изначально приняли за сигналы искусственного происхождения)[233], в библиотеках можно найти книги «Внеземные цивилизации. Труды совещания [Бюракан]»[234] и «Внеземные цивилизации. Проблемы межзвездной связи»[235], а многие советские граждане в курсе дискуссий вокруг идеи Фримена Дайсона об огромных сферах, которые продвинутые цивилизации могут сооружать вокруг звезды, чтобы полностью использовать ее энергию (эту гипотезу критикует Станислав Лем в «Сумме технологии»[236], чуть позже ее пытается улучшить физик Георгий Покровский, предложивший проект не «сферы», но «раковины»[237], а Николай Кардашев собирается искать такие сооружения, исследуя космос в инфракрасном диапазоне[238]). В 1968 году в Горьком под руководством Всеволода Троицкого стартует обширная программа по поиску искусственных сигналов на волне 32 см – изучаются окрестности сразу одиннадцати звезд[239]. Кажется, космос по-прежнему стимулирует смелые мечты, служит источником энтузиазма и свидетельством преимуществ социалистического строя – но такое положение дел отнюдь не вечно.
В действительности эпоха космического оптимизма уже подходит к завершению.
Глава 3. Остановка «космического фронтира»
К началу семидесятых годов в СССР окончательно оформляется процесс, который можно было бы назвать рутинизацией космоса. Космическая программа практически перестает поставлять сенсации, до сих пор так волновавшие воображение советских людей (первый искусственный спутник, первый человек на орбите, первый выход в открытый космос и т. д.), и работы по ней все чаще воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Подавление Советским Союзом «Пражской весны» в 1968 году знаменует начало политического застоя и отказ от проекта «социализма с человеческим лицом». При этом прагматическая политика брежневского Политбюро очевидно направлена на удовлетворение материальных нужд советских граждан и все чаще подчеркивает не космические, но земные достижения СССР: стабильность трудовой иерархии, возросшую ценность частной жизни, особое внимание к потребительским товарам и разрядку международной напряженности. В такой ситуации искренний «космический энтузиазм» шестидесятых кажется немного смешным, а космические мечты умирают вместе с революционными мечтами о победе коммунизма. Невеселыми вехами на этом пути становятся гибель Юрия Гагарина 27 марта 1968 года и высадка американцев на Луне 20 июля 1969 года, ознаменовавшая проигрыш Советским Союзом лунной гонки; еще через несколько лет американские «Викинги» докажут, что на Марсе нет ни каналов, ни цветов.
Космический «меридиан» «советского невероятного» никуда не исчезает, однако явно теряет в популярности и силе отклика; его существование становится более камерным и субкультурным, его творцы замыкаются в узких кругах единомышленников и гораздо реже привлекают внимание широкой публики. Александр Казанцев, развивая старые идеи, пишет фантастический роман «Фаэты», посвященный атомной войне на Фаэтоне (в результате которой Фаэтон распадается на части, а немногие выжившие переселяются на Марс)[240]. Николай Козырев продолжает работать над экспериментальным обоснованием своей причинной механики, измеряя скорость движения времени с помощью собственноручно изготовленных крутильных весов[241], а также сопоставляет тектонические явления на Луне и на Земле: «между тектоническими процессами на двух планетах есть тесная связь. Луна ведет себя так, словно она не отдельное небесное тело, а седьмой континент Земли»[242]; причинами этой связи Козырев считает 1) приливные силы и 2) материальные свойства времени[243]. Что касается Вячеслава Зайцева, перебравшегося из Ленинграда в Минск, он постепенно переходит от идей палеовизита к темной и абсурдной мистике – размышляет об Армагеддоне, о силах мрака, сосредоточившихся в районе Бермудского треугольника, и о числе 666, означающем, по его мнению, фразу «Дух дьявола, обитавший в теле Ирода, поселился в теле Брежнева»[244].
Самой важной и значимой субкультурой, порожденной дискурсом о «невероятном», является в семидесятые годы советская уфология; самым же знаменитым уфологом остается Феликс Зигель. Тематика НЛО совершенно не приветствуется государством; в 1971 году остановлена печать книги Зигеля «Тунгусское диво», в 1972-м выходит в свет сборник «Населенный космос», из которого, однако, удалены все статьи об НЛО и палеовизитах[245]. В связи с этим Зигель самостоятельно печатает неподцензурные сборники «Наблюдения НЛО в СССР», где старается собирать любую информацию о неопознанных летающих объектах над страной. Первый том «Наблюдений» закончен в 1968 году, второй – в 1975-м, за ними последуют еще пять выпусков; среди множества свидетельств о наблюдении НЛО, приведенных в этих томах, можно найти сообщения того же Вячеслава Зайцева, сотрудника Инициативной группы по изучению НЛО Валентина Аккуратова, корреспондента ТАСС (участника одной из золотовских экспедиций на Тунгуску) Сергея Буланцева, известного «атлантолога» Ильи Фурмана, исследовательницы снежного человека Марии-Жанны Кофман, пулковского астронома Хейно Поттера и др.[246] Помимо сбора сообщений о летающих тарелках, Зигель постоянно ищет новых союзников, привлекает энтузиастов, налаживает деловые и дружеские связи; в Томске его идеи поддерживают люди из КСЭ – глава экспедиции, доктор биологических наук Николай Васильев и физик Виктор Журавлёв (весной 1971 года Зигель участвует во Всесоюзном совещании по Тунгусской проблеме, организованном Васильевым в Новосибирске[247]); в городе Калинине с начала семидесятых годов работают давний знакомый Зигеля Алексей Золотов и один из пионеров изучения НЛО в Украине Владимир Рубцов[248] (который полагает, что Тунгусская катастрофа была следствием «аэрокосмического боя» двух НЛО[249]); в Минске сторонником Зигеля является теплофизик, доктор наук Альберт Вейник, с конца шестидесятых опубликовавший ряд паранаучных работ (где постулировалось существование сверхсветовых скоростей и наличие математической связи между временем и массой, объемом, электрическим зарядом и т. д.)[250], а после разгрома в «Литературной газете»[251] примкнувший к уфологии и пишущий статьи о способности НЛО замедлять время[252].
Советская жизнь эпохи застоя организована как анфилада «вненаходимых» для власти пространств, и имя Зигеля довольно громко звучит в этих пространствах; ему симпатизируют знаменитый писатель Леонид Леонов (среди прочего покровитель и теневой идеолог газеты «Социалистическая индустрия», охотно печатающей статьи о парапсихологии), кандидат биологических наук, последователь Чижевского и Вернадского Александр Пресман, интересующийся влиянием микроволнового излучения НЛО на людей, и генерал-майор авиации, председатель редколлегии журнала «Зарубежная радиоэлектроника» Георгий Угер. Старинный товарищ Зигеля, поэт Давид Самойлов, вдохновившись темой НЛО, сочиняет поэму о похищении инопланетянами императора Александра I («А неопознанный предмет / Летел себе среди комет»[253]). В Московском авиационном институте (МАИ), где работает Зигель, его собеседником является крупный специалист по ракетным двигателям Валерий Бурдаков, разрабатывающий теоретические модели «дисколетов» и «ракет будущего»[254]; кроме того, стойкий (хотя и не афишируемый) интерес проявляют к проблеме НЛО ректор МАИ, академик Иван Образцов, и академик Борис Петров (коллега Королёва по созданию ракеты Р-7)[255].
Несмотря на негласные запреты, новости об НЛО иногда проникают на страницы советской прессы; в 1973 году «Известия» пишут о летающих тарелках над Турином[256], в 1976 году ТАСС перепечатывает сообщение иранской прессы об НЛО возле Тегерана[257]. Зигель в полуофициальном порядке комментирует подобные случаи для руководства МАИ и продолжает настаивать на необходимости организации специальных работ по изучению НЛО. Основным аргументом является военный: НЛО могут быть приняты за баллистические ракеты (и значит, невнимание к уфологии угрожает главному внешнеполитическому достижению самого Брежнева – процессу разрядки напряженности между СССР и США). В 1974 году Зигель направляет президенту АН СССР Мстиславу Келдышу записку с просьбой организовать изучение НЛО в СССР, чуть позже пишет в Комитет по науке и технике Совета министров СССР; везде отвечают отказом, но к 1975 году Зигелю удается добиться успеха в МАИ – ему открывают госбюджетную тему по исследованию неопознанных летающих объектов[258].
Одной из главных проблем советской уфологии остается преодоление официальной точки зрения, заключающейся в том, что любые наблюдения НЛО полностью объясняются либо атмосферными явлениями, либо авиакосмической деятельностью людей. В том числе поэтому среди нового поколения советских уфологов довольно много теоретиков палеовизита – чтобы опровергнуть известный тезис Дональда Мензела («Первой настоящей летающей тарелкой был знаменитый спутник, запущенный советскими учеными 4 октября 1957 года»[259]), необходимо и достаточно показать, что НЛО видели и до начала космической эры. В 1970 году Юрий Росциус публикует в журнале «Знание – сила» статью об огненном шаре, наблюдавшемся над Робозером в 1663 году, и делает вывод о его искусственном происхождении[260]. В 1974 году в «Технике – молодежи» Владимир Рубцов разбирает отрывки из «Махабхараты», посвященные божественному оружию – «астравидье», и фантазирует о древних контактах «между Землей и другими населенными мирами, в результате чего на нашу планету могли попада́ть образцы инопланетной техники»[261]. С этого же года теорией палеовизита увлекается и известный китаист, доктор филологических наук Игорь Лисевич, разыскивающий свидетельства прилета инопланетян на Землю в китайских мифах о «сыне неба» Хуан-ди[262]. Эти публикации, впрочем, никак не меняют положения уфологии, остающейся камерным и маргинальным занятием.
Подобная же тенденция к камерности становится в это время характерной и для работ по программе
Благодаря дискуссиям о зонде происходит определенное сближение советских уфологов с исследователями проблемы
Увы, даже несмотря на объединение усилий, поиски внеземных цивилизаций не дают никаких результатов – а космос из источника энтузиазма постепенно начинает превращаться в
Итак, даже если космос не молчит, а, наоборот, настойчиво посылает сигналы – сейчас мы неспособны принять или распознать их (и неизвестно, сумеем ли сделать это в будущем). Впрочем, сомнения Шварцмана, Пановкина и других кажутся почти несерьезными на фоне всеобъемлющего пессимизма Иосифа Шкловского. Шкловский полагает, что, если бы в Галактике действительно существовали высокоразвитые цивилизации, они неизбежно (в силу ограниченности ресурсов родной планеты) стали бы осваивать и преобразовывать соседние звезды, и по Галактике начала бы распространяться «сильная ударная волна разума»[288]:
…имеются логические основания считать, что по крайней мере некоторая часть цивилизаций <…> должна стать фактором космического характера, охватив своей преобразующей деятельностью отдельные планетные системы, галактики и даже Метагалактику. Но в таком случае следовало бы ожидать наблюдаемые проявления этой разумной космической деятельности. В свое время (1962 г.) мы такой феномен назвали «космическим чудом»[289].
Однако до сих пор человечество не нашло «космических чудес», а все загадочные сигналы из космоса (вроде сигналов от СТА-102 или от пульсаров) удалось объяснить естественными причинами. Соответственно, «подростковый оптимизм» шестидесятых годов должен быть дезавуирован: «вывод о том, что мы одиноки, если не во всей Вселенной, то, во всяком случае, в нашей Галактике или даже в местной системе галактик, в настоящее время обосновывается не хуже, а значительно лучше, чем традиционная концепция множественности обитаемых миров»[290]. Это значит, что разумная жизнь в космосе
Мрачная теория Шкловского, представленная на Зеленчукской школе-семинаре, а в 1976 году опубликованная в «Вопросах философии»[291], вызовет яростное неприятие со стороны всех энтузиастов
И, кажется, причина такой популярности связана вовсе не с астрономией.
К середине семидесятых советское общество полностью становится потребительским и криптобуржуазным; брежневская политика «стабильности кадров» в сочетании с недостатками планирования и хлынувшим в страну (после роста цен на нефть в 1972 году) потоком денег приводит к формированию теневой экономики и расцвету блата – в свою очередь помогающим советским людям извлекать «нетрудовые доходы», доставать редкие товары, самостоятельно и неофициально решать самые разные проблемы[295]. Возникает новый для СССР антропологический тип самонадеянного индивидуалиста, прагматичного циника, более всего озабоченного не вопросами мировой революции и освоения космоса, но обустройством собственной квартиры и дачи. Статья Шкловского, завершающаяся словами о возможной уникальности Земли и о том, что современный человек является «авангардом материи»[296], приятно тешит самолюбие любого советского криптобуржуа, а выводы великого астрофизика о необходимости беречь жизнь на планете, избегая войн и заботясь об охране окружающей среды, замечательно соответствуют
И действительно, неофициальная популярность уфологии в СССР становится все шире; тома «Наблюдений» Зигеля распространяются в самиздате, сам Зигель часто выступает с докладами, готовит в МАИ научный семинар «НЛО-77» (Матест Агрест должен рассказать о палеокосмонавтике, Альберт Вейник – о возможности полета НЛО со сверхсветовой скоростью, Игорь Лисевич – о следах НЛО в древнекитайском эпосе[297]), продолжает собирать свидетельства граждан и, кроме того, начинает организовывать экспедиции на места предполагаемой посадки НЛО – вместе с Зигелем ездят Виктор Журавлёв, Владимир Рубцов и Лев Гиндилис, а биолог Юрий Симаков даже разрабатывает особый «биоиндикатор» – колбу с хламидомонадами, чья активность якобы снижается возле мест, где приземлялись НЛО[298].
В ноябре 1976 года неожиданный ажиотаж возникает вокруг доклада об НЛО, прочитанного Зигелем на заводе «Кулон»; составленный неизвестным энтузиастом конспект доклада уходит в массы и привлекает необыкновенное внимание («перепечатанный в сотнях и тысячах копий, переписанный от руки, конспект живет своей самостоятельной жизнью, вызывая бурные споры в самых широких кругах: от младших школьников до именитых представителей творческой интеллигенции»[299]), об НЛО начинают говорить в трамваях и метро, а МАИ и квартиру Зигеля одолевают телефонными звонками. Последствия не заставляют себя ждать: почти сразу в «Комсомольской правде» выходит статья Еремея Парнова «Технология мифа», обличающая и Зигеля, и Вейника, и теорию палеовизита, и поиски НЛО[300], ректорат МАИ инициирует внутреннее расследование и закрывает все работы по «летающим тарелкам», а общество «Знание» исключает Зигеля из числа своих членов[301].
Цель Парнова и других критиков Зигеля состоит в том, чтобы перенаправить внимание публики с «антинаучных мифов» об НЛО на успехи СССР в покорении космоса, однако в реальности положение дел является обратным: советского гражданина не слишком беспокоит почти остановившийся «космический фронтир» и вероятность наличия планет возле летящей звезды Барнарда, но зато волнуют слухи о посадке летающих тарелок под Серпуховом. До какого-то момента подобный дрейф интересов остается практически невидимым для властей, однако все меняется в сентябре 1977 года – благодаря новостям из Петрозаводска.
Газета «Социалистическая индустрия» сообщает:
Жители Петрозаводска явились свидетелями необычного явления природы. 20 сентября около четырех часов утра на темном небосклоне вдруг вспыхнула огромная «звезда», импульсивно посылавшая на землю снопы света. Эта «звезда» медленно двигалась к Петрозаводску и, распластавшись над ним в виде медузы, повисла, осыпая город множеством тончайших лучевых струй, которые производили впечатление проливного дождя. Через некоторое время лучевое свечение кончилось. «Медуза» обернулась ярким полукругом и возобновила движение в сторону Онежского озера[302].
«Медузу» наблюдает множество людей, и событие получает огласку. Корреспондент ТАСС Николай Милов шлет в Москву противоречивые сведения, директор Петрозаводской гидрометеорологической лаборатории Юрий Громов публично заявляет, что никогда не встречал ничего подобного, а спустя несколько дней выясняется, что загадочный феномен было видно и из других мест, в том числе из Ленинграда и Хельсинки[303]. Органы власти оказываются захлестнуты потоком писем от граждан, требующих внятных разъяснений произошедшего, беспокойство выражают соседние страны, и в итоге вопрос начинает обсуждаться на уровне президента АН СССР Анатолия Александрова и заместителя председателя Совета министров СССР Леонида Смирнова. Первичное расследование «петрозаводского феномена» проводит по поручению АН СССР Лев Гиндилис, однако результаты не вносят ясности; хуже того – в октябре из Петрозаводска начинают приходить сообщения о появлении странных отверстий в оконных стеклах (некоторые люди считают, что их квартиры облучает НЛО)[304]. После ряда совещаний Военно-промышленная комиссия СССР принимает решение о начале научно-исследовательской работы оборонного профиля «Исследование аномальных атмосферных и космических явлений, причин их возникновения и влияния на работу военно-технических средств и состояние личного состава». Исследовательский проект называется «Сетка» и выполняется параллельно силами Академии Наук («Сетка АН» под руководством члена-корреспондента АН СССР, главы Института земного магнетизма и распространения радиоволн Владимира Мигулина) и Министерства обороны («Сетка МО» под руководством генерала-лейтенанта инженерно-авиационной службы Виктора Балашова). По военным соображениям (а также во избежание ненужного ажиотажа в прессе) обе «Сетки» являются секретными[305].
Принято считать, что «петрозаводский феномен» был вызван запуском ракеты-носителя с космодрома Плесецк (совпавшим по времени с испытаниями баллистической ракеты), но ввиду секретности Плесецка говорить об этом запрещалось[306]. Таким образом, и в конце семидесятых годов советский ВПК продолжает неумышленно стимулировать интерес людей к «невероятному» и заставляет их строить самые разные догадки о произошедшем. Директор Пулковской обсерватории Владимир Крат утверждает, что жители Петрозаводска наблюдали огромный метеорит[307], доктор химических наук Михаил Дмитриев полагает, что явление было результатом хемилюминесценции – прорыва в тропосферу стратосферного озона, химическая энергия которого перешла в свечение[308], в «Комсомольской правде» обсуждают гипотезу шаровой молнии[309], а милиция расследует появление отверстий в стеклах и делает вывод, что причиной была стрельба «из метательного приспособления (приспособлений), известного под названием рогатки»[310]. Но все же самой популярной остается версия НЛО; выгнанная в дверь, уфология возвращается через окно – и возвращение это выглядит триумфальным.
В МАИ вокруг Зигеля складывается целый круг поклонников (Александр Петухов, Александр Кузовкин, Вадим Чернобров и др., из экспедиций которых вырастет позже «Космопоиск»[311]), в Петрозаводске об уфологии рассуждает писатель-рериховец Юрий Линник (предлагающий заниматься «морфологией НЛО»[312]), в Ленинграде организуется группа уфологов под руководством Вадима Вилинбахова, а в Горьком – под руководством Эдуарда Ермилова[313]. Впрочем, самым знаменитым (после Зигеля) советским исследователем НЛО на рубеже семидесятых и восьмидесятых оказывается офицер-подводник Владимир Ажажа.
Первую известность Ажажа получил в 1976 году, выступив в «Науке и жизни» с комментариями по поводу тайны Бермудского треугольника[314] (разговоры о Бермудском треугольнике начались в США после публикации в 1974 году одноименной книги Чарльза Берлица и довольно быстро достигли СССР); в том же 1976 году Ажажа рассуждает о Бермудах в передаче «Очевидное – невероятное» («Говорил, ломая руки, / Краснобай и баламут / Про бессилие науки / Перед тайною Бермуд», – поет об Ажаже Высоцкий[315]). Собственная гипотеза Ажажи состояла в том, что морские бури, постоянные в том районе, могут производить инфразвуковые волны с частотой 6 Гц, убивающие экипажи кораблей и самолетов[316]; однако, изучая книгу Берлица, Ажажа узнает об уфологической теории[317] (корабли в «треугольнике» похищают инопланетяне) и начинает заниматься НЛО. Благодаря общему возбуждению умов после «петрозаводских событий» популярность приходит к Ажаже довольно быстро (поэт Сергей Гандлевский вспоминает «знаменитого в свое время энтузиаста-уфолога, читавшего полуподпольные лекции об НЛО»[318]). Ажажа очень активен, приобретает массу сторонников (среди них и Лев Гиндилис), выступает во множестве мест, и в 1979 году создает при Научно-техническом обществе радиотехники, электроники и связи (НТОРЭС) им. А. С. Попова «Секцию ближнего поиска внеземных цивилизаций с помощью средств радиоэлектроники» (куда войдут космонавт Евгений Хрунов, вице-адмирал Михаил Крылов, философ Георгий Куницын и проч.)[319]. Секция не просуществует и полугода и после скандального Всесоюзного семинара по проблеме НЛО, проведенного Ажажей в ноябре 1979-го, будет закрыта[320] – но всеобщий интерес к уфологии продолжит расти. Образ НЛО появляется в стихах Александра Ерёменко («Неопознанный летающий объект, / ты зачем летаешь, неопознан, / над народом, без того нервозным / по причине скверных сигарет?»[321]), в песне Давида Тухманова («Чудеса теперь обыденными стали. / Не фантастика, не выдумка, не бред, / – утверждают очевидцы, что видали / Неопознанный Летающий Объект»), в детском кинофильме («Если верить Лопотухину», 1983), в рок-композициях групп «Зоопарк» («И кто-то, как всегда, нес мне чушь о тарелках, / И кто-то, как всегда, проповедовал дзен») и «Аквариум» («Видел ли ты летающую тарелку / Над домом своим, над крышей своей? / Тарелка приносит в наш быт / Забвенье душевных обид, / И темой для светских бесед мы обязаны ей»), и даже в народной частушке («Над селом х**ня летала / Серебристого металла. / Много стало в наши дни / Неопознанной х**ни!»). Об НЛО задумывается Викторий Шварцман[322]; о массовом наблюдении «тарелок» над Курской дугой (в 1943-м) рассуждает знаменитый лингвист Вячеслав Вс. Иванов[323], а Николай Козырев измеряет «темпоральные потоки», исходящие от почвы, собранной в местах посадки НЛО[324].
Впрочем, такая известность почти не помогает уфологии.
Несмотря на усилия Зигеля и популярность Ажажи, уфологам не удается заинтересовать в своих услугах власти СССР. И Зигель, и Гиндилис, участвовавшие в первом обсуждении «петрозаводского феномена», в итоге не приглашены в проект «Сетка»; многочисленным группам уфологов не открывают государственного финансирования и в лучшем случае просто позволяют проводить семинары, читать лекции и иногда дискутировать на страницах журналов. Советские уфологи по-прежнему остаются субкультурой, и чем дальше, тем сильнее эту субкультуру сотрясают скандалы. Зигель и Ажажа, с 1976-го бывшие соратниками, к 1980 году полностью разрывают отношения: Ажажа все чаще позиционирует себя в качестве единственного лидера советской уфологии[325], разгневанный Зигель пишет доносы на него (и на Льва Гиндилиса)[326], региональные группы ситуативно поддерживают то одного, то другого. Внутренние дрязги в итоге приводят к тому, что уфологи упускают первенство в вопросе собственно изучения НЛО, и в восьмидесятые годы он полностью переходит в ведение государства (в лице руководителя «Сетки АН» Мигулина и его заместителя Юлия Платова).
Мигулин и Платов, хотя и занимаются НЛО, разделяют новую идеологию «отказа от космоса», быстро овладевающую умами советских граждан. В 1981 году в Таллине проходит очередной семинар по внеземным цивилизациям, и его пессимистическая атмосфера показательна: «Двадцатилетние поиски сигналов внеземных цивилизаций были безуспешны – космос молчит»[327]. Шкловский вновь говорит об уникальности разумной жизни на Земле и призывает не строить ложных надежд: «Если ты очень ждешь своего друга, не принимай стук своего сердца за топот копыт его коня»[328]; Лисевич критикует саму идею поиска «необычных сигналов», указывая в качестве примера на арифметическое соотношение 102 + 112 + 122 = 132 + 142 (сумма квадратов в обеих половинах равна 365, но это не значит, что кто-то специально поместил Землю на орбиту с периодом обращения 365 суток[329]); а доктор философских наук Аркадий Урсул рассуждает о внеземных цивилизациях, намеренно избегающих контакта[330]. Впрочем, самым красноречивым выражением пессимизма оказывается
В этих обстоятельствах Всеволод Троицкий выдвигает принципиально новую теорию[331], призванную объяснить «молчание космоса» и отсутствие «космических чудес»:
…жизнь во Вселенной не возникает непрерывно по мере образования подходящих планет. Предполагается, что жизнь, т. е. клетка, способная к репликации, могла возникнуть однократно и одновременно во всей Вселенной на какой-то определенной фазе развития Вселенной в целом в достаточно узком интервале времени, составляющем ничтожную долю ее времени жизни. При этом жизнь возникла только на тех планетах, где к этому времени создались необходимые физико-химические условия среды. Таким образом, предполагается, что ни ранее, ни позже определенного момента времени жизнь не возникала[332].
Из этой посылки следует, что все цивилизации имеют примерно одинаковый возраст и, вероятно, подобно землянам, только-только начинают осваивать космос. Вот почему ни у кого во Вселенной нет пока сверхмощных радиомаяков, никто до сих пор не построил фотонных ракет и не возвел «сферы Дайсона». Цивилизации II и III типов (по Кардашеву) просто не успели развиться[333]; возможно, именно человечество является самой древней и продвинутой цивилизацией во Вселенной. Как указывает Троицкий, теория однократного возникновения жизни не противоречит никаким физическим законам[334]; однако эта теория, вроде бы отстаивая существование внеземных цивилизаций, лишний раз подчеркивает бесперспективность поиска «братьев по разуму» здесь и сейчас – ведь разумные сообщества Вселенной еще не овладели технологиями межзвездных перелетов и эффективной отправки сигналов. По сути, Земля оказывается
Итак, к началу восьмидесятых годов продвинутая советская интеллигенция полностью разочарована в космосе; космология Троицкого, философия Шкловского, информатика Пановкина, культурология Шварцмана – все они так или иначе признают бесполезность ожидания сигналов от внеземных цивилизаций и переключают внимание на Землю, «наш общий космический корабль»[335]. Фигура «космического энтузиаста» окончательно становится нелепой: популярный фильм 1984 года «Блондинка за углом» изображает астронома, двадцать лет искавшего инопланетный разум, но в итоге вынужденного пойти работать грузчиком.
Парадокс в том, что в условиях такой остановки «космического фронтира» количество наблюдаемых НЛО не падает, но, наоборот,
Чем же объясняется возросшее число НЛО при общем «отказе от космоса»?
Деятельностью «Сетки МО».
Если «Сетка АН» получала данные из обсерваторий и от метеорологических станций, то руководство «Сетки МО» решило
…использовать огромный наблюдательный потенциал Советской армии. Каждый военнослужащий, где бы он ни находился, сам того не ведая, становился одним из потенциальных исполнителей программы, так как в случае наблюдения какого-либо непонятного, необычного, неординарного явления он должен был доложить о своих наблюдениях в письменном виде по установленной форме и передать эти материалы начальству[340].
Как отмечал Юлий Платов, «указанной директивой армия была поставлена на 13 лет в режим массового дежурного наблюдения за аномальными явлениями в местах дислокации войсковых частей, то есть практически на всей территории СССР»[341]. Для нужд «Сетки МО» в каждой военной части назначается офицер, ответственный за наблюдения неба, – он собирает сведения от сослуживцев и знакомит новобранцев с совершенно особыми
Тонкость в том, что сами НЛО
Активно выступая в прессе, Мигулин и Платов используют термин «аномальные атмосферные явления», чтобы уничтожить саму
Космические ожидания советских людей полностью дезавуированы; в 1985 году уходит из жизни Иосиф Шкловский (задумавшийся перед смертью, не ведет ли наличие разума к неизбежной гибели вида: «Не является ли тупик возможным финалом эволюции разумных видов во Вселенной, что естественно объяснило бы ее молчание?»[352]), в 1987-м кончает с собой Викторий Шварцман, в 1988-м умирает Феликс Зигель. Уфологи, однако, ищут новые –
Что же они видят?
Загадочные диски, яркие серпы, светящиеся шары, летящие эллипсы, дрожащие нити, вытянутые «гантели» и другие ААЯ/НЛО. Все это, несомненно, вызывает вопросы – на которые уверенно отвечают представители «Сетки АН»: «Практически все массовые ночные наблюдения НЛО однозначно идентифицировались как эффекты, сопровождающие запуск ракетно-космической или испытания авиационно-космической техники»[353]. За НЛО принимают аэростаты, баллоны, ступени ракет и продукты сгорания топлива, рассеивающие солнечный свет – особенно в сумерках, «когда трасса ракеты проходит в области, освещенной Солнцем, а наблюдатель находится на “ночной” стороне Земли»[354]. Иными словами, созерцающие небо военные сталкиваются вовсе не с НЛО, но – с
Последние иллюзии уходят; в сочетании с нехваткой продуктов и постоянными очередями в магазинах осознание потрясающих трат государства на ВПК рождает мысли о вопиющей неадекватности существующего положения вещей. Наблюдения за НЛО косвенно поддерживают повсеместное желание людей «жить, а не вооружаться», связанное и с консюмеризмом советского общества, и с серьезными проблемами СССР в Афганистане, и с новой риторикой горбачевского Политбюро. Колбаса волнует сильнее Спутника, а обывателям не нужен космос – им нужно что-то
Меридиан «Б» (имени В. В. Бродова)
Меридиан имени Василия Васильевича Бродова объединяет области «советского невероятного», так или иначе связанные с человеческим телом – с вопросами здорового образа жизни, способами достижения долголетия, профилактикой и лечением разнообразных заболеваний, поисками неочевидных панацей и т. д. Хорошо известно, что здоровое тело, хотя и принадлежит всегда конкретному индивиду, никогда не остается только его личным делом – оно, наоборот, является объектом постоянного государственного интереса и управления. Советский Союз не был здесь исключением; внимание, уделяемое государством вопросам медицины и физкультуры, хорошо заметно уже в тридцатые годы, когда создается система всеобщего здравоохранения, широко пропагандируется спортивный образ жизни («Работать, строить и не ныть! / Нам к новой жизни путь указан. / Атлетом можешь ты не быть, / но физкультурником – обязан»[356]), а физкультурные парады и введение норм ГТО все теснее увязывают проблематику здоровья с военными нуждами страны. Но, как указывает Дэвид Хоффманн, «несмотря на приверженность советского руководства социальной медицине и физическому воспитанию, уровень здравоохранения в Советском Союзе оставался не слишком высоким. <…> В отдаленных регионах <…> население было лишено даже самой базовой медицинской и гигиенической помощи»[357]. Сочетание пропаганды здоровья и усилий по улучшению здравоохранения с постоянной нехваткой возможностей для системного решения данного вопроса приводило, среди прочего, к тому, что в СССР регулярно появлялись энтузиасты, предлагавшие собственные методы борьбы с болезнями. После окончания Великой Отечественной войны без какой-либо медицинской помощи в стране оставались миллионы людей, готовых поэтому лечиться любыми «невероятными» способами; но и позже, в куда более благополучные эпохи оттепели, застоя и перестройки, практики оздоровления и самолечения никуда не исчезали; наоборот, они становились все популярнее – хотя причины их стремительно растущей популярности были уже совершенно другими.
Глава 4. Экзотические плоды советского экспансионизма
Принято считать, что одним из важнейших последствий политической оттепели, начавшейся в СССР после смерти Сталина, было стремительное
Прежде всего речь следует вести об интересе к другим странам.
Во внешней политике СССР оттепельной эпохи хватало эксцессов, и все же отказ от сталинского дискурса «осажденной крепости» (вместе с сопровождавшей его шпиономанией) и провозглашение «мирного сосуществования» с капитализмом постепенно вели к тому, что мир по ту сторону «железного занавеса» вызывал у советских граждан все меньше страха и все больше искреннего любопытства. В 1957 году Москва принимает VI Всемирный Фестиваль молодежи и студентов (с десятками тысяч иностранных гостей из Европы, Азии, Африки и Америки), в 1959-м – Американскую национальную выставку; тогда же Хрущёв едет с дружеским визитом в США. Впрочем, не только выставки и фестивали; новое «открытие планеты» проявляется и в массовом коллекционировании марок из экзотических стран, и в высочайшей популярности журнала «Вокруг света», и в ярких дискуссиях о существовании Атлантиды (материалы такой дискуссии, в которой участвовали химик Николай Жиров, географ Екатерина Хагемейстер, геолог Илья Фурман и писатель-фантаст Иван Ефремов, опубликовал в 1956 году журнал «Техника – молодежи»: «Как сказочный “сезам”, слово “Атлантида” растворяет все двери, раскрывает все тайны. Становится понятным единство всех древнейших культур человечества; объясняется происхождение культур египетской и эгейской, разрешается загадка пирамид; вскрывается тайна аналогий между культурами Старого и Нового Света. Атлантида необходима истории и потому должна быть открыта!»[359]), и в увлечении путешествиями Тура Хейердала, как раз исследующего тайны острова Пасхи[360].
Еще один горячо обсуждаемый регион – Гималайские горы.
Внимание к Гималаям приковано с 1953 года, когда людям (Эдмунду Хиллари и Тенцингу Норгею) впервые удается покорить высочайшую точку планеты, Эверест. С этого момента туда устремляется множество экспедиций, участники которых, решая спортивные задачи, увлекаются заодно поиском следов снежного человека, йети (известного с 1889 года).
Начавшийся на Западе, шум вокруг снежного человека довольно быстро добирается до СССР. В 1955 и 1957 годах в «Известиях Всесоюзного географического общества» выходят статьи геолога, члена-корреспондента АН СССР Сергея Обручева, посвященные наблюдениям за йети в Гималаях[361]. В 1957 году опубликован русский перевод популярной книги Тенцинга Норгея «Тигр снегов», где приведено много свидетельств о встречах людей с йети («Один из носильщиков за несколько дней до этого увидел его [йети] поблизости от того места, где мы обнаружили следы весной. По его словам, йети был ростом около полутора метров, покрыт густой коричневой шерстью и передвигался на задних лапах. Голова заострена кверху, широкие скулы, мощные челюсти, которые йети угрожающе оскалил, тараща глаза в упор на носильщика, словно собирался напасть на него. Потом йети вдруг зашипел, повернулся, убежал и больше не показывался»[362]), тогда же поэт Николай Заболоцкий сочиняет стихотворение «Снежный человек», соединяющее модную загадку с характерным «атомным неврозом» пятидесятых: «Говорят, что в Гималаях где-то, / Выше храмов и монастырей, / Он живет, неведомый для света, / Первобытный выкормыш зверей. / <…> В горные упрятан катакомбы, / Он и знать не знает, что под ним / Громоздятся атомные бомбы, / Верные хозяевам своим»[363].
Впрочем, самая широкая публика узнает о проблеме снежного человека только в январе 1958 года, когда «Комсомольская правда» и «Известия» сообщают о том, что ленинградский гидролог Александр Пронин увидел йети на территории СССР, в горах Памира.
На южном склоне долины, на расстоянии примерно 500 метров, по снежнику двигалось существо необычайного облика, напоминающее человеческую фигуру, но только сильно сутулое. На белом фоне было отчетливо видно, что ноги оно расставляет широко, а руки у него не длиннее, чем у обычного человека[364].
Почти одновременно с этим вопрос о поисках снежного человека на Памире начинает обсуждаться на уровне Академии Наук. Инициатором такого обсуждения является известный историк и философ Борис Поршнев, прославившийся работами о французском феодализме, а с начала пятидесятых занявшийся антропологией. Согласно Поршневу, наблюдения снежного человека в Гималаях и на Памире свидетельствуют о продолжающемся расширении мира – в том числе в биологии; здесь Поршнев солидаризуется со взглядами бельгийского зоолога Бернара Эйвельманса: «Замечательная книга Эйвельманса “По следам неизвестных животных” <…> посвящена доказательству тезиса, что период открытия новых видов животных далеко не закончился, как многие думают, что перед познанием животного мира Земли еще открыты огромные перспективы. “Героический период зоологии”, говорит Эйвельманс, не завершен, исчерпано лишь открытие менее редких и легче наблюдаемых видов»[365]. При этом сам Поршнев предлагает совершенно иную трактовку снежного человека: в противовес популярной точке зрения на йети как на неизвестную науке обезьяну, Поршнев отстаивает идею о том, что снежный человек – это доживший до двадцатого века неандерталец («палеоантроп»)[366]. Такой взгляд следует из поршневской теории антропогенеза, согласно которой палеоантропы были падальщиками, добывавшими мозг из костей животных, убитых высшими хищниками[367]: в частности, в 1955 году Поршнев описывал неандертальцев, живших в пещере Тешик-Таш на территории Узбекистана и питавшихся трупами горных козлов, оставляемых снежными барсами. Ареал обитания барсов и горных козлов примерно совпадает с местами, где видели йети, – и Поршнев предлагает организовать научную экспедицию на Памир для поисков реликтового гоминоида (определение, призванное заменить термин «снежный человек»)[368].
Предложение Поршнева рассматривается Президиумом АН СССР при участии президента АН СССР, академика Александра Несмеянова, академиков Петра Капицы, Игоря Тамма, Сергея Христиановича и многих других ученых. В феврале 1958 года учреждена Комиссия по изучению снежного человека во главе с Сергеем Обручевым, Борисом Поршневым и директором Памирской биологической станции АН Таджикской ССР Кириллом Станюковичем, а уже в марте огромная, прекрасно экипированная экспедиция выезжает на Памир[369].
Увы, несмотря на познания профессиональных зоологов, на опыт охотников-барсоловов и на использование натасканных собак, экспедиция ничего не находит. Местные жители часто рассказывают о встречах с «голуб-яваном» (памирское название йети; участники поисков переделывают его в «голубчика Ивана» и просто в «Иванова»[370]), который просит табаку и предлагает бороться[371], – однако даже следов снежного человека (не говоря о нем самом) за девять месяцев полевой работы обнаружить не удается. В январе 1959 года Станюкович публикует в «Известиях» серию очерков об экспедиции, а Президиум АН СССР признает поиски йети бесплодными, а их продолжение – нецелесообразным[372].
Как резюмировал Несмеянов: «Памирская экспедиция доказала обстоятельно, что нет никаких оснований ожидать каких-либо сведений об этом [снежном] человеке, материальных или иных, и тем самым она выполнила свою задачу»[373]. Поршнев абсолютно не согласен с таким решением; он выступает за дальнейшие поиски и отстаивает реальность памирского йети (привлекая в качестве помощного животного в научной полемике снежного барса):
Интересно, что по каким-то еще не установленным причинам кости умерших снежных барсов не сохраняются в природе; палеонтологам не известно ни одной древней косточки этого хищника, охотники тоже не встречают их. Следовательно, на вопрос: почему не найдено костей снежного человека, если он реально существует? – можно ответить: по той же причине, по которой не найдено костей его биологического соседа, снежного барса, в реальном существовании которого можно убедиться в любом зоопарке[374].
Дискуссия в печати длится весь 1959 год; Кирилл Станюкович указывает, что никогда не видел следов снежного человека на Памире[375], Иван Ефремов отказывается верить в йети, потому что в заснеженных горах для таких крупных созданий просто нет кормовой базы[376], а Сергей Обручев отрицает идею Поршнева о реликтовом гоминоиде «из-за полного отсутствия следов соответствующей материальной культуры»[377]. На русский язык переводятся новые книги западных исследователей снежного человека[378], среди публики ходят экстравагантные теории о том, что снежный человек – это «марсианин, <…> прижившийся в условиях, всего ближе на Земле приближающихся к условиям на Марсе – низкая температура и разрежение на вершинах гор»[379], но государство уже не выделяет средств на поиски.
С конца 1959 года вопрос о снежном человеке исчезает из официальной печати и становится частным делом Поршнева, который по-прежнему собирает информацию, опрашивает очевидцев, ездит в горные районы – и готовит книгу «Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах»[380]. Постепенно вокруг Поршнева складывается круг единомышленников, из которых наиболее известны Мария-Жанна Кофман, бывшая врачом памирской экспедиции 1958 года, а чуть позже принявшаяся искать снежного человека на Кавказе[381], и Петр Смолин, «отец нескольких поколений советских биологов»[382], возглавляющий московский Клуб юных биологов при Всероссийском обществе охраны природы. Созданный Смолиным в Дарвиновском музее семинар по вопросам гоминологии станет местом, где проблема снежного человека будет серьезно обсуждаться на протяжении всех шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годов (лишь изредка попадая на страницы прессы).
Среди множества людей, на чьи рассказы о йети ссылался в полемике Борис Поршнев, особенно выделяется фигура лингвиста и востоковеда Юрия Рериха, старшего сына Николая и Елены Рерихов, долгие годы жившего в Индии, видевшего кусок шкуры снежного человека и заключавшего: «Ясно только одно, что по склонам Главного Гималайского хребта, видимо, обитает какое-то существо (будем говорить человекообразная обезьяна), которое еще науке не известно. Во всяком случае, мне кажется, что эти повторные сведения слишком уж повторны и слишком уж определенны, чтобы просто сказать, будто речь идет о фольклоре»[383].
Юрий Рерих вернулся в СССР в 1957 году, был принят со всем возможным почетом и довольно быстро назначен заведующим сектором философии и истории религии Индии в Институте востоковедения АН СССР. При этом сам факт возвращения Юрия на родину говорит не только об усилиях семьи Рерихов (с 1947 года пытавшихся добиться репатриации), но и о политическом сближении Индии и СССР, особенно ускорившемся в пятидесятые.
По мере распада колониальной системы и появления новых независимых государств в Азии, Африке и Америке, «третий мир» (понимаемый как еще одна арена борьбы между социализмом и капитализмом) становится одним из важнейших направлений советской экспансии: СССР старается укреплять отношения с развивающимися странами, оказывает им обширную экономическую помощь, охотно продает оружие, обучает специалистов и т. д. В пятидесятые годы символом такого экспансионизма станет поддержка Советским Союзом Египта и участие в строительстве Асуанской ГЭС, в шестидесятые внимание окажется приковано к Кубе; однако все это время чрезвычайно важным партнером остается и молодая республика Индия. В 1955 году в Москву приезжает премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, а Хрущёв и Булганин посещают Дели, тогда же начинается совместное советско-индийское строительство огромного металлургического завода в Бхилаи[384]. Культура Индии становится все более популярна среди советских граждан: в кинотеатрах идут фильмы с Раджем Капуром, в Гослитиздате печатается восьмитомное собрание сочинений Рабиндраната Тагора, поэт Алексей Сурков сочиняет песни о советско-индийской дружбе («Миру мир! К высокой цели / Нас зовут Москва и Дели. / И летит из края в край: – / Хинди, руси – бхай, бхай!»)[385], а писатель Лазарь Лагин вставляет в новую, оттепельную редакцию «Старика Хоттабыча» эпизод с восторженным чествованием индийцами советского пионера[386].
Юрий Рерих, хотя и рассказывал о снежном человеке, не стал союзником Поршнева в «борьбе за троглодитов» (еще одно название неандертальцев). У него совершенно другой круг общения (он работает с Александром Пятигорским, редактирует переводы Владимира Топорова, беседует со Львом Гумилёвым) и совершенно другие цели – создание советской тибетологии, преподавание санскрита, подготовка тибетско-русско-английского словаря. И кроме того – популяризация творчества родителей: живописного (в апреле 1958 года в Москве открывается первая в СССР выставка картин Николая Рериха) и философского (именно от Юрия Рериха московская интеллигенция узнает об учении Живой этики или агни-йоге[387]).
Не здесь ли находятся истоки позднейшей советской моды на йогу?
Рассказы Юрия Рериха наверняка вдохновляли его собеседников, а сама агни-йога предлагала красочную, необычную и вместе с тем целостную картину мира, вполне способную захватить воображение. Кроме того, в 1959 году в СССР из Харбина возвращаются Борис Абрамов и Наталья Спирина – ближайшие ученики Николая и Елены Рерихов и неутомимые апостолы Живой этики; круг заинтересованных людей, сложившийся вокруг Абрамова и Спириной в Новосибирске, на долгие годы станет неформальным центром агни-йоги в СССР[388]. Чуть раньше, в 1956 году, выходит первый за всю советскую историю перевод «Бхагавад-гиты» (знаменитой книги, в которой, среди прочего, подробно описываются различные направления древнеиндийской йоги), выполненный нейрохирургом и санскритологом Борисом Смирновым, живущим в Ашхабаде[389]. Перевод будет высоко оценен Юрием Рерихом[390], а чтение «Бхагавад-гиты» на русском языке станет важнейшей практикой многих советских адептов йоги.
И тем не менее в масштабах огромной страны влияние Юрия Рериха, Бориса Абрамова и Бориса Смирнова было скромным: их рассуждения о йоге распространялись среди очень небольшого количества интеллектуалов, широким же массам населения в конце пятидесятых годов изощренные тексты «Бхагавад-гиты» и Живой этики были попросту недоступны.
Проникновение йоги в умы и сердца советских людей шло совсем другими путями.
В июле 1957 года, накануне открытия VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве, популярнейший журнал «Знание – сила» публикует статью Елены Сапариной, где рассказывается о визите советского руководства в дружественную Индию и приводятся совершенно невероятные истории о йогах: один из йогов был закопан на несколько часов под землю и остался жив, второй легко выдерживал вес грузовой машины, а третий втягивал живот с такой силой, «что сквозь брюшную полость свободно прощупывался позвоночник»[391]. Многие тысячи советских читателей впервые узнаю́т, что гимнастика йогов представляет собой не столько упражнения, сколько неподвижные позы (асаны), что йоги уделяют огромное внимание вопросам дыхания, а по утрам «делают несколько глотков холодной воды через нос»[392]. Сапарина объясняет, что бывшая когда-то «идеалистической философией», теперь йога понимается как метод «дисциплинирования, тренировки тела», что ее преподают в индийской Национальной академии обороны, что ее практикует сам Джавахарлал Неру, что в фильме «Господин 420» можно увидеть стоящего на голове (в «ширшасане») Раджа Капура и т. д.[393]. В конце концов йога оказывается прекрасным поводом вспомнить о том, что любая мистика и любые чудеса должны быть объяснены с материалистических, научных позиций:
Мы слишком мало знаем о практической стороне «физкультуры» йогов, чтобы суметь научно объяснить с точки зрения физиологии, почему возможны такие «чудеса» и какими путями их тренировка – в основном спокойная, неутомительная, казалось бы, «слабая» – дает такие неожиданные результаты. Несомненно, физическая подготовка йогов представляет громадный интерес для ученых, так как ясно свидетельствует о поистине неисчерпаемых возможностях человеческого организма[394].
Статья Сапариной, хотя и вызвала повышенный интерес читателей, все же представляла йогу экзотической, далекой от советской жизни практикой. Но уже в мае 1958 года в журнале «Знание – сила» выходит очерк преподавателя пения Ивана Евтеева-Вольского под красноречивым названием «Я занимаюсь по системе йогов». Семидесятидвухлетний мужчина начинает с упоминания чудовищных проблем со здоровьем (артрит шейных позвонков, шесть воспалений легких, пневмосклероз, туберкулез, два инфаркта и т. д.), достигших апогея к 1946 году («мне в ночь по четыре раза вводили камфару»[395]) и, казалось бы, не оставивших ему никаких шансов на полноценную жизнь. На помощь пришла йога, понятая Евтеевым-Вольским не как мистическое учение, но как
Евтеев-Вольский описывает физические и дыхательные упражнения йоги; в этом же номере помещен благосклонный комментарий его лечащего врача Юрия Харина («Евтеев-Вольский каждодневно пользовался физкультурой йогов, что, несомненно, принесло ему существенную пользу»[398]), а также иллюстрированный обзор «Секрет физкультуры йогов», включающий описание «полного дыхания» и целого ряда динамических упражнений[399].
Причудливое словосочетание «физкультура йогов» указывает на некую
Неудивительно, что из всех разделов йоги в СССР обсуждается только хатха-йога; как отмечает в 1959 году в журнале «Наука и жизнь» врач Георгий Новинский: «Советские ученые проявляют интерес к изучению физической культуры йогов. Большую ценность представило бы издание переводов на русский язык ряда произведений из “Хатха-йоги”»[402]. Согласно представлениям Новинского, хатха-йога позволяет «добиться совершенного здоровья, лечить болезни безо всяких лекарств, предупреждать преждевременное изнашивание организма, сохранять юность до ста лет и т. д.»[403]. Тогда же в журнале «Физкультура и спорт» выходит очередная статья Ивана Евтеева-Вольского «Это меня оздоровило»[404], благодаря которой он утверждается в статусе главного пропагандиста йоги в СССР. Вероятно, именно в это время Евтеев-Вольский начинает проводить занятия «по системе йогов» для всех желающих.
Впрочем, многим активность Евтеева-Вольского кажется чрезмерной.
В 1963 году в книге врача Макса Шофмана описывается история «больной Т.», которая «случайно попала на лекцию одного из активнейших пропагандистов йогистской гимнастики Евтеева-Вольского <…> Лекция велась с одновременным показом упражнений. Уверовав в могущество экзотического способа, больная Т. бросила ходить в поликлинику и принялась лечиться самостоятельно, применяя гимнастику йогов. И в результате в очень тяжелом состоянии попала в больницу»[405]. Чуть раньше, в 1962 году, в сборнике «Философские проблемы медицины» на Евтеева-Вольского обрушиваются психиатр Лазарь Сухаребский и индолог Василий Бродов: «И. Я. Евтеев-Вольский со страниц журнала («Физкультура и спорт», 1959, № 3) выступил в роли наставника по врачеванию в свете учения индийских йогов. Перед этим он предпринял ряд публичных выступлений, в которых призывал к внедрению комплекса физической подготовки и врачевания по системе хатха-йога в масштабах всей нашей страны. Не будучи сведущим ни в философии, ни в медицине, И. Я. Евтеев-Вольский в своих выступлениях, естественно, наговорил много благоглупостей»[406]; эта статья, в свою очередь, продолжала размышления о йоге, начатые Бродовым в апрельском номере журнала «Наука и религия» за 1962 год[407]. Показательно, что во всех названных работах основной упор делался на обсуждение йоги
Критикующий Евтеева-Вольского Василий Бродов учился в тридцатые годы в ИФЛИ. Арестованный в 1937 году, он попал из лагеря в штрафной батальон, а после завершения Великой Отечественной войны преподавал философию в Мордовском педагогическом институте в Саранске (где в это же время работал Михаил Бахтин). Вернувшись в Москву после смерти Сталина, Бродов занимается индийской философией – и благодаря общему интересу советских властей к Индии его академическая карьера быстро идет в гору. Но взявшись в 1962-м обличать «махрово-идеалистическую сущность» йоги, Бродов неожиданно увлекается этим учением; в частности, йога помогает ему поправить подорванное в лагере и на фронте здоровье: «Обострившиеся болезни – сердечная недостаточность, радикулит, солевые отложения, камни в почках и многие другие – заставили меня “попробовать” хатха-йогу. Изучение первоисточников и личные консультации у индийских специалистов помогли мне овладеть элементами этой оздоровительной гимнастики. В результате исчезли все мучившие меня недуги. Исчезли без помощи врачей и без лекарств…»[413] Бродов пишет докторскую диссертацию о «прогрессивной философской и социологической мысли Индии», а параллельно изучает асаны и пранаяму («Он был участником войны, пришел с фронта инвалидом второй группы и ходил с палкой, еще у него был огромный живот. Прошло два года, он бросил палку, у него пропал живот, подтянулся и вообще стал бегать в метро по эскалаторам. Я спросила, каким чудом он так себя перестроил, он по секрету мне сказал, что, когда писал докторскую диссертацию (что-то у него было связано с Востоком), наткнулся на систему йогов, сам ее изучил и сам начал заниматься и за полтора года привел себя в полный порядок», – вспоминает одна из аспиранток Бродова[414]).
Впрочем, к моменту полного «обращения» Василия Бродова о йоге будет говорить уже весь Советский Союз – благодаря роману «Лезвие бритвы», новой книге фантаста Ивана Ефремова, увидевшей свет в 1964 году и подробно затрагивающей тему йоги.
Ефремов хорошо разбирался в предмете, интересовался теософией, состоял в переписке с Борисом Смирновым, а в качестве прототипа йоговского гуру, появляющегося на станицах романа (профессора Свами Витаркананды), избрал Юрия Рериха[415]. Ефремов смыкает йогу одновременно с тантрой и психоанализом («Ваша йога, или психофизиологическое совершенствование, как скажет ученый Запада, представляется мне крепким свинчиванием сознательного с подсознательным в психике человека, железным стержнем, поддерживающим крепость души и тела, могучим зарядом энергии, делающим человека способным к высоким взлетам, тяжелой борьбе, необоримой стойкости»[416]), запросто упоминает множество разных видов йоги (раджа-йога, карма-йога, бхакти-йога, лайя-йога, шакти-йога, янтра-йога, мантра-йога), а хатха-йогу называет «тщательным, требующим необычайной твердости характера и воздержанной жизни физическим самовоспитанием, которое иногда по невежеству путают с искусством восточных фокусников»[417]. Несмотря на дежурные упреки йогам в их равнодушии к судьбам мира, разошедшийся по всему СССР роман Ефремова читается как апология йоги и как страстный призыв овладеть ее секретами: «Индийская йога учит накапливать эти ресурсы [организма], но мы еще не взяли ее за образец и не приспособили к нашим нуждам»[418].
Оттепельное чувство открытия мира проницает книги Ефремова: в 1957 году он опубликовал «Туманность Андромеды», распахивающую перед читателями космос и рисующую галактическое Великое Кольцо; в «Лезвии бритвы» действие разворачивается в Африке и в Индии, на берегах Атлантического океана и в Гималайских горах, а Советский Союз кажется страной, идущей навстречу всему важному и интересному: «Ошибусь ли я, если скажу, что требования, которые ставит человеку тот общественный строй, к которому вы стремитесь в России, во многом похожи на карма-йогу?»[419]. И действительно, в середине шестидесятых интенсивность советско-индийских контактов продолжает нарастать. С 1964 года в Москве выходит журнал индийского посольства «Индия», на страницах которого публикуются различные асаны хатха-йоги. Тогда же в СССР с визитом приезжает президент Индии, философ Сарвепалли Радхакришнан[420], – на встрече в МГУ приветствовать его будет Василий Бродов. Спустя два года, в 1966-м, Бродов познакомится с Дхирендрой Брахмачари, знаменитым индийским йогом и личным наставником Индиры Ганди. Брахмачари приглашен в СССР работниками Спорткомитета СССР – он демонстрирует им элементы йоги и предлагает издать на русском языке свою книгу. Вспоминал об этой встрече и психиатр Владимир Леви: «К нам в клинику для беседы с врачами явился громадного роста красавец, закутанный лишь в тонкое белое покрывало <…> Заглатывает длинную марлю и с помощью движения брюшных мышц ворочает ею в желудке. Впечатляющее зрелище. Это тоже вариант очищения. Он, как высший йог, дал обет безбрачия. Вегетарианец»[421]. (Согласно популярной легенде, советские власти интересовались возможностью использования йоги при подготовке космонавтов, однако результатов приезд Брахмачари не принес: представители отечественной спортивной медицины во главе с профессором Серафимом Летуновым не находят в йоге ничего полезного.)
Интерес публики к йоге растет, Владимир Высоцкий в 1967 году сочиняет о йогах популярную песню («Чем славится индийская культура? / Ну, скажем, Шива – многорук, клыкаст… / Еще артиста знаем – Радж Капура / И касту йогов – странную из каст. / <…> Я знаю, что у них секретов много, / Поговорить бы с йогом тет-а-тет – / Ведь даже яд не действует на йога: / На яды у него иммунитет»[422]), и тем не менее осторожный Бродов и простоватый Евтеев-Вольский вряд ли бы сумели радикально изменить ситуацию с восприятием йоги в СССР. Однако в 1967 году из длительной индийской командировки возвращается в Москву лингвист Анатолий Зубков, четыре года преподававший русский язык в университете города Лакхнау. Сама личность Зубкова кажется чрезвычайно характерной для шестидесятых годов с их интересом ко всему земному шару и пафосом расширения горизонтов – он полиглот (владеющий двенадцатью языками), переводчик с хинди, пламенный пропагандист эсперанто, энтузиаст коротковолновой радиосвязи и активный участник Союза Советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами[423]. Зубков начал практиковать йогу в Лакхнауском институте йога-терапии и йога-культуры, пытаясь преодолеть проблемы с акклиматизацией; спустя четыре года занятий под руководством Шри Рама Кумара Шармы (ученика Свами Шивананды) и успешно сданных экзаменов он вернулся в СССР с дипломом «йога высшей квалификации»[424] и горячим желанием поделиться своими знаниями.
Поделиться книгой: