Подавляй и властвуй. Как люди теряют человечность?

Испытуемых просили принять участие в инсценированной ситуации, имитирующей реальные условия тюремного заключения. По жребию одним испытуемым выпадала роль заключенного, другим — роль тюремного надзирателя. Каждого испытуемого, игравшего роль заключенного, забирали из дома и доставляли на машине, принадлежавшей местному отделу полиции, в инсценированную тюрьму. Несмотря на игровой характер эксперимента, ситуация оказалась столь безобразной, «надзиратели» так жестоко обращались с «заключенными», что исследователю пришлось прекратить эксперимент через шесть дней вместо запланированных двух недель. Мало того, эта инсценировка подверглась суровой критике, причем автора упрекали в неэтичности исследования. Как видите, ролевая игра не стала решением этических проблем. Чем ближе игровая ситуация приближается к реальной обстановке, тем более подлинные эмоции и поведение она порождает, включая негативные состояния, враждебное поведение и т. д. Чем нереальнее эмоции и поведение участников, тем менее адекватна инсценировка. В любой хорошо инсценированной ситуации возможны отрицательные эмоции, что опять дает повод усомниться в этичности исследования.

Келман довольно точно определил место инсценировки в социальной психологии. Он сказал, что метод инсценировки — не такое уж бесполезное орудие исследования, как думали поначалу его критики, но и не средство избавления от этических проблем, как полагали его сторонники.

Предполагаемое согласие

Напомню, что основное техническое требование для проведения социально-психологического исследования состоит в том, что испытуемые не должны знать о целях и процедуре эксперимента, — осведомленность о его характере и целях зачастую служит основанием для исключения человека из числа участников эксперимента. Таким образом, принцип информированного согласия остается пока что недостижимым идеалом. В качестве альтернативы этому принципу некоторые психологи предлагают взять на вооружение разработанную ими концепцию предполагаемого согласия. Исследователь, задумав провести тот или иной эксперимент, проводит опрос на большой выборке, чтобы выяснить, какое отношение вызывает у людей предполагаемая экспериментальная процедура. Сами респонденты не будут участвовать в эксперименте, поскольку они уже «испорчены» знанием его деталей и целей. Но на основании заявленного ими отношения к участию в эксперименте мы можем сделать вывод о том, какую реакцию он вызовет у большинства людей. Если в целом она окажется одобрительной, исследователь займется набором добровольцев из числа людей, не участвовавших в опросе. Разумеется, с этической точки зрения эта концепция не столь безупречна, как принцип информированного согласия. Даже если сто человек скажут, что они с удовольствием приняли бы участие в таком-то эксперименте, среди реальных испытуемых всегда может найтись один, который сочтет его нечестным. Но все же мне кажется, что лучше «заручиться» согласием здравомыслящего человека, чем не иметь вовсе никакого согласия. Если по вполне понятным причинам исследователь не может сообщить испытуемому о характере исследования, он имеет возможность заранее выяснить, согласился ли бы здравомыслящий человек участвовать в качестве испытуемого в такого рода эксперименте. Положительный ответ стал бы своего рода мандатом на проведение эксперимента, отрицательный — заставил бы исследователя пересмотреть концепцию исследования.

Наверное, более перспективный путь решения проблемы — это получение от испытуемого предварительного общего согласия на его участие в эксперименте.

Испытуемый дает такое согласие, имея лишь общее представление о методах, используемых в психологических исследованиях, но еще не зная, какова будет процедура того эксперимента, в котором он будет участвовать. Для реализации этой концепции следует прежде всего создать банк данных, в который были бы внесены имена людей, изъявивших желание участвовать в психологических экспериментах. Но прежде чем человек даст такое согласие, его предупредят, что иногда испытуемых вводят в заблуждение относительно целей исследования, что в ходе эксперимента испытуемые нередко переживают эмоциональный стресс. Таким образом, у человека появится возможность отказаться от участия в экспериментах, требующих дезинформации или способных породить сильные негативные эмоции, если он того пожелает. Волонтеры, заявившие о своей готовности участвовать в такого рода экспериментах, получат приглашение в течение года. Мне кажется, такая процедура набора испытуемых может примирить техническую необходимость в дезинформации с этическим принципом информированного согласия.

И последнее. Я уже говорил о том, что решающим основанием для оценки степени приемлемости эксперимента и заключения о возможности его продолжения является мнение людей, непосредственно прошедших через экспериментальную процедуру. В связи с этим предлагаю при проведении спорных с этической точки зрения исследований воспользоваться формализованной процедурой мониторинга, позволяющей выяснить мнение испытуемых о проводимом исследовании еще до его завершения. После участия в эксперименте испытуемый заполняет анкету, отвечая на поставленные в ней вопросы, и она сразу же передается в независимую комиссию. Комиссия может состоять как из профессионалов, так и из бывших испытуемых, то есть людей, ранее уже участвовавших в экспериментах, проводимых в данном учреждении. Предлагаемая процедура хороша тем, что позволяет испытуемому выразить свое отношение к эксперименту, в котором он только что принял участие; его комментарии помогут определить, насколько приемлем этот эксперимент. В конце концов, реакция испытуемого и его переживания должны занять подобающее место в дискуссии об этических аспектах экспериментальной деятельности, и мне думается, что предлагаемый механизм приблизит нас к этой цели.

Мятежные шестидесятые

Сегодня в американских тюрьмах сидят люди, единственной виной которых стал отказ проливать кровь себе подобных. Нам в очередной раз дали понять, что критерий нравственности очень редко оказывается главной причиной для наказания и поощрения государством своих граждан. И так было всегда. Иисус Христос, без сомнения, был высоконравственным человеком, но тем не менее он представлял угрозу для римских властей. Каждая эпоха рождает своих героев, высоконравственных индивидуумов, которые в силу своей моральной чистоты обречены на конфликт с государством. И задача демократии заключается в том, чтобы неустанно искать возможность примирения индивидуальной морали и общественных нужд.

Отказ от несения военной службы — преступление только с формальной точки зрения — в том смысле, что федеральное законодательство предусматривает наказание за уклонение от призыва. Однако человек, отказывающийся воевать, не имеет ничего общего с преступником. Во-первых, совершая свой поступок, он руководствуется нравственными идеалами, тогда как преступник попирает их. Во-вторых, в отличие от преступника, который ищет личную выгоду, противник войны во имя нравственного идеала готов пожертвовать материальными благами. В-третьих, преступник всегда стремится обойти закон, тогда как уклоняющийся от призыва отдает себя в руки правосудия. Так же неверно было бы считать этих людей революционерами: они не оспаривают законность существующей власти, они просто не желают служить ей, когда она требует от них аморальных действий. Наконец, их нельзя назвать и отщепенцами, — если бы они не любили свою страну, они могли бы покинуть ее, не подвергая себя тяготам тюремной жизни.

Психиатр Уиллард Гэйлин отправился в тюрьму, желая понять, какими мотивами и соображениями руководствовались эти мужчины, отказываясь идти на войну. Автор размышляет о недостатках тюремной системы, и эти размышления неизбежно обращают его к вопросу о том, может ли цивилизованное общество мириться с самой идеей тюремного заключения. «Чем больше я думаю об этом, тем более чудовищным кажется мне тот факт, что некто имеет право отнять у человека пять лет жизни — отнять просто в качестве наказания». Он прав, конечно. Практика заключения человека в камеру когда-нибудь будет рассматриваться как одно из свидетельств варварства нашей эпохи. Она тем более постыдна, когда за решетку отправляют людей, действующих по совести.

В действительности шансы угодить в тюрьму за уклонение от военной службы в каждом конкретном случае разные. Уклонист имеет возможность обойти закон — для этого нужны хитрость, толстый кошелек и ловкий адвокат. Можно сослаться на религиозные мотивы, и если ты подтвердишь их соответствующими доказательствами, то почти наверняка будешь освобожден от службы в армии. Небеспристрастность в применении законов, регламентирующих порядок призыва на военную службу, — одна из тем, к которым постоянно возвращается Гэйлин в своем тонком и волнующем повествовании.

Те люди, с которыми разговаривал Гэйлин, — противники войны, если хотите, отказчики, но отказчики особого рода. Мужчина, принявший решение не вступать в вооруженные силы, имеет несколько возможностей. Он может уйти в подполье (эта стратегия лучше всего подходит для жителей негритянских кварталов, где плохо налажена система регистрации). Он может бежать из страны, но может получить официальное освобождение от воинской службы, если немного схитрит и расскажет психиатру из призывной комиссии пикантные подробности своей сексуальной жизни. Некоторые, наиболее преданные своей идее, идут в армию для того, чтобы подрывать ее изнутри, и они, несомненно, представляют собой самую большую угрозу для вооруженных сил.

Собеседники Гэйлина выбрали другой путь. Они отказались служить и приняли наказание за свой отказ. Но и тюрьма не освободила их от необходимости выбора. Каждый из них должен был решить, продолжать ему сопротивление, отказываясь от всякого сотрудничества с тюремным начальством, или стать примерным заключенным. Как правило, пацифисты выбирают второй путь, — он больше соответствует их моральным убеждениям.

Жизнь в тюрьме ужасна, и мы постепенно начинаем понимать, что это не просто годы, вычеркнутые из нормальной жизни. Это — погружение в своего рода социальный ад, где человек унижен утомительной, бессмысленной авторитарной рутиной и постоянной необходимостью защищаться от нападок сокамерников. Гэйлин стал желанным посетителем для своих подопечных: его визиты помогали им отвлечься от рутины тюремной жизни и давали возможность рассказать свою историю благожелательному и понимающему слушателю. Метод, избранный Гэйлином, представляет собой пример конструктивных возможностей научного исследования. Сам процесс исследования был подобен лучу света в безрадостной жизни этих людей. Благодаря чуткости и профессиональному такту Гэйлина его испытуемые не ощущали себя в роли подопытных кроликов. Этому же способствовало умеренное использование специальной психиатрической терминологии. Пытаясь вскрыть бессознательную мотивацию, автор не умаляет и значение осознанных мотивов. В его подходе психоаналитическая интерпретация лишь дополняет и углубляет житейские объяснения, но ни в коем случае не отменяет их. Он не склонен искать во всем невротическую симптоматику и уж ни в коем случае не исходит из предвзятого убеждения, что согласие отправиться в тюрьму является невротическим симптомом.

В качестве главного инструмента исследования Гэйлин использовал метод психиатрического интервью, и здесь он верен фрейдистскому принципу, который гласит: «Только перестав задавать вопросы, ты обнаружишь правду». Лишь изредка он

позволяет себе направить беседу в определенное русло, а именно в то, которое интересует его. Но главным образом он слушает своих собеседников, — слушает, желая понять их мысли и чувства.

Его исследование демонстрирует как сильные стороны, так и ограниченность метода психиатрического интервью. Жизнь каждого человека можно очертить наглядно и ярко, но у нее свой собственный язык, и понять ее можно, только разговаривая на этом языке, — поэтому так трудно найти обобщения, которые были бы применимы сразу ко всем случаям. Гэйлин воздерживается от интерпретаций, позволяя клиенту самому написать свой портрет. Если говорить об установленных фактах, то в научном плане одним из самых многообещающих моментов представляется следующая биографическая деталь: почти все его испытуемые — первые сыновья у своих родителей. Это позволяет предположить, что ощущение своей ответственности, особые полномочия, заложенные в роли первенца — мужчины, который должен заменить своего отца, — стали мотивационной основой их поступка.

Симпатии Гэйлина на стороне пацифистов, и, как мне кажется, не столько потому, что они настроены против войны вообще, сколько потому, что они отказались участвовать именно в этой грязной, отвратительной войне. Уверен, что симпатии читателей тоже будут окрашены общим неприятием вьетнамской авантюры. Однако было бы неверно думать, что нравственное превосходство, которое мы признаем за мужчинами, отказавшимися пойти на эту войну, именно сейчас, в данный конкретный момент американской истории, автоматически обеспечивает моральным иммунитетом всех тех, кто отказался или откажется участвовать в других войнах.

В готовности этих людей отдать себя в руки закона и отправиться в тюрьму есть, несомненно, элемент мученичества, однако их поступок отличается от акта самопожертвования тем, что он не обрывает жизнь, а только «приостанавливает» ее. Мы не знаем, как они оценят этот опыт в ретроспективе, как он будет вплетен в общую канву их жизни. В данной связи полезно было бы поговорить с людьми, уклонявшимися от участия в прежних войнах, поскольку они могут оценить значение своего поступка более отстраненно и объективно. Особенно интересным мог бы стать разговор с теми, кто отказался отправиться на фронт во время Второй мировой войны, ведь в то время подавляющее большинство населения неодобрительно воспринимало уклонение от службы в армии.

Мы восхищаемся моральной позицией пацифистов, но не нельзя считать их поступок достаточно действенным политическим актом. Они не приобрели сторонников в тюрьме, их личное решение не внесло сбой в хорошо отлаженную работу военной машины: если выпадает один винтик, его просто заменяют другим. Таким образом, мы имеем дело с высоконравственным, но политически неэффективным поступком одиночки, восставшего против системы. Бремя эффективного сопротивления несут те, кто готов жертвовать моральными принципами ради достижения актуальных политических целей. Побег из тюрьмы, организация коллективных акций, готовность подмочить свою репутацию в глазах окружающих — вот цена максимально эффективного сопротивления, и подтверждением тому служит деятельность людей крупного калибра, таких, например, как Вилли Брандт, бежавший из Германии и боровшийся против нацизма в норвежском подполье. Некоторые немцы не могут простить ему этого, но народ избрал его премьер-министром. Посмотрим, предоставят ли американцы такие же политические возможности тем, кто в годы войны скрывался в Канаде.

Поскольку в обществе всегда будут индивидуумы, которые по моральным соображениям отказываются от службы в вооруженных силах, государство должно неустанно работать над совершенствованием законов. До последнего решения Верховного суда вера во Всевышнего была необходимым условием для освобождения призывника от военной службы. Философские убеждения — тоже своего рода религия, и они могут быть достаточным основанием для освобождения от воинской обязанности, но в этом случае человек должен быть противником войны как таковой. Однако такое решение не учитывает процесса формирования моральных суждений. Человек может по моральным соображениям желать участвовать в одной войне, но считать постыдным участие в другой. Существующая реальность должна найти отражение в законе. Закон должен признать за гражданином право избирательного участия в войнах. Техническая сложность состоит в необходимости разработки процедуры, которая позволила бы четко определить, чем вызван отказ от воийской службы — моральными соображениями или банальным личным интересом. И наконец, вместо того чтобы наказывать уклоняющихся от призыва жестоким и бессмысленным тюремным заключением, нам следует искать конструктивные пути решения проблемы. Таким решением могла бы стать возможность альтернативной службы. Верю, что впечатление, полученное от книги Гэйлина, даст импульс движению в этом направлении.

Индивид и группа

Что делает возможным существование группы? Каждый член группы — это личность со своими собственными целями и мотивами, что не мешает группе функционировать эффективно, иногда даже гармонично. Должно быть, причина этого кроется в том, что каждый член группы корректирует свое поведение, соотнося его с поведением других ее участников, и социальные психологи пытаются понять природу и меру этой корректировки. Групповые эффекты, то есть влияние группы на поведение человека (причем как малой группы, так и большой, которую мы называем толпой), и станут предметом нашего исследования.

Эти замечания носят общий характер и не освобождают от необходимости поиска ясного пути изучения групповых эффектов. Лично для меня примером убедительной исследовательской парадигмы стали эксперименты по изучению группового давления, которые поставил Соломон Аш.

В экспериментах Аша группе, состоящей из четырех-шести человек, показывали отрезок определенной длины, после чего каждый член группы должен был сказать, который из трех других отрезков равен по длине эталонному. В группе был только один «наивный испытуемый», все остальные были в сговоре с экспериментатором и, следуя его инструкции, каждый раз давали неверный ответ. Согласно замыслу, наивному испытуемому всегда приходилось выслушать мнение большинства, прежде чем объявить свой ответ. Аш обнаружил, что при такой форме социального давлений значительное число испытуемых отказывается доверять собственным безошибочным впечатлениям и соглашается с мнением группы.

Мне посчастливилось работать у профессора Аша и вместе с ним как в Гарварде, так и в Принстоне. Аш был великолепен, он действовал на людей вдохновляюще, не столько в ходе академических лекций, сколько в свободном общении, когда он просто обнажал перед собеседником свои мыслительные процессы. Это человек блестящего ума и огромной интеллектуальной силы.

Большинство работ, представленных в данном разделе, следует воспринимать как вариации на тему эксперимента Аша. Я употребляю слово «вариации» как музыкальный термин, — то же самое мы имеем в виду, когда говорим, что Брамс написал вариации на темы Гайдна. Так же как в музыке, автор психологической вариации может лишь слегка переработать тему мастера, так что она звучит ясно и отчетливо. Но иногда вариация отклоняется от основного мотива, принимает новое направление и становится практически независимой от оригинала. Наверное, мастеру не всегда по душе, как последователь обращается с его темой, толкуя ее совершенно в ином ключе и смещая все акценты. Tant pis (фр. — но тем хуже для мастера). Я воспринимаю эксперимент Аша как своего рода бесценный интеллектуальный алмаз: направь на него луч аналитического света, и ты получишь новую, интересную дифракционную картину. ‘

В своей преподавательской работе я часто придумывал вариации на тему его эксперимента, используя их в качестве классных упражнений или же просто как эксперименты-размышления. Ниже я привожу десять своих любимых вариаций.

1. «Просоциальная конформность». В эксперименте Аша давление группы представлено как сила, ограничивающая, сдерживающая и искажающая индивидуальную реакцию. В одном из моих экспериментов были исследованы просоциальные эффекты группового давления. Испытуемому предлагали сделать восемь благотворительных взносов. Суммы взносов не оговаривались, испытуемый был волен пожертвовать столько денег, сколько сочтет нужным. Подставные испытуемые каждый раз жертвовали все большие суммы, и под влиянием группы испытуемый тоже увеличивал свои взносы. Работа «Раскрепощающие эффекты группового давления» продолжает исследование конструктивной конформности.

2. Последовательное воздействие. В экспериментах Аша наивный испытуемый подвергается симультанному давлению единодушного мнения группы. В моем варианте испытуемый также выслушивает единодушное мнение нескольких подставных испытуемых, но не в группе, а встречаясь с каждым из них индивидуально в течение недели. Суммарная эффективность последовательного воздействия приближается к эффективности симультанного группового давления.

3. Влияние группы на «отщепенца». Каким образом группе повлиять на человека, который настроен враждебно по отношению к ней? Я просил своих студентов придумать способы, с помощью которых группа могла бы воздействовать на «отщепенца». Некоторые студенты, исходя из предположения, что враждебно настроенный человек поступает «назло» окружающим, предположили, что для того, чтобы добиться от отщепенца желаемых действий, группа должна призвать его к противоположным действиям. По мнению других студентов, группа должна работать с отщепенцем, чтобы смягчить его негативную установку.

4. Конформные действия. Испытуемые Аша проявляли конформность на вербальном уровне: они соглашались с вербальной оценкой группы. Но может ли группа своим примером заставить человека совершить действия, которые он не совершил бы в одиночку? Насколько широк диапазон морально значимых поступков, на которые может подтолкнуть человека группа?

5. Последствия конформности. В эксперименте Аша конформность испытуемого ограничена временными рамками лабораторной ситуации, она не влечет за собой сколько-нибудь продолжительных последствий. Это совершенно автономный опыт. Не на этом ли зиждется сила группы? Будет ли человек так же покладист, если будет знать, что его покладистость может иметь далеко идущие последствия? Например, согласится ли он выкрасить волосы в зеленый цвет, если вся группа сделает это на его глазах? Поставит ли он свою подпись под документом, который в корне меняет всю его жизнь, если вся группа подпишет аналогичные документы? Это решающий вопрос, но он пока еще не исследован.

6. Реакция группы на давление. В эксперименте Аша исследуется, как реагирует отдельный человек на давление, которое оказывает на него группа. Но как ведет себя группа, подвергаясь давлению большей группы? Аш только косвенно затрагивает эту проблему в одном из своих экспериментов, где у наивного испытуемого есть партнер, но не исследует ее.

7. Конформное бездействие. Испытуемые Аша, следуя за группой, совершают некое позитивное действие (дают оценку длины отрезка). Но может ли группа своим бездействием индуцировать пассивное поведение? Эта проблема смыкается с проблемой безучастия.

8. Предупрежденные испытуемые. В этой вариации эксперимента мы недвусмысленно предупреждали испытуемых, что время от времени члены группы будут специально давать неверные ответы. Это в корне меняло психологический характер ситуации, но, к нашему удивлению, некоторые испытуемые продолжали соглашаться с группой, — возможно, здесь задействован механизм рефлекторного подражания.

9. Повтор стимула. В акустической вариации ашевского эксперимента испытуемые должны были сравнивать долготу двух звуков (причем группа давала неверный ответ). Испытуемые, прежде чем дать ответ, могли попросить экспериментатора повторить стимул. Таким образом, испытуемым была предоставлена возможность лишний раз удостовериться в точности своих ощущений, но этой возможностью воспользовались немногие. Особенно редко просили повторить стимул те испытуемые, которые шли на поводу у мнения группы. Их конформность столь глубока, что не позволяет им снять неопределенность, даже когда они имеют такую возможность.

10. Конформность в ситуации «черного ящика». В эксперименте Аша испытуемый и группа имеют одинаковый доступ к стимульному материалу. Моя студентка Рита Дителл провела эксперимент, ситуация которого получила условное название «черный ящик». Здесь стимульный материал был доступен группе, но испытуемый не имел доступа к нему. Ситуация вполне жизненная: мы часто соглашаемся с мнением очевидцев события, когда не имеем возможности наблюдать событие собственными глазами.

Эти вариации представляют собой переработку эксперимента Аша, — все они проливают свет на новые аспекты проблемы воздействия социума на человека и показывают, как много возможностей таит в себе оригинальная экспериментальная парадигма.

Данная парадигма получила дальнейшее развитие в нескольких исследованиях, о которых пойдет речь в настоящем разделе. Работа «Национальность и конформность» представляет собой отчет об исследовании, целью которого было изучение влияния групповой оценки на индивидуальную в контексте конкретной национальной культуры. С помощью экспериментальной парадигмы Аша я пытался измерить уровень конформизма в двух национальных культурах и обнаружил, что фактор национальности не влияет сколько-нибудь существенно на эффекты группового давления. В результате мой интерес к этому фактору угас, но зато обострился интерес к самим эффектам группового давления. Очевидно, что влияние группы на человека состоит не только в изменении его вербальных суждений.

Проблема вербальной конформности, разумеется, чрезвычайно важна. Мы постепенно начинаем понимать, что психологический климат сообщества определяется тем, насколько свободно его члены могут выражать свое личное мнение. Любая группа обладает потенциальной способностью подавить индивидуальное суждение, представить в смешном свете неортодоксальное мнение, и это важный факт социальной жизни, от которого нельзя отвернуться. Однако феномен конформности не ограничивается вербальным уровнем. Характер поступков человека тоже может формироваться под влиянием группы, и это центральная мысль моей статьи «Групповое давление и действия против личности».

Я уже говорил, что мой эксперимент по изучению подчинения вырос из экспериментальной парадигмы Аша, в которой я совершил две подмены — во-первых, я заменил вербальное суждение морально значимым поступком и, во-вторых, противопоставил испытуемого не группе, а авторитетному лицу. В исследовании «Раскрепощающие эффекты группового давления» мы проходим полный круг. Группа сбрасывает иго авторитета и своим примером дает человеку силы противостоять авторитарному давлению.

В реальной жизни конструктивные функции группового давления являются намного более широкими и многообразными, чем демонстрирует этот эксперимент. Многие люди, осознанно или неосознанно, хотят найти свою группу и, найдя ее, с готовностью отдаются ее влиянию и принимают ее стандарты, поскольку это помогает им точнее сформулировать свои цели, чтобы затем устремиться к их достижению. Но конструктивным можно назвать давление только той группы, которая исповедует просвещенные ценности и укрепляет наши собственные идеалы.

Три темы кажутся мне центральными во взаимоотношениях человека с социумом: подчинение индивидуума давлению группы, конфликт между голосом совести и требованиями авторитетного лица и конструктивное влияние группы на человека. Основополагающий факт человеческого опыта состбит в том, что, приходя в этот мир, мы становится элементами социальной матрицы, в то время как каждый из нас стремится быть индивидуальностью. Социальная матрица необходима нам, она вооружает нас языком и навыками цивилизованной жизни, в ней формируются наши цели, ценности и потребность в контактах с другими людьми. Однако после того как человек приобретает ценности, они становятся его личным достоянием, и ему приходится бороться за то, чтобы защитить свое сознание, свои убеждения и способность к критическому мышлению от давления толпы и авторитарного диктата.

Все то, что человек приобретает в социальном мире, — язык, навыки рационального мышления, ценности — и составляет отличительную черту человечности. Однако для того, чтобы сохранить все лучшее в себе, человеку часто приходится в одиночку противостоять толпе и авторитетам. Человек усваивает эти ценности и затем должен отстаивать их от посягательств того самого общества, которое подарило ему их. Иногда он испытывает на себе колоссальное давление, вынуждающее его отказаться от критичного мышления, нравственных убеждений и собственной человечности, — требуются огромная стойкость и воля, чтобы распрямиться, преодолеть давление обстоятельств и подтвердить силу и целостность собственного духа. К сожалению, наши эксперименты показывают, что так бывает далеко не всегда. Но это идеал, к которому нужно стремиться.

Помимо экспериментальных отчетов я поместил в этот раздел выдержку из своей диссертации «Конформность в Норвегии и Франции», которую я защитил в 1960 году. Любопытно, что вопрос об этике экспериментального исследования был поставлен мною за несколько лет до того, как я провел эксперимент по изучению подчинения, наиболее спорный с этической точки зрения. Независимо от этического статуса последнего эксперимента, ранее осуществленное мною эмпирическое исследование проблемы этики опровергает обвинения критиков в том, что я пренебрегаю вопросами этики.

Национальность и конформность

Человеку, выехавшему в зарубежное путешествие, доставляет удовольствие посылать своим друзьям и близким письма с рассказами о том, что за люди живут в странах, которые он посетил. Национальные стереотипы — неотъемлемая часть народного знания. Об итальянцах говорят, что они «непостоянны», немцев считают «трудолюбивыми», голландцев — «добродетельными», шведов — «аккуратными», англичан — «сдержанными», и т. д. и т. п. Людям во все времена была свойственна склонность создавать обобщенные национальные портреты. В византийских учебниках по военному искусству подробно описываются манеры поведения разных народов, а американцы до сих пор узнают себя в блестящем национальном портрете, написанном более ста лет назад Алексисом Токвилем.

И все же скептичный исследователь должен все время задаваться вопросом: «Правда ли то, что говорят об этом народе?» Подобные рассказы могут быть окрашены предубеждениями и предрассудками, и при отсутствии объективных данных бывает трудно отделить правду от вымысла. Главный вопрос, с которым сталкивается современный исследователь, не желающий ограничиваться литературными описаниями: возможно ли объективное изучение различий в поведении разных национальных групп? Говоря об объективном исследовании, я имею в виду анализ, который не основан на субъективных суждениях и результаты которого может подтвердить любой компетентный исследователь, применяющий те же методы.

Совсем не сложно привести факты, подтверждающие, что люди, живущие в разных странах, зачастую говорят на разных языках, по-разному питаются и имеют разные обычаи. Но можно ли пойти дальше и показать национальные различия на уровне «характера» или «личности»? Когда мы обращаемся к более тонким параметрам поведения, нам уже труднее найти факты в пользу существования национальных различий. Это не означает отсутствия национальных особенностей, это просто говорит о том, что у нас нет надежных оснований для однозначного вывода об их существовании. ‘

Прежде чем сообщить о результатах моего собственного исследования, я хотел бы упомянуть более ранние попытки достижения объективности в изучении этой ускользающей проблемы. Один подход связан с попыткой психологического анализа произведений литературы и других созданий национальной культуры. Например, Дональд Мак-Гранахэн из Гарвардского университета проанализировал наиболее успешные театральные постановки в Германии и США и заключил, что немецкие персонажи отличаются приверженностью принципам и идеологическим убеждениям, тогда как американские герои стремятся прежде всего к личному удовлетворению. Очевидные недостатки такого исследования связаны с тем, что автор исследует поведение и установки вымышленных персонажей, которые, возможно, не имеют ничего общего с поведением реальных людей.

Другая попытка косвенного изучения национальных различий базируется на использовании инструментов клинической психологии. Пионерами этого направления были антропологи, изучавшие маленькие примитивные сообщества, и лишь недавно этот метод нашел применение при изучении современных урбанистических культур. Подобного рода исследования построены на проективных тестах, таких как тест Роршаха и Тест тематической апперцепции (ТТА). В последнем человеку показывают картинку, изображающую относительно неопределенную ситуацию, которая допускает неоднозначную интерпретацию, и предлагают придумать небольшую историю. Здесь главное препятствие состоит в том, что эти тесты, по сути своей импрессионистические, недостаточно валидизированы.

И наконец, можно упомянуть попытки исследования проблемы с помощью такого метода, как опрос населения, который в нашей стране впервые применили Элмо Роупер и Джордж Гэллап. Английский социолог Джеффри Горер, желая исследовать особенности английского характера, проинтервьюировал с помощью опросника 11 000 своих соотечественников. Вопросы были крайне разнообразными и касались таких вещей, как стиль ухаживания, школьная жизнь, домашние занятия, и прочих аспектов повседневной жизни. К сожалению, мы не можем доверять ответам человека на подобного рода вопросы, и тому есть целый ряд оснований. Человек может умышленно говорить неправду, желая произвести хорошее впечатление, но может и искренне заблуждаться относительно своего поведения — как в силу забывчивости, так и вследствие неверного восприятия собственных действий и непонимания их истинных мотивов.

Разумеется, не следует огульно отрицать возможность применения перечисленных методов при изучении национальных особенностей. Но в принципе, если ты хочешь понять, действительно ли поведение одного народа отличается от поведения другого, разумнее всего изучать поведение непосредственно, в условиях контролируемого наблюдения, которое исключает влияние личных предубеждений и позволяет получать более точные оценки.

Важным шагом в этом направлении стала работа интернациональной команды психологов, объединившихся в Организацию сравнительных социальных исследований. Эта команда, отталкиваясь от гипотезы Стэнли Шехтера из Колумбийского университета, изучала реакции школьников на угрозу и отвержение в семи европейских странах. Исследователи не ставили своей задачей изучение национальных особенностей реагирования, они хотели лишь проверить универсальность концепции угрозы и отвержения. В ходе исследования обнаружились некоторые национальные особенности реагирования, но психологи сочли их недостаточно достоверными. Обнаруженные различия могли быть результатом неадекватности эксперимента или слабости исходных теоретических концепций. Несмотря на то что данное исследование проводилось с целью подтверждения теории угрозы и отвержения, оно стало поворотным пунктом в сфере межнациональных изысканий. К сожалению, после завершения этой работы Организация сравнительных социальных исследований свернула свою исследовательскую программу.

К собственным поискам в этом направлении я приступил в 1957 году. Мне хотелось понять, насколько вообще применимы экспериментальные техники для исследования особенностей «национального характера», а если говорить о конкретной цели моего исследования, то я ставил своей задачей измерить уровень конформности в двух европейских странах — в Норвегии и Франции. Я выбрал такой показатель, как конформность, по нескольким причинам. Во-первых, национальная культура существует только тогда, когда ее представители следуют определенным стандартам поведения, то есть проявляют конформность, — именно этот психологический механизм лежит в основе поведения, которое мы называем культурным. Во-вторых, проблема конформности в настоящее время приобрела почти публицистическое звучание: многие социальные критики заявляют, что современный человек чересчур восприимчив к мнению окружающих, и что это пример нездоровых тенденций, существующих в современном обществе. И, наконец, еще одной причиной моего выбора было наличие добротных экспериментальных методов для измерения конформности.

Главным инструментом моего исследования стала модифицированная форма эксперимента по изучению группового давления, — эксперимента, автором которого был Соломон Аш и который был повторен многими социальными психологами. В оригинальном эксперименте членам группы, состоящей из шести человек, показывали отрезок определенной длины, после чего каждый из них должен был сказать, который из трех других отрезков равен по длине эталонному. В группе был только один наивный испытуемый, все остальные были в сговоре с экспериментатором и, следуя его инструкции, в каждой экспериментальной пробе или через определенное количество проб давали неверный ответ. Согласно замыслу, наивному испытуемому всегда приходилось выслушать мнение большинства, прежде чем объявить свой ответ. Аш обнаружил, что при такой форме социального давления значительное число испытуемых отказывается доверять собственным безошибочным впечатлениям и соглашается с мнением группы.

В нашем эксперименте стимульным материалом были не карточки с начерченными на них отрезками, а акустические тоны. Пять из шести испытуемых были подставными и оказывали давление на наивного испытуемого. Испытуемые, прослушав два звука, должны были сказать, который из них длиннее. Подставные испытуемые всегда отвечали первыми, и «наивный» испытуемый слышал их ответы. В 16 из 30 проб подставные испытуемые давали неверный ответ.

Мы отказались от визуального стимульного материала и отдали предпочтение акустическому, потому что его удобнее использовать в эксперименте с так называемыми «фиктивными группами». Технику «фиктивной группы» разработали два психолога из Йельского университета — Роберт Блэйк и Джэк Брэм. Они обнаружили, что эксперименты по изучению группового давления можно проводить и при отсутствии подставных испытуемых. Достаточно, чтобы наивный испытуемый думал, что они присутствуют, слыша их голоса через наушники. Фиктивную группу несложно создать с помощью магнитофонной записи. Магнитофон не требует почасовой оплаты и всегда под рукой.

Переступая порог лаборатории, наивный испытуемый видел, что на стенной вешалке висит несколько курток, — таким образом, у него сразу же складывалось впечатление, что другие участники эксперимента уже пришли. Испытуемого отводили в одну из шести кабинок и обеспечивали его наушниками и микрофоном. Слушая инструкцию через наушники, испытуемый одновременно слышал голоса других «испытуемых», якобы находившихся в соседних кабинках. Во время эксперимента испытуемый, прежде чем дать свой ответ, слышал пять записанных на пленку ответов.

Только один испытуемый из-за допущенной нами технической ошибки разоблачил обман; все остальные восприняли ситуацию как подлинную. Большинство испытуемых были глубоко вовлечены в эксперимент, у них возникало сильнейшее напряжение, когда они понимали, что их мнение расходится с единодушным мнением пяти других участников. Ситуация была по-настоящему конфликтной: испытуемые должны были сделать выбор между независимым и конформным поведением, и они искренне переживали этот конфликт.

После апробации и усовершенствования экспериментальной процедуры в Гарвардском университете мы были готовы провести эксперименты за рубежом, с норвежскими и французскими испытуемыми. Представители какой из двух национальных культур будут чаще соглашаться с мнением группы, а какие испытуемые будут более независимы?

Большинство участников норвежского эксперимента были студентами университета в Осло. Поскольку это самый крупный университет в Норвегии, экспериментальная выборка была вполне репрезентативной в географическом отношении: она представляла и самые северные территории, расположенные за полярным кругом, и западное побережье Норвегии, и бывшую столицу викингов Трондхайм.

В парижском исследовании мы максимально приблизили выборку испытуемых к норвежской по таким характеристикам, как возраст, уровень образования, специальность, пол, семейный статус и, насколько это возможно, по социально-классовому статусу. В географическом плане эта выборка была столь же репрезентативна, как и норвежская, поскольку в Париже обучаются люди из всех регионов Франции. Небольшая часть выборки представляла французскую Северную Африку — эти испытуемые были такими же французами, как и те, которые жили на родине: их родители были французами, и они получили образование во французских лицеях.

В Норвегии эксперимент проводили урожденные норвежцы; люди, голоса которых испытуемый слышал через наушники, также были норвежцами. Во Франции все участники эксперимента были соответственно французы. Мы приложили немало усилий, пытаясь добиться максимальной идентичности норвежской и французской групп. Люди, в совершенстве владеющие обоими языками и чувствительные к их нюансам, прослушали множество записей и отобрали из них две эквивалентные по групповой атмосфере.

В первой серии экспериментов нами было обследовано 20 норвежских и 20 французских испытуемых. Норвежские испытуемые проявили конформность в 62 % критических проб (пробы, в которых группа дает неверный ответ); французские испытуемые продемонстрировали конформное поведение в 50 % критических проб.

После завершения опыта испытуемому сообщали об истинной цели исследования и просили его выразить свое отношение к эксперименту. Почти все испытуемые, как норвежцы, так и французы, приняли ситуацию «за чистую монету» и признались, что чувствовали сильное давление группы. Один норвежский студент, родиной которого был заполярный Нордленд, сказал: «По-моему, эксперимент отлично подготовлен. Я бы никогда не догадался о замысле, если бы мне не объяснили его. Конечно, не очень-то приятно осознавать, что тебя обвели вокруг пальца». Другой норвежский испытуемый самокритично заметил: «Да, вы здорово разыграли меня. Я, как дурак, клюнул на вашу удочку…Наверное, интересно изучать психологию, да?» Примерно такие же реакции мы получили во Франции. Можно сказать, что на испытуемых произвела впечатление сама идея психологического эксперимента. (Ни в Норвегии, ни во Франции психологические исследования не проводятся в таких масштабах и с такой интенсивностью, как в США, поэтому жители этих стран почти ничего не знают о специфических уловках психологического эксперимента.)

Разумеется, было бы несерьезно делать какие-либо выводы на основании одного эксперимента. Поэтому мы провели несколько экспериментов — как в Норвегии, так и во Франции. Во втором эксперименте мы попытались изменить отношение испытуемых к исследованию, желая посмотреть, повлияет ли это на первоначальные результаты. В этой серии (как и во всех последующих сериях) испытуемым говорили, что результаты эксперимента будут учтены при разработке авиационных сигналов безопасности. Таким образом, испытуемый понимал, что от его ответов будет зависеть жизнь многих и многих людей. Как и ожидалось, на этот раз испытуемые проявили несколько большую независимость от группы, но норвежцы вновь оказались более конформными, чем французы (56 % против 48 %).

Мы отдавали себе отчет в том, что норвежцы и французы могут различаться в своей способности к различению долготы звука и что, возможно, именно этим фактором объясняется различие в количестве неправильных ответов, данных норвежскими и французскими испытуемыми в группе. Поэтому перед началом эксперимента каждый испытуемый прошел тест на различение звуков, и по результатам этого теста мы не обнаружили различий между двумя выборками испытуемых.

В первых двух экспериментах от испытуемого требовалось не только принять решение перед лицом единодушного мнения группы, но и открыто объявить о своем решении группе (так, по крайней мере, думал испытуемый). Другими словами, поведенческий акт имел черты публичности. Ни для кого не секрет, что наиболее наглядно конформность проявляет себя именно в публичном поведении. Если поведение человека или его манера одеваться резко расходятся с общепринятыми стандартами, реакция общества бывает, как правило, мгновенной и весьма критичной. Поэтому мы спросили себя: может быть, норвежцы так конформны только в ситуации публичности, когда они знают, что должны объявить свои ответы вслух? Чтобы ответить на этот вопрос, мы провели эксперимент, в котором испытуемому разрешалось записывать свои ответы на бумаге, не объявляя их вслух. В эксперименте участвовали 20 норвежских и 20 французских студентов.

В третьем тесте испытуемые, вместо того чтобы объявлять свои ответы вслух, записывали их на бумагу. В ситуации «цензуры» социальное давление усиливалось критическими комментариями членов группы. В последнем эксперименте «цензура» сохранялась, но испытуемые могли просить повторения звуковых сигналов, на что «отваживались» в основном французы.

Снятие требования публичного ответа привело к существенному снижению уровня конформности в обеих выборках. Но французские испытуемые и на этот раз продемонстрировали более независимое поведение, чем норвежцы. Парижские студенты согласились с группой в 34 % критических проб, тогда как в Осло аналогичный показатель приближался к 50 %. Таким образом, снятие требования публичного ответа снизило конформность на 14 % во французской выборке и только на 6 % в норвежской.

Удивительно, что норвежцы так часто присоединялись к мнению группы даже в условиях тайного голосования. Возможно, среднестатистический норвежец действует из опасения (в данном случае не важно, чем оно вызвано), что действия, совершенные им тайно, в конце концов станут известны группе. Опрос норвежских испытуемых дает некоторые косвенные подтверждения этому предположению. Хотя мы и заверяли всех испытуемых, что группа не узнает об их ответах, один из норвежцев признался, что испытывал опасения во время эксперимента, поскольку слишком часто не соглашался с мнением группы и боялся, что экспериментатор соберет группу, чтобы обсудить с ней возникшие разногласия.

Другой норвежский испытуемый, который согласился с группой в 12 из 16 критических проб, так объяснил нам свое поведение: «В наше время нельзя слишком часто противопоставлять себя большинству. Когда я учился в школе, я был более независимым. Но сейчас жизнь заставляет меня быть покладистее. Если ты постоянно противопоставляешь себя окружающим, у них может сложиться дурное мнение о тебе. Возможно, я исходил из этих соображений». Его спросили: «Даже в ситуации тайного голосования?» Он ответил: «Да, даже сидя один в кабине, я представлял, что подумали бы обо мне люди».

В четвертом эксперименте мы проверили чувствительность норвежских и французских испытуемых к еще одному аспекту группового мнения. Мы задались вопросом: как поведет себя испытуемый, если услышит, что группа открыто критикует его? Логично было бы ожидать в этих условиях повышения уровня конформности. С другой стороны, активная критика способна побудить человека к’ протестному поведению. Более того, можно было ожидать, что норвежцы отреагируют на критику иначе, чем французы. Некоторые мои коллеги предположили, что у французских испытуемых критика лишь возбудит упрямство и сделает их еще более несговорчивыми.

Для того чтобы проверить все эти предположения, мы записали на пленку ряд критических комментариев, которые должны были играть роль негативных санкций; каждый раз, когда ответ испытуемого расходился с мнением большинства, он слышал один из этих комментариев. Первым и самым слабым наказанием за несогласие с группой — как в норвежском, так и во французском экспериментах — было хихиканье одного из членов группы. В последующем испытуемый слышал все более суровую критику в свой адрес. В норвежском эксперименте в основе критических высказываний лежал вопрос: «Skal du stikke deg ut?», означающий примерно следующее: «Рисуетесь?» или «Хотите выделиться?» Эквивалентные по силе высказывания использовались во французском эксперименте. В Париже, когда испытуемый не соглашался с мнением группы, он слышал через наушники: «Voulez-vous faire remarquer?» («Хотите обратить на себя внимание?»).

Эта прямая критика вызвала значительное повышение уровня конформности и в парижской, и в норвежской выборках. Французские испытуемые теперь соглашались с мнением большинства в 59 % критических проб. В Норвегии уровень конформности вырос до 75 %. Но удивляет не это, а то, как реагировали испытуемые на критические высказывания. Норвежские испытуемые воспринимали их совершенно пассивно, тогда как во французском эксперименте большинство испытуемых (более 50 %) так или иначе ответили на критику. Два французских испытуемых, один родом из района Вогезов, а другой — из департамента Эр-э-JIyap, пришли в такую ярость, что обрушили на обидчиков настоящие потоки брани.

Даже когда мы позднее объяснили испытуемым, что в эксперименте использовалась магнитофонная запись, многие из них не верили нам. У них не укладывалось в голове, каким образом нам удалось так правдоподобно вставить критические комментарии в магнитофонную запись, тем более что мы не знали, какой ответ даст испытуемый в каждом конкретном случае. Все дело в том, что мы использовали два магнитофона. На одном проигрывалась стандартная запись, воспроизводящая звуковые сигналы и оценки группы и содержащая «пробелы», во время которых испытуемый должен был дать свой ответ. На другой пленке были записаны только критические комментарии членов группы. Всякий раз, когда ответ испытуемого расходился с мнением группы, экспериментатор просто включал второй магнитофон и испытуемый слышал тот или иной комментарий. Комментарии звучали сразу же вслед за ответом испытуемого, что создавало у него впечатление абсолютной спонтанности.

В целях более достоверной интерпретации результатов мы провели еще одну серию экспериментов. Многие норвежские испытуемые, когда экспериментатор в беседе после завершения опыта просил их объяснить свое поведение, говорили, что соглашались с группой, потому что сомневались в точности своей оценки, и что будь у них возможность развеять эти сомнения, они были бы более независимы в суждениях. Чтобы проверить, насколько это объяснение соответствует действительности, мы провели эксперимент, в котором испытуемый имел возможность попросить повтора стимула, после чего должен был дать свой ответ. При наличии сомнений в точности своей оценки он мог позвонить в колокольчик и вновь прослушать звуковые сигналы. Как и в предыдущем эксперименте, все ответы испытуемого, расходившиеся с мнением большинства, встречали открытое осуждение группы, но группа не критиковала его просьбы о повторе сигналов. Оказалось, что даже такой относительно простой поведенческий акт, как просьба, требует от человека большой независимости. В норвежской выборке только 5 испытуемых попросили повторить звуковые сигналы, тогда как во французской выборке на это «отважились» 14 человек. Французы и на этот раз продемонстрировали большую независимость: согласие с группой было отмечено в 58 % критических проб, а в норвежской выборке — в 69 % проб.

После этого эксперимента мы перенесли исследование из университетской среды в производственную. Обследовав сорок норвежских рабочих, мы установили, что они почти не отличаются от норвежских студентов по показателю конформности. Однако одно немаловажное отличие все же обнаружилось. Во время эксперимента многие студенты были напряжены и взволнованы, рабочие же воспринимали ситуацию спокойно, а по окончании эксперимента, узнав об обмане, искренне веселились. К сожалению, нам пока не удалось обследовать аналогичную группу французов.

С какой бы стороны мы ни подходили к анализу данных, все они указывают на то, что французы более независимы в своем поведении, чем норвежцы. Двенадцать процентов норвежских студентов и только 1 % французских согласились с мнением группы в каждой из 16 критических проб. Сорок один процент французов и лишь 25 % норвежцев продемонстрировали ярко выраженное независимое поведение. Во всех 5 экспериментах, проведенных в обеих странах, французы были более устойчивы к групповому давлению.

Эти результаты ни в коей мере не окончательные. Скорее их следует принять за отправную точку для продолжения и расширения границ исследования. Но даже эти предварительные, неполные данные надежнее, чем любые кабинетные рассуждения о национальном характере.

Тем не менее всегда полезно сопоставить результаты экспериментального исследования с субъективными представлениями о национальном характере и повседневными наблюдениями за поведением представителей иной национальной культуры. Если результаты эксперимента противоречат твоим субъективным впечатлениям, необходимо провести другие эксперименты, найти новые подходы к исследованию изучаемого феномена для того, чтобы снять противоречия. Разумеется, расхождения могут быть результатом неверной оценки национальной культуры, — слишком часто мы воспринимаем другой народ сквозь призму стереотипов и предубеждений, вместо того чтобы взглянуть на него объективно. Но как бы то ни было, в нашем исследовании результаты эксперимента вполне согласуются с данными наших наблюдений. Понимая, что любые данные могут оказаться полезными, позволю себе поделиться впечатлениями, которые сложились у меня о норвежцах и о французах.

Норвежское общество представляется мне в высшей степени сплоченным. У норвежцев сильно развито чувство групповой идентификации, они «настроены» на нужды и интересы окружающих. Реальным воплощением этого чувства социальной ответственности является мощно развитая сеть учреждений социальной защиты населения. Норвежцы безропотно платят огромные налоги, необходимые для поддержки социальных программ. Неудивительно, что такого рода социальная сплоченность идет рука об руку с высоким уровнем конформности.

По сравнению с норвежцами французы демонстрируют гораздо меньше согласия как в социальной, так и в политической жизни. Если норвежцы благополучно живут с одной конституцией, принятой в 1814 году, то французы пережили четыре республики, но так и не сумели прийти к политической стабильности. Я далек от того, чтобы возводить мои наблюдения в степень общих законов социальной психологии, но не могу не отметить, что чрезвычайное разнообразие мнений, характеризующее политическую жизнь Франции, обнаруживается и на более интимном уровне. Традиция несогласия, диссидентства просочилась в местные бистро — там, сидя за чашкой кофе, французы ведут споры друг с другом и критикуют все и вся. У постороннего наблюдателя нередко возникает впечатление, что французы придают непомерно высокое значение возможности проявить несогласие, что их критический настрой выходит за все разумные пределы, и уже эта особенность национальной жизни может объяснить сравнительно низкий уровень конформности, обнаруженный нами во французских экспериментах. Кроме того, как показало исследование Стэнли Шехтера, постоянное наличие широкого диапазона мнений способствует освобождению индивидуума от социального давления. Примерно к тому же выводу подводят нас результаты последних исследований, в которых изучалось поведение американцев на выборах. Как свидетельствуют результаты, чем в более широком спектре мнений живет человек, тем выше вероятность того, что он проголосует не так, как голосует группа, к которой он принадлежит. Все эти факторы помогают’ нам объяснить сравнительно высокий уровень независимости, продемонстрированный французскими студентами.

В любом случае наши эксперименты показывают, что социальная конформность не является исключительно американским феноменом, в чем пытаются убедить нас некоторые критики. Определенная доля конформизма, по-видимому, необходима для функционирования любой социальной системы. Самое главное и самое сложное — установить здоровый баланс между личной инициативой и социальным давлением.

Может возникнуть вопрос: правомерно ли изучать национальные особенности, отталкиваясь от существующих государственных границ? Мне представляется, что такой подход правомерен тогда, когда государственные границы совпадают с культурными, географическими или биологическими границами. Зачастую государственные границы являют собой признание исторически общих для данной территории обычаев и традиций. Более того, границы, будучи установлены, сами начинают накладывать ограничения на социальную коммуникацию.

Поэтому, сравнивая одну национальную культуру с другой, мы не должны забывать о том, что вариативность поведения существует внутри каждой национальной культуры. И норвежцы и французы продемонстрировали весь спектр поведения — от абсолютно независимого до абсолютно конформного. Наверное, по какому бы параметру мы ни сравнивали один народ с другим, мы неизбежно обнаружим, что между ними существует столько же сходства, сколько различий. Однако это обстоятельство не должно удерживать нас от попыток определения национальных норм и поиска статистически достоверных обобщений, касающихся поведения разных народов.

В настоящее время мы планируем продолжить изучение национальных особенностей. На недавнем семинаре, проведенном в Йельском университете, я спросил студентов, какие черты немецкого национального характера могли бы помочь нам объяснить эпоху нацизма в истории Германии. Студенты предположили, что по сравнению с американцами немцы более агрессивны, более дисциплинированны и более склонны подчиняться авторитетам. Я не знаю, насколько эти предположения соответствуют действительности — подтвердить или опровергнуть их могут только результаты соответствующего экспериментального исследования.

Этические аспекты эмпирического изучения феномена конформности

Одним из аспектов норвежского исследования феномена группового давления было изучение отношения испытуемых к исследованию, выяснение их мнения относительно этики эксперимента. В лаборатории многие испытуемые проявили себя, что называется, не с лучшей стороны, и позднее, в постэкспериментальной беседе, узнав об истинной природе эксперимента, чувствовали себя пристыженными или даже униженными. Кроме того, испытуемый входил в лабораторию, не зная об истинных целях эксперимента, и экспериментатор намеренно вводил его в заблуждение. Испытуемый был введен в заблуждение по трем пунктам: его заставили думать: 1) что в лаборатории присутствуют другие испытуемые, 2) что они отвечают искренне, 3) что результаты эксперимента найдут практическое гуманитарное применение. Тот факт, что после участия в эксперименте испытуемому сразу же сообщали о его истинном характере, не снимает этическую проблему. С целью выяснения отношения испытуемых к этическим аспектам исследования мы разослали всем норвежским студентам, принимавшим участие в эксперименте, специально составленный вопросник.

Сто двадцать экземпляров вопросника были разосланы испытуемым спустя два месяца после их участия в эксперименте, и девяносто шесть экземпляров вернулись к нам заполненными. Некоторые из двадцати четырех невозвращенных экземпляров, по-видимому, не дошли до своих адресатов из-за неправильно указанных адресов или плохой работы почты. Однако есть и другие причины невозвращения вопросника. В табл. 13.1 количество невозвращенных опросников сопоставляется с поведением испытуемых в эксперименте.

Как видно из таблицы, вопросник заполнили и вернули все 100 % малоконформных, 81 % умеренно конформных и 70 % высококонформных испытуемых.

Количество возвращенных вопросников (%) как функция поведения в эксперименте:

Как Вы оцениваете эксперимент сейчас — считаете Вы его этичным или неэтичным?