Подавляй и властвуй. Как люди теряют человечность?

Результаты моего исследования можно подвергнуть сравнительному анализу. Сопоставляя уровень подчинения «доверчивых» испытуемых с уровнем подчинения прочих испытуемых, мы обнаруживаем лишь незначительные отклонения. Так, например, в ситуации 02, когда испытуемый не видит свою жертву (голосовая обратная связь), полное подчинение продемонстрировали 58 % «доверчивых» испытуемых (ответы 1 и 2); в группе «абсолютно доверчивых» (ответ 1) послушными оказались 60 % испытуемых. Сравнив подобным образом результаты, полученные в других экспериментальных ситуациях, мы получаем весьма незначительное снижение уровня подчинения. Эти колебания не отменяют значения полученных результатов, ибо общие закономерности остаются неизменными.

Одним словом, подавляющее большинство испытуемых восприняли экспериментальную ситуацию как подлинную. Согласно моей личной оценке, в каждой ситуации было всего 2–4 случая, когда испытуемый не верил в то, что жертва получает болезненные удары. Но я принял за правило не отбрасывать эти показатели, так как избирательное устранение данных, производимое на основании недостаточно определенных критериев, — прямая дорога к необоснованным гипотезам. Даже сейчас я не хочу их отбрасывать, потому что остается неясным, была эта недоверчивость причиной или следствием подчинения. Неужели Орну не приходит в голову, что здесь мы, возможно, имеем дело с рационализацией? Испытуемый чувствует, что его вынудили совершить неблаговидный поступок, и ему ничего не стоит объяснить свое поведение тем, что он якобы был убежден в нереальности ситуации. Я полагаю, что некоторые испытуемые приняли такую позицию уже постфактум, стараясь хоть как-то объяснить свое поведение. И это очень удобное объяснение. Оно помогает человеку сохранить хорошее представление о себе и, кроме того, дает ему возможность похвалиться своим умом и проницательностью, дать понять, что его на мякине не проведешь.

Впрочем, гораздо важнее понимать роль отрицания в процессе подчинения и неподчинения в целом. Отрицание вовсе не является чем-то вроде Deus ex machina, который внезапно возникает в лаборатории, сметая все вокруг. Отрицание представляет собой лишь один из способов когнитивной регуляции, позволяющий испытуемому подстраиваться к экспериментальной ситуации, и поэтому не следует переоценивать значение этого механизма, — он способен объяснить поведение только некоторых испытуемых.

III.

Теперь, когда мы разобрались во всех обстоятельствах, рассмотрим аргументы, которыми Орн подкрепляет свою мысль о том, что испытуемые разгадали все хитрости эксперимента. Прежде всего, он утверждает, что испытуемые, участвующие в психологических экспериментах, как правило, видят свою задачу в том, чтобы распознать «реальную» ситуацию и вести себя в соответствии с ней. Я не допускаю мысли, чтобы люди в массе своей были так недоверчивы, подозрительны и склонны искать подвох в действиях ученых. Не думаю также, чтобы почтовые служащие, школьные учителя, продавцы, инженеры и рабочие (а именно они были нашими испытуемыми) так уж хорошо понимали, что такое психологический эксперимент. Я согласен с Орном, когда он говорит, что в университетских кругах ходят всякие слухи о подобных начинаниях, но ведь эти сплетни — не более чем элемент общей атмосферы университетского городка, к которому наши испытуемые, как это должно быть известно Орну, в большинстве своем не имели никакого отношения. Одни из них имели очень высокие интеллектуальные показатели, другие, мягко говоря, не блистали умом. Только очень немногих можно было заподозрить в недоверчивом отношении к эксперименту и экспериментатору. Мы не заметили никаких признаков того, что испытуемые приходили с установкой «перехитрить» экспериментатора; напротив, некоторые даже пытались получить у него консультацию по личным проблемам: видимо, их представление о психологии ассоциировалось с приемом у врача-психоаналитика. Если согласиться с утверждением Орна, то в каком мире мы живем? В мире, населенном недоверчивыми, подозрительными людьми, где каждый имеет свои скрытые мотивы и думает только о том, как бы перехитрить другого? Я не думаю, что это соответствует действительности, даже если мы имеем дело с реальностью психологического эксперимента. Меня удивляет и огорчает не столько то, что Орн с подозрением относится к экспериментаторской деятельности, сколько то, что он приписывает подозрительность испытуемым. Он полагает, что все они, так же как он сам, ищут тайные мотивы и скрытый смысл, тогда как на самом деле это свойственно лишь отдельным испытуемым, отличающимся параноидальным восприятием окружающего.

Орн заявляет, что в самой экспериментальной процедуре есть несообразности, которые выдают обман. По его словам, испытуемого должен настораживать тот факт, что экспериментатор, желающий исследовать предполагаемую взаимосвязь между наказанием и обучением, просит его наказывать током ученика, тогда как мог бы делать это и сам. Если бы Орн прочел ту выдержку из инструкции, которая приведена в первом опубликованном отчете о наших экспериментах (Milgram, 1963), он бы понял, что испытуемому отводится определенная роль в эксперименте, и ему разъясняют, почему именно должен наказывать ученика. Вот что говорил экспериментатор каждому испытуемому перед началом эксперимента:

Мы пока что не знаем, действительно ли наказание помогает в обучении, как не представляем и того, имеет ли значение, кто именно применяет наказание. Может быть, взрослый обучается быстрее, если его наказывает человек, который моложе или, наоборот, старше его? Мы не знаем этого, как не знаем и многих других вещей. Поэтому мы пригласили на эксперимент людей разного возраста и разных профессий. Одни играют роль учителя, другие — роль ученика. Мы хотим выяснить, как именно влияют друг на друга разные люди в ситуации, когда один выступает в роли учителя, а другой в роли ученика, и хотим также узнать, как в этой ситуации наказание сказывается на обучении.

Еще одним моментом, вызывающим недоверие, является, по мнению Орна, «не-соответствие между тривиальностью провозглашаемой цели эксперимента и невозмутимостью экспериментатора, с одной стороны, и тяжестью страданий жертвы, с другой». У меня имеются убедительные аргументы, опровергающие это обвинение. Во-первых, люди, не имеющие специальной подготовки, как правило, не способны составить адекватного представления о степени важности и новизны того или иного научного исследования, а во-вторых, отстраненная, невозмутимая манера поведения официального лица совершенно обычна для нашего времени. Поэтому экспериментатор выглядит в своей роли совершенно естественно и это делает ситуацию еще более правдоподобной. Впрочем, спор этот легко разрешим: достаточно посмотреть, поверили ли в реальность ситуации сами испытуемые.

Недавно Ринг, Уоллстон и Кори (Ring, Wallston & Corey, 1970) провели аналогичный эксперимент по изучению феномена подчинения. В этом эксперименте поведение экспериментатора было более непосредственным и неформальным, что, однако, не повлияло на уровень подчинения. Испытуемый наказывал ученика не ударами тока, а все более резкими и болезненными для слуха шумами, которые через наушник поступали ученику в ухо. Девяносто один процент испытуемых продемонстрировали подчинение.

Подход с точки зрения «требуемых характеристик» всегда является взглядом poste facto, и в этом его главный недостаток. Такая позиция лишает Орна возможности предполагать, каковы будут результаты научного исследования. Он может лишь оспаривать их, когда они уже получены. Но ведь даже если анализировать имеющиеся результаты с позиции «требуемых характеристик», нельзя не заметить, что практически все слагаемые ситуации подсказывали испытуемому, что он должен прекратить эксперимент, настоятельно побуждали его отказаться от выполнения приказов экспериментатора, просто многие испытуемые оказались не в состоянии сделать это.

И наконец, порою Орн в своей интерпретации эксперимента ставит все с ног на голову. По его словам, выходит, что испытуемому приказывали наказывать сильным и опасным для здоровья электрическим током отчаянно протестующего человека. Но это далеко не так. В экспериментальной процедуре заложен элемент развития, который должен сдерживать испытуемого, выполняя контролирующую функцию.

Начальные стадии эксперимента протекают гладко и спокойно, здесь мало что предвещает конфликт; лишь постепенно, по мере того как испытуемый применяет все более сильные разряды, ситуация становится конфликтной. На ранних стадиях, в которых согласится участвовать любой разумный человек, испытуемый исподволь, незаметно для себя вовлекается в конфликт, и к тому времени, когда конфликт становится очевидным, испытуемый уже действует по инерции, он не может отступить от процедуры и в результате оказывается в ловушке. Постепенность развития ситуации, выраженная в поэтапном нарастании мощности разрядов, играет важную роль в возникновении состояния подчиненности, а также, помимо всего прочего, коренным образом отличает наш эксперимент от других, в частности от эксперимента с азотной кислотой, в котором нет этого временного компонента.

IV.

Поскольку Орн часто ссылается на свои эксперименты, считаю нужным прокомментировать их. Многие из них трудно назвать экспериментами в строгом смысле слова, это скорее инциденты — случаи, происшедшие с одним или двумя индивидами. Орн редко берет на себя труд исследовать эти эпизоды при более широкой выборке испытуемых, что позволило бы получить полный набор возможных реакций. Впрочем, обращение к инцидентам по сравнению с другими методами, которыми пользуется Орн, можно считать сильной стороной его исследования, так как зачастую он обходится вообще без всяких фактических данных, с важным видом подкрепляя свои утверждения разными анекдотическими историями. Метод анекдота вряд ли может быть использован в науке. Насколько мне известно, ни один спор еще не был разрешен с его помощью. Но тем не менее ничто не мешает нам проанализировать истории Орна, хотя бы для того, чтобы показать их неуместность в данном контексте.

Орн рассказывает о случае, происшедшем лет восемьдесят назад. Одну женщину под гипнозом спровоцировали на ряд асоциальных поступков (например, заставили наброситься с ножом на жертву), но не смогли заставить раздеться перед группой мужчин, и из этого Орн заключает, что женщина не верила в то, что нож, который она держит в руках, настоящий и что им можно поранить человека. Но этот вывод совершенно безоснователен. Мы не можем даже предполагать, какие мысли были в голове у женщины, и ни у меня, ни у него нет в руках объективных фактов, которые бы свидетельствовали в пользу одного из нас.

Однако можно найти и другой, более существенный изъян в рассуждениях Орна. Он утверждает, что такой поведенческий акт, как раздевание, имеет совершенно конкретное значение, которое «выходит за рамки той или иной ситуации» (Orrie, 1968, р. 228), и именно поэтому никогда не будет совершен под гипнозом. Можно себе представить, как гипнотизер, возвышаясь над бедной женщиной, зловещим голосом повторяет: «Ты в моей власти! Раздевайся! Раздевайся!» Рассуждения Орна, возможно, и представляют интерес, но остается непонятным, какое отношение они имеют к нашим экспериментам, ведь мы ставили своей задачей понять, чего может добиться от человека авторитетное лицо, применяя свою власть через обычные каналы воздействия.

Офицеру не нужно обладать особым магнетизмом или принимать угрожающие позы для того, чтобы заставить солдата подчиниться приказанию. Отношения сторон жестко определены иерархической социальной структурой, и это имеет решающее значение для поведения. Социальная структура не есть нечто мистическое. В сознании подчиненного она представлена убеждением, что другой человек в силу своего статуса имеет право диктовать ему определенный тип поведения.

Впрочем, давайте вернемся к той нераздевшейся женщине, только перенесем фокус своего внимания с несущественного вопроса о гипнотизме на более существенную проблему и поговорим о социальной структуре. Известно, что в ситуации, предполагающей жестко установленную структуру ролевых отношений, например на приеме у гинеколога, женщина не только раздевается, но и позволяет врачу тщательно исследовать ее тело. И здесь напрашивается следующий вывод: даже гипноз не может вызвать того, что легко и рутинно вызывают легитимированные социальные роли. Именно это и было предметом нашего исследования: наши испытуемые не были загипнотизированы, но им была отведена определенная роль, ставившая их в подчиненное положение по отношению к экспериментатору.

Хочу указать и на такой момент. Женщина, пришедшая к врачу, не отрицает, что она раздевается перед посторонним мужчиной, а определяет значение этого акта таким образом, что он становится позволительным. В нашем эксперименте испытуемый не отрицает, что он подвергает ученика ударам тока, но определяет значение этого акта в соответствии с конструктивными целями эксперимента, о которых говорил ему экспериментатор. Переопределение значения поступка в ситуации подчинения — вовсе не альтернатива послушанию, а его типичная когнитивная компонента1.

Орн утверждает, что из экспериментального контекста нельзя извлечь никаких выводов относительно механизмов подчинения, действующих в реальной жизни. Доказательная база этого утверждения ограничивается спекулятивным анекдотом. Анекдот преподносится как аналогия моему эксперименту, но при внимательном анализе оказывается совершенно неубедительным.

Орн заявляет:

Если вы думаете, что из экспериментального контекста можно извлечь однозначные выводы относительно механизмов подчинения, действующих в реальной жизни, то я советую вам провести такой эксперимент. Попросите своего секретаря напечатать письмо и затем, убедившись, что оно напечатано без ошибок, разорвите его и попросите секретаря снова напечатать его. Убежден, что после двух-трех экспериментальных проб вы останетесь без секретаря.

Мне трудно понять, какое отношение имеет этот анекдот к моему эксперименту или к реальной жизни. В моем эксперименте поведенческий акт обоснован разумными соображениями, а именно — необходимостью исследования роли наказания в обучении. Но даже если отрешиться от экспериментального контекста и посмотреть на феномен подчинения в реальной жизни, то и здесь этот анекдот вряд ли уместен. Даже в армии все деструктивные приказы получают разумное обоснование. Когда военные сжигают деревню, в которой живут ни в чем не повинные мирные люди, они делают это либо для устрашения населения, либо для того, чтобы вынудить его к сотрудничеству, либо во имя возмездия. Если бы начальник привел секретарше хоть какие-то обоснования своего поступка, то история имела бы другой финал.

Эксперименты по изучению криминального поведения, которые часто вспоминает Орн, также имеют мало сходства с моим экспериментом или с реальной жизнью. В этих экспериментах испытуемому приказывали ударить ножом манекен или плеснуть в него азотной кислотой. Как утверждает Орн, испытуемый подчинялся, потому что знал, что никому не причинит вреда. То же самое, по мнению Орна, происходит в эксперименте по изучению подчинения. Но я не согласен с этим утверждением. В эксперименте с азотной кислотой от испытуемого требуют совершить бессмысленный акт агрессии, тогда как в моем эксперименте акт агрессии вписан в систему конструктивных целей, мотивирован необходимостью исследования процессов памяти. Подчинение выступает не как конечная цель, а как инструментальный элемент ситуации, которая представляется испытуемому важной и значительной. Кроме того, в отличие от эксперимента с азотной кислотой, в моем эксперименте экспериментатор однозначно отвергает возможность причинения человеку вреда. Он говорит: «Хотя удары могут быть чрезвычайно болезненными, они не вызывают повреждения тканей». (Кроме того, испытуемый видит, как ученику после прикрепления электрода наносят на запястье специальную пасту, которая «предотвратит ожоги и появление волдырей».) Сигналы о причиняемом вреде исходят из других источников, и испытуемому приходится сопоставлять информацию, которую дают ему его органы чувств, с информацией, полученной от экспериментатора, — в конечном итоге он сам должен решить, может ли он доверять словам экспериментатора и следует ли и далее выполнять его требования. Большинство аргументов Орна игнорируют этот важнейший аспект эксперимента, и поэтому они просто неуместны.

Суммируя, перечислю те несколько моментов, которые отличают наши эксперименты по изучению подчинения от образцов, представленных Орном. Во-первых, и это мне кажется совершенно очевидным, речь идет не о личной власти экспериментатора, как в случае с гипнозом, а о влиянии на поведение индивида структуры социальных отношений, в которую он включен. Индивид и авторитетное лицо находятся в четко определенных иерархических отношениях. Во-вторых, авторитетное лицо ясно и здраво обосновывает свои требования (в отличие от экспериментов с азотной кислотой), и эти обоснования встречают понимание испытуемого. В-третьих, эксперимент имеет важный временной компонент. Он начинается со взаимного согласия трех сторон, и лишь постепенно развитие ситуации приводит к конфликту.

V.

Проблема экологической валидности содержит в себе два разных, хотя и в равной степени важных вопроса, которые недостаточно четко разделены в анализе Орна. Первый вопрос: находясь в ситуации психологического эксперимента, действительно ли испытуемый верит в то, что подвергает человека, против его воли, болезненным ударам тока? Голословные заявления не помогут нам найти ответ на этот вопрос, его нужно искать в фактах. И второй, независимый от первого, вопрос: распространяется ли тип поведения, который мы наблюдали в лаборатории, за пределы экспериментального контекста или экспериментальная ситуация настолько специфична, что ничто из того, что мы наблюдали в лаборатории, не дает нам оснований говорить о подчинении авторитету в более широком социальном контексте?

Орн отмечает, что поведение легитимировано отношениями «испытуемый— экспериментатор», однако видит в этом лишь досадное исключение из правил, мешающее подтвердить общеизвестные истины. Но это как раз то, что мы и пытаемся исследовать, а именно поведение человека, который находится внутри легитимированной социальной структуры. То, в чем Орн видит только помеху, на самом деле обеспечивает ученого стратегией исследования.

Орн пытается доказать, что обнаруженное поведение могло возникнуть только в нашем экспериментальном контексте, но подкрепляет свою точку зрения весьма странными аргументами. Он говорит: «…чтобы заставить человека совершить эти действия, он должен быть поставлен в реальные отношения “испытуемый — экспериментатор”. Несмотря на многочисленные попытки, мне не удалось заставить кого- либо из своих коллег подвергнуть ударам тока другого человека». Если перефразировать первую часть высказывания Орна, получается, что для подчинения одного человека воле другого необходима легитимированная иерархия ролей. И это верно. Но второй аргумент, подразумевающий, что способностью вызывать подчинение обладают только отношения «испытуемый — экспериментатор», не просто безоснователен, но и свидетельствует о слепоте автора к реалиям социальной жизни, которая изобилует иерархическими отношениями и в значительной мере держится на них. Коллеги Орна не выполнили его требование по той же самой причине, по которой зрители, наблюдающие за военным парадом, остаются на месте, когда маршал командует «шагом марш» и строй дружно марширует. Солдаты в данном случае выступают как подчиненный элемент конкретной иерархической структуры, зрители же не входят в эту структуру. Только неспособность или нежелание объяснить наблюдаемые различия в поведении могут привести нас к выводу, что военный парад представляет собой уникальную социальную ситуацию. Но можно попытаться взглянуть на вещи глубже, и тогда мы обнаружим некий общий принцип, который заключается в том, что иерархическая структура имеет власть только над тем человеком, который является ее частью. Именно такая ситуация, когда человек вписан в определенную иерархическую структуру, и составляет предмет нашего исследования.

Мне думается, что все несуразности в рассуждениях Орна проистекают из неумения провести четкую грань между иерархически структурированной социальной ситуацией и ситуацией, не имеющей иерархической структуры. Обращение то к одной, то к другой ситуации, без учета коренного различия между ними, и порождает неразбериху.

Ситуация психологического эксперимента имеет те же основополагающие структурные качества, что и другие ситуации с ролевой субординацией. Во всех случаях действия человека обусловлены не столько содержанием предъявляемых к нему требований, сколько положением, которое занимает этот человек по отношению к тому, от кого исходят требования. Именно это мы имеем в виду, говоря о важной роли социальной структуры, и именно это продемонстрировано в моем эксперименте. ‘

VI.

Эксперимент по изучению подчинения содержит элемент мистификации: испытуемый думает, что ученик подвергается болезненным ударам тока, тогда как на самом деле роль ученика играет актер. Орн заявляет, что некоторые особенности экспериментальной ситуации не позволяют ученику принимать все происходящее в лаборатории за чистую монету. Однако результаты наблюдений показывают, что Орн ошибается: большинство испытуемых не сомневаются в том, что все происходит «на самом деле».

Существует множество способов сбора данных, и если факт использования в опыте дезинформации испытуемого порождает сомнения в валидности полученных результатов, исследователь может сделать следующее. Во-первых, он может учитывать поведение только «доверчивых» испытуемых, тех, которые приняли иллюзию за реальность. Мы уже говорили, что такая проверка результатов исследований Милгрэма и Розенхена дала примерно те же показатели степени подчинения, что были получены в первоначальном исследовании. Есть и другой способ, позволяющий проверить валидность результатов. Можно изучать такие ситуации, которые не требуют мистификации испытуемого, поскольку испытуемый сам выступает в роли жертвы. Обнаружилось, что даже в тех случаях, когда испытуемые не могут отрицать подлинность происходящего, поскольку это происходит как раз с ними, они тем не менее демонстрируют очень высокий уровень подчинения. Так, например, Тёрнер, Соломон (Turner & Solomon, 1962) и Шор (Shor, 1962) сообщают, что их испытуемые с готовностью позволяли подвергать себя сильным ударам тока.

Необыкновенно интересный эксперимент провел Кудирка (Kudirka, 1965). В его эксперименте испытуемым предлагали съесть очень горькие крекеры, пропитанные концентрированным раствором хинина, — задание хотя и крайне неприятное, но не опасное для здоровья. Крекеры имели отвратительный вкус, и испытуемые морщились, ворчали и стонали, пережевывая их, а у некоторых они даже вызвали тошноту. Поскольку в данном случае жертвой был сам испытуемый, спекуляции по поводу веры в реальность происходящего просто невозможны. Уже первые результаты доказывали, что требование, исходящее от авторитетного лица, обладает мощной силой воздействия: все до одного испытуемые подчинились экспериментатору. Поэтому продолжать эксперимент в прежнем формате было просто бессмысленно. Для того чтобы ослабить убедительность требования, Кудирка удалил экспериментатора из лаборатории. Но даже в отсутствие экспериментатора 14 из девятнадцати испытуемых беспрекословно выполнили задание полностью: каждый из них прожевал и проглотил, зачастую с явным отвращением, 36 пропитанных хинином крекеров.

Орн и сам провел эксперименты (Orne, 1962b), в которых испытуемые выполняли чрезвычайно скучное, глупое и бессмысленное задание (например, сначала складывали длинные ряды чисел, а затем разрывали бланк с ответами), провел для того, чтобы показать, как велика-власть экспериментатора над испытуемым. Орн говорит, что, несмотря на очевидную бессмысленность этих действий, испытуемые выполняли их, потому что они производились в контексте психологического опыта. Однако, перейдя к анализу моего эксперимента, Орн занимает уже другую позицию. Власть экспериментатора, которую он так тщательно исследовал, вдруг оказывается фикцией. Если его испытуемые выполняли задание экспериментатора на полном серьезе, то мои испытуемые, как пытается убедить нас Орн, выполняли задание «понарошку». В лучшем случае это пример извращенной логики, нельзя же, в самом деле, думать и так, и иначе. С одной стороны, Орн постулирует огромную власть экспериментатора над испытуемым, а с другой стороны, отрицает ее существование в моем эксперименте. Логичнее было бы рассматривать мой эксперимент как следующий шаг в общей линии исследований, демонстрирующих власть авторитета, — линии, начало которой было положено исследованием Франка и которая нашла продолжение в эксперименте Орна, а также в моем исследовании.

Рассуждения Орна неубедительны еще и потому, что он не понял значения бриджпортского эксперимента, в котором было исключено возможное влияние университетского контекста. На протяжении многих лет Орн неустанно повторял, что университетская среда, как и больничная, слишком благоприятствует получению искомого результата, и указывал на недостоверность результатов экспериментов по изучению антисоциального поведения, проведенных в этой среде. Если уж речь зашла о факторе среды, то бриджпортский эксперимент показывает, что университетская среда не оказывает столь существенного, как кажется Орну, влияния на результаты исследования, что изучаемый социальный феномен может проявить себя в рамках любой, даже самой элементарной, социальной структуры, функционирующей независимо от официальных организаций.

Орн завершает свою критику призывом проводить «такие эксперименты, участники которых не будут знать о том, что они участвуют в научном исследовании», — только тогда, по его мнению, мы поймем истинную природу человека. Я хочу обратить внимание Орна на одно исследование, в котором наивными испытуемыми были медсестры (Hofling et al., 1966). Во время дежурства медсестры неожиданно получали по телефону указание, касающееся лечения больных. Голос звонившего был незнаком им, но человек представлялся именем известного терапевта. Названный им препарат не фигурировал в листе назначений, и поэтому медсестра не имела права давать его пациенту, к тому же названная доза в два раза превышала максимальную, указанную на упаковке. Назначение лечения по телефону было грубым нарушением установленной практики. Но, несмотря на все эти обстоятельства, 21 из 22 медсестер дала пациенту указанный препарат. Большинство медсестер из контрольной группы, отвечая на пункты вопросника, сказали, что они не дали бы больному назначенный по телефону препарат. Поразительная аналогия между результатами Хофлинга, полученными в естественных условиях, и результатами моего лабораторного исследования подтверждает валидность полученных мной результатов.

Экологическая валидизация данных, в сущности, означает определение диапазона условий, в которых можно наблюдать изучаемый феномен. Если Орн хочет сказать, что необходимы дальнейшие исследования, что мой эксперимент не дает ответа на все вопросы, то с этим я абсолютно согласен. Однако критика Орна оставляет впечатление, что он отрицает саму возможность научного познания.

Ревностно следуя своим доктринам и пытаясь приспособить к ним факты, Орн не стесняется представить в искаженном свете мой эксперимент по изучению феномена подчинения (см. гл. 8) и зачастую продолжает настаивать на своем вопреки очевидности. Тем самым он только дискредитирует свои методологические идеи. Возникает вопрос: полезна ли его теория в плане научного анализа, или же эта теория постепенно превращается в аутистические построения, в которых все громче звучит тема недоверия, сговора и тайных мотивов. Разумеется, у нас есть все основания задаться вопросом, верили ли испытуемые в то, что жертва подвергается болезненным ударам тока, но ответ нужно искать в области фактов, а не в области допущений.

Аргументы Орна, основанные главным образом на анекдотических историях, весьма сомнительны и способны удовлетворить разве что достаточно невзыскательных людей. Складывается впечатление, что Орн постоянно преследует одну и ту же цель — пытается опровергнуть реальность того или иного явления, будь то гипноз, сенсорная депривация, психологический эксперимент или подчинение.

Доктрина Орна начинается с допущения о подозрительности и недоверчивости испытуемых, впрочем, за исключением тех случаев, когда доверие используется в качестве аргумента, опровергающего значимость эксперимента, — тогда испытуемые у него вдруг становятся доверчивыми. Затем в дело вступают «требуемые характеристики»: экспериментатор имеет дело вовсе не с тем, что он собирался изучать, ибо испытуемый сделал невозможным объективное исследование, выдавая экспериментатору только то, что тот хочет от него получить. Никаких фактов, которые подтверждали бы эту точку зрения, просто не существует; напротив, результаты недавнего исследования, проведенного Сигалом, Аронсоном и Ван Хусом (Sigall, Aronson & Van Hoose, 1970), опровергают ее.

Впрочем, Орн понимает, что аргумент о «содействии (cooperating) со стороны испытуемого» не может аннулировать результаты эксперимента по изучению подчинения, поскольку здесь экспериментатор совершенно недвусмысленно сообщает испытуемому, что именно он «хочет» от него, и то, в какой мере испытуемый дает ему это, составляет искомую величину. С учетом этого обстоятельства Орн вновь меняет тактику аргументации. Теперь он пытается убедить нас, что поведение как таковое ничего не доказывает, что оно всегда имеет скрытый смысл. Нетрудно заметить, что в своем стремлении обнаружить скрытый смысл поведения Орн игнорирует его явное значение (в общем-то, и сам разговор о подспудном смысле он затевает только для того, чтобы опровергнуть очевидные факты).

Орн без колебаний вооружается результатами эксперимента по изучению феномена подчинения, чтобы поставить под сомнение факт существования гипнотических феноменов (Orne, 1965), а потом принимается за дискредитацию и моего эксперимента, используя при этом неуместные аналогии и постоянно перевирая факты. Затем он постулирует безоговорочную уникальность психологического эксперимента: ничто из того, что обнаружено в психологическом эксперименте, не имеет, по мнению Орна, никакого отношения к реальной жизни. В целом его работа не дает каких-либо указаний на перспективы изучения явлений, она лишь разрабатывает способы их дискредитации. Орн не видит связи между послушным поведением испытуемого в его собственных экспериментах и покорностью испытуемого в моем эксперименте, он сообщает о результатах своего исследования только для того, чтобы доказать невозможность установления научной истины в якобы лишенной правдоподобия экспериментальной ситуации. И наконец, к интерпретации научного исследования Орн подходит так, как если бы оно было лишено всякого содержания, — его интересуют только методологические огрехи. Такой подход, как мне кажется, характерен для пройденного этапа развития социальной психологии, но Орн усердно возрождает его. Я не думаю, что столь односторонний подход может приблизить нас к пониманию человеческого поведения. Отдельные замечания Орна не лишены смысла, но его непоколебимая убежденность в справедливости отживших идеологических постулатов неизбежно деформирует общую логику рассуждений, так что она перестает соответствовать логике реальности.

Впрочем, в рассуждениях Орна есть, несомненно, и рациональное зерно. Они подсказывают нам возможные коррективы методологии исследования. Большая изощренность эксперимента, выраженная, в частности, в процедуре тщательного опроса испытуемых, и недопущение очевидных ошибок (например, отказ от использования студентов-психологов в качестве испытуемых) действительно могут повысить качество исследования. Но эти меры — не самоцель, их нужно использовать взвешенно, отталкиваясь от изучаемой проблемы; они не должны быть результатом умонастроений, типичных для подпольщиков или заговорщиков.

VII.

Несмотря на риторический пафос, статья Орна и Холланда изобилует ошибками и не относящимися к делу рассуждениями. Перечислю главные недостатки этой работы.

1. Орн исходит из предположения, что испытуемые не верят в то, что они подвергают ученика весьма чувствительным ударам тока. Он строит свою аргументацию, не принимая во внимание объективные данные, основывается на анекдотических историях и пускается в спекуляции, не учитывающие фактическую сторону дела. Орн игнорирует информацию, полученную в ходе прямого наблюдения и интервью, результаты опроса, проведенного с использованием оценочных шкал и вопросника, а между тем все эти данные говорят о том, что большинство испытуемых приняли экспериментальную ситуацию за чистую монету.

2. Если нас беспокоит, что некоторые испытуемые не до конца поверили в подлинность ситуации, мы можем рассматривать результаты только тех испытуемых, в отношении которых скрытый подвох достиг своей цели. Вопрос не в том, все ли испытуемые поверили в подлинность ситуации, а в том, может ли

селективный анализ полученных данных изменить общий результат эксперимента. По данным нескольких исследователей, уровень подчинения в выборке «доверчивых» испытуемых остается прежним.

3. Орн подходит к критике моего исследования по аналогии с критикой экспериментов, в которых изучались гипнотические феномены. Это неверный ход. Изучая феномен подчинения авторитету, мы пытаемся понять, каким образом влияет социальная структура на поведение индивида. В экспериментальной ситуации заложена иерархическая структура отношений. Примеры, которыми Орн подкрепляет свой тезис о силе социальной структуры, не только не ставят под сомнение достоверность полученных результатов, но, напротив, доказывают всеобщность феномена подчинения.

4. Если все упирается в проблему жульничества, то для разрешения этого вопроса достаточно провести эксперимент, в котором испытуемый сам выступит в роли жертвы, и тогда заявления о неправдоподобности ситуации станут просто неуместными. Такие эксперименты проведены. Все данные, в том числе и полученные самим Орном, показывают, что подавляющее большинство испытуемых полностью подчиняются экспериментатору и послушно совершает действия бессмысленные, скучные, вредные для здоровья и причиняющие боль другому человеку. Орн сам говорит, что ему не удалось найти такого задания, которое испытуемый отказался бы выполнять. Орну следовало бы серьезнее отнестись к этому выводу и довести его до логического конца.

5. Орн считает заведомо недостоверными результаты экспериментов по изучению антисоциального поведения, проведенных в университетском контексте, но при этом забывает или не хочет проанализировать результаты Бриджпортского эксперимента, в котором влияние данного фактора было исключено.

6. Главный недостаток концепта «требуемые характеристики» заключается в том, что он лишает исследователя возможности предсказать результаты эксперимента, он может только приклеить ярлык к полученному результату. Для того, чтобы объявить результат недостоверным, можно выдумать сколько угодно «требуемых характеристик». Пожалуй, наиболее убедительно эти доводы опровергает тот факт, что характеристики ситуации настойчиво подсказывали испытуемому прекратить эксперимент, но лишь немногие оказывались в состоянии разорвать установившиеся отношения с авторитетным лицом.

7. Многие несообразности, обнаруживаемые в аргументации Орна, вырастают из одного логического противоречия. То он заявляет, что испытуемый крайне послушен и готов выполнить любой приказ экспериментатора, то вдруг оспаривает существование такого подчинения. Аргументы, приводимые в пользу второй, нигилистической, точки зрения, также весьма противоречивы. Гораздо логичнее было бы рассматривать мой эксперимент в контексте исследований, показывающих последствия подчинения авторитету, увидеть в нем продолжение того общего направления исследований, немаловажный вклад в которое внес одной из своих ранних работ и сам Орн (Orne, 1962b).

Реакция испытуемого: неучтенный фактор в этике экспериментального исследования

Социальная психология изучает, каким образом влияет на поведение, мысли и поступки человека присутствие других людей. Знания в данной дисциплине приобретаются не только посредством экспериментов, хотя они являются главным инструментом социальной психологии. Поскольку в социально-психологических экспериментах в качестве испытуемых используются, как правило, люди, то неизбежно возникают проблемы этического порядка. Некоторые из них и станут предметом нашего разговора.

Информированное согласие

Принцип информированного согласия, по мнению многих, составляет основу основ этики экспериментального исследования. Однако социальная психология не усвоила в полной мере этот принцип, он до сих пор так и не стал естественной составляющей экспериментальной процедуры. Как правило, испытуемые участвуют в эксперименте, не зная об истинных целях его проведения. Более того, испытуемых порой дезинформируют. Насколько законна и оправданна такая практика?

Герберт Келман называет две независимые друг от друга причины, по которым потенциальному испытуемому не сообщают о характере будущего эксперимента. Первое объяснение можно назвать мотивационным, и звучит оно так: если рассказать испытуемому, как будет проводиться эксперимент, он может отказаться от участия в нем. Дезинформация с целью получения согласия является нарушением прав человека и не может использоваться в повседневной практике набора испытуемых.

Вторая, более распространенная, причина заключается в том, что многие экспериментальные исследования в области социальной психологии становятся невозможными, если заранее сообщать испытуемым о целях и характере эксперимента.

В данной связи уместно вспомнить классический эксперимент Аша, имевший целью изучение феномена группового давления и конформности. Испытуемый, которому говорили, что в эксперименте исследуется восприятие длины отрезков, должен был сказать, какой из трех отрезков равен по длине эталонному. Отвечал он в присутствии трех других — подставных — испытуемых, а те давали заведомо неверные ответы. Главный вопрос, на который должен был ответить эксперимент: как поведет себя испытуемый? Согласится ли он с ошибочной оценкой группы или даст свой — правильный — ответ?

Совершенно очевидно, что испытуемый был дезинформирован в нескольких аспектах. Ему сообщили, что он участвует в эксперименте по изучению восприятия, тогда как в действительности исследовался феномен группового давления. Испытуемый не знал, что присутствующие помогают экспериментатору, он полагал, что они такие же испытуемые, как и он. Но очевидно и другое. Если бы испытуемый знал об истинных целях исследования, ситуация была бы бесконфликтной и эксперимент потерял бы всякий смысл. Испытуемого дезинформируют не потому, что экспериментатор боится не получить его согласия на участие, а по сугубо гносеологическим соображениям, примерно по тем же причинам, по каким автор детектива не сообщает сразу, кто убийца: будь это так, читателю была бы оказана медвежья услуга, — он лишился бы всякого удовольствия от чтения.

Большинство социально-психологических экспериментов содержат элемент дезинформации. Критики называют это «обманом»; появился даже специальный термин, который прочно вошел в обиход, — «эксперимент с обманом» (или «метод обмана»). Чаще всего он звучит при обсуждении этических аспектов экспериментального исследования. Однако в слове «обман» присутствует момент оценки. Поэтому я предпочел бы обсуждать специфические приемы экспериментальной процедуры, используя более нейтральные термины, и говорить, например, о «маскировке», «инсценировке» или «методике иллюзий». Невозможно дать объективную этическую оценку приему, описывая его с помощью понятий, которые сами по себе звучат как обвинение.

Допустимо ли использование методике иллюзий в эксперименте? Проще всего было бы сказать «нет», такой ответ очень удобен и с социальной, и с этической точки зрения. Никто не спорит, что честные, открытые отношения с испытуемым чрезвычайно желательны, что экспериментальная процедура по мере возможности должна быть основана именно на этой модели отношений. Но проблема состоит в том, что очень многие исследователи верят в ценность социально-психологического «расследования», в его способность обогатить науку новыми знаниями о социальном поведении человека, знаниями, которые в конечном итоге послужат на благо всего общества. Разумеется, это всего лишь вера, но она настолько сильна, что не позволяет нам категорично объявить незаконным использование дезинформации и различных процедурных сюрпризов и иллюзий. Известно, что иллюзии широко используются в других областях, и этот факт никого не оскорбляет. Наглядный пример — использование в радиопередачах различных звуковых эффектов. Например, цокот копыт воспроизводится с помощью кокосовой скорлупы, звук дождя — с помощью песка, который сыплется на листы металла, и т. д. Некоторые радиослушатели знают про эти хитрости, другие — нет, но никому не придет в голову обвинять режиссеров в жульничестве, — мы объясняем использование спецэффектов художественной задачей.

Большинство социально-психологических экспериментов, во всяком случае удачные, также содержат в себе художественный компонент, а лучшие из них можно считать драматическими произведениями с интригой, но без развязки: завершает ситуацию своими действиями испытуемый, поставляя тем самым требуемую информацию экспериментаторам. Если использование методики иллюзий допускается в радиопередачах, то почему мы возражаем против их использования в научном исследовании?

Можно привести множество примеров, показывающих, как спокойно мы относимся к дезинформации в повседневной жизни. Никто не возмущается, когда взрослые рассказывают детям небылицы про Санта Клауса, — мы знаем, что это безобидный обман, и здравый смысл подсказывает нам, что он не причиняет вреда. Более того, эти сказки освящены традицией. Мы устраиваем друзьям розыгрыши, которые тоже основаны на дезинформации. Суровый моралист скажет, что розыгрыш аморален, так как основан на лжи. Но нам не интересно его мнение, нам гораздо важнее знать, что думает по этому поводу тот, кого разыграли. Был ли он оскорблен или розыгрыш развеселил его?

Ясно одно: дезинформация и создание иллюзий должны применяться только в том случае, если эксперимент без них невозможен. Нужно стремиться строить отношения с людьми на честной, доверительной основе. Однако все это еще не помогает нам ответить на вопрос, допустимы ли технические иллюзии тогда, когда научное исследование не может состояться без них?

Попробуем подойти к проблеме с другой стороны. Практически в любой сфере профессиональной деятельности мы обнаруживаем те или иные отступления от общепринятых моральных законов, отступления, благодаря которым и становится возможной данная профессия. Так, например, если рядовой гражданин становится свидетелем убийства, его долг — сообщить о преступлении властям; но этот моральный закон не распространяется на адвокатов. В юридической практике действует правило, запрещающее адвокату предавать огласке сведения, сообщенные ему его подопечным, если это противоречит интересам последнего. Адвокат может знать, что его клиент совершил убийство, однако не имеет права сообщать об этом властям. Как видите, в юридической практике вышеупомянутое моральное правило не только отменено, но и коренным образом трансформировано, и в долгосрочной перспективе общество только выигрывает от этого.

Или возьмем другой пример. Общепринятые нормы морали запрещают нам разглядывать гениталии посторонней женщины, но в практике акушеров и гинекологов осмотр женских гениталий — процедура совершенно необходимая. Нас не возмущает факт нарушения общепринятого морального правила, поскольку мы понимаем, что оно выздано необходимостью, и верим, что люди данной профессии приносят пользу обществу.

Возникает вопрос: возможны ли подобные отступления от морали — приемы, вызванные технической необходимостью, — в деятельности ученых, работающих в области социальных наук, деятельности, которая, как предполагается, идет на благо обществу? Разумеется, такие приемы вряд ли ставят в выигрышное положение конкретного испытуемого. Скорее они идут на благо всему обществу — по крайней мере, именно из этого предположения исходят исследователи.

Вопрос о правомерности использования приема «инсценировки» в социально-психологическом эксперименте имеет еще одну сторону, о которой мы часто забываем. Как правило, испытуемый очень недолго остается в неведении. Инсценировка продолжается ровно столько времени, сколько требуется для проведения эксперимента. Обычно испытуемому сообщают об истинных целях эксперимента сразу же по его окончании. Если на протяжении тридцати минут экспериментатор скрывает правду от испытуемого, то по завершении эксперимента он дает испытуемому полный отчет о целях исследования и характере примененных в его ходе экспериментальных процедур, демонстрируя таким образом свое доверие к нему. Странно, что критики социально-психологических экспериментов так редко вспоминают об этой характерной особенности экспериментальной процедуры.

С точки зрения формальной этики вопрос о допустимости дезинформации, несомненно, важен, — ведь утаивая информацию, мы нарушаем принцип информированного согласия. Расценивая факт нарушения данного принципа как «обман» испытуемого, противники социально-психологических экспериментов фактически лишают социальных психологов возможности конструктивного обсуждения этических проблем, поскольку такой акцент, по мнению многих из них, неправомерен. Результаты недавнего исследования Элинор Мануччи подтверждают справедливость последней точки зрения. Мануччи поставила своей задачей выяснить, что думают обычные люди об этических аспектах проведения психологических экспериментов. Опрошенные ею 192 человека высказали достаточно спокойное отношение к факту «обмана», расценив эту проблему как второстепенную. Гораздо большее значение они придавали содержательной стороне эксперимента, возможности приобретения нового, интересного опыта. Так, например, несмотря на то что в исследовании Аша присутствовал элемент дезинформации, в подавляющем большинстве респонденты отозвались об этом эксперименте одобрительно и даже с восторгом, восхищаясь его изяществом и поучительностью. Разумеется, мнение обывателя не может быть истиной в последней инстанции, но его нельзя игнорировать. По моему глубокому убеждению, при обсуждении этики конкретного эксперимента нам следует с большим вниманием относиться к мнению и впечатлениям тех, кто участвовал в нем в качестве испытуемых.

Негативные эффекты эксперимента

Допустимы ли эксперименты, которые ставят испытуемого в стрессовую ситуацию, заставляют его пережить отрицательные эмоции? Есть два решающих момента, анализ которых поможет нам ответить на этот вопрос. Первый — интенсивность негативного переживания, второй — его продолжительность. Естественно, все, о чем пойдет речь ниже, имеет отношение только к таким отрицательным переживаниям, которые не причиняют сколько-нибудь долговременного вреда испытуемому и не превосходят по своей интенсивности отрицательные переживания, встречающиеся в повседневной жизни.

Очевидно одно. Категоричное утверждение моральной недопустимости вызывания у испытуемых отрицательных эмоций в условиях лаборатории означало бы, что мы оставляем этот чрезвычайно важный аспект человеческого опыта за рамками феномена подчинения экспериментального исследования. Случись такое, мы никогда не смогли бы опытным путем исследовать реакцию стресса или поведение человека в ситуации внутреннего конфликта. Другими словами, такой отказ означал бы, что «этичными» могут считаться только те эксперименты, которые вызывают у испытуемого нейтральные или положительные эмоции. Ясно, что при таком ограничении психология превратилась бы в крайне однобокую дисциплину, она рисовала бы карикатурный портрет человека, не отражая всей полноты его переживаний.

Желая лучше понять, что представляет собой акт подчинения, я провел в Йельском университете очень несложный эксперимент. Позже в подобных экспериментальных исследованиях, которые будут повторены в нескольких университетах, примут участие более тысячи испытуемых, но в самом начале идея была очень проста. Человеку, пришедшему в психологическую лабораторию, говорят, что он должен выполнить ряд действий, которые постепенно становятся все более аморальными, вступая в противоречие с его нравственными убеждениями. Меня интересовал такой вопрос: как далеко зайдет испытуемый, подчиняясь требованиям экспериментатора, прежде чем откажется исполнять его приказы?

Впрочем, нужно рассказать подробнее о процедуре эксперимента. Два человека приходят в психологическую лабораторию, собираясь принять участие в научном исследовании процессов памяти и обучения. Один из них становится «учителем», другой «учеником». Экспериментатор рассказывает им, что цель исследования — выяснить, как влияет наказание на процесс обучения. Ученика отводят в специальную комнату, усаживают на стул, фиксируют его предплечья, чтобы исключить движения рук, и прикрепляют к его запястьям электроды. Затем ему объясняют задачу. Он должен запомнить ряд словесных пар; за каждую ошибку при их воспроизведении он будет наказан ударом тока, причем каждый следующий удар будет сильнее предыдущего.

Его на самом деле главным действующим лицом в эксперименте является не ученик, а учитель. Дав учителю возможность проследить за тем, как ученика привязывают к стулу, экспериментатор отводит его в другую комнату и усаживает перед генератором электрического тока внушительных размеров. Главная его особенность — это тридцать расположенных по горизонтали тумблеров, с помощью которых подается ток. Каждый из них соответствует определенному уровню напряжения, от 15 до 450 вольт; разница в интенсивности между предыдущим и последующим ударами составляет 15 вольт. Помимо цифровых отметок на генераторе имеются вербальные обозначения — от «очень слабый удар» до «опасно для жизни». Учителю объясняют, что он должен проверить, насколько хорошо ученик запомнил слова. Если ученик дает правильный ответ, учитель должен перейти к следующей паре слов; если же ученик допускает ошибку, учитель должен наказать его ударом тока. Первая ошибка наказывается самым слабым ударом (15 вольт), далее интенсивность разрядов растет с каждой последующей ошибкой (30 вольт, 45 вольт и т. д).

Человек, выступающий в роли учителя, и есть настоящий испытуемый, пришедший в лабораторию в качестве подопытного. Роль ученика, или «жертвы», играет актер, который в действительности не подвергается ударам тока. Цель опыта заключается в том, чтобы выяснить, как далеко зайдет испытуемый в условиях, когда экспериментатор приказывает ему подвергать ученика все более болезненным ударам тока, невзирая на протесты. Конкретность ситуации делает возможной количественную оценку степени подчинения испытуемого. В какой момент испытуемый откажется выполнить приказ экспериментатора?

Конфликт возникает, когда ученик начинает подавать сигналы о том, что наказание причиняет ему боль. После применения 75 вольт учитель слышит недовольное ворчание ученика. Получив удар в 120 вольт, ученик начинает жаловаться, а после разряда в 150 вольт требует, чтобы его отпустили. По мере нарастания интенсивности тока его протесты становятся все более эмоциональными и требовательными. Реакция на удар в 285 вольт — это уже настоящий вопль отчаяния.

Те, кто имел возможность следить за ходом эксперимента, сходятся во мнении, что в письменном изложении трудно передать в полной мере драматизм ситуации, в которой оказывается испытуемый. Для испытуемого эксперимент — не игра; совершенно очевидно, что он переживает серьезнейший внутренний конфликт. С одной стороны, страдания ученика, все более явные и сильные, побуждают испытуемого отказаться от дальнейшего участия в эксперименте. С другой стороны, экспериментатор — авторитетное лицо, по отношению к которому у испытуемого имеются определенные обязательства, требует продолжать эксперимент. Всякий раз, когда испытуемый не решается нажать на тумблер, экспериментатор жестко напоминает ему о том, что он должен следовать инструкции. Ясно, что испытуемый может выйти из этой ситуации, только разорвав отношения с экспериментатором. Цель данного исследования — выяснить, при каких ситуационных условиях и в каких формах люди, следуя моральному императиву, проявляют неподчинение авторитету.

Из книги: Stanley Hilgram.

Obedience to Authority: An Experimental View.

New York! Harper & How, 1974, pp. 3–4

Нужно отметить также, что самыми информативными в области социальной психологии стали эксперименты, в которых испытуемый оказывается в конфликтной ситуации. К их числу можно отнести эксперимент Аша, изучавшего конфликт между знанием истины и конформностью, или исследование Бибба Латане и Джона Дарли. Здесь испытуемый должен решить, следует ли ему принять участие в проблемах другого человека или остаться безучастным наблюдателем. Мой эксперимент по изучению феномена подчинения воссоздает конфликт между голосом совести и давлением авторитета. Отказывая социальной психологии в праве на лабораторное воссоздание конфликтных переживаний, мы упускаем возможность экспериментального исследования центральных проблем человеческого бытия. Думаю, что подобная потеря нанесла бы непоправимый урон любой науке, изучающей человеческое поведение.

Мои эксперименты по изучению феномена подчинения подверглись критике за то, что созданная мною экспериментальная ситуация вызывала у некоторых испытуемых конфликтные переживания и реакцию стресса. Я хотел бы внести некоторую ясность в этот вопрос. Во-первых, я поставил эти эксперименты, желая выяснить, до какой степени испытуемый подчинится приказам авторитетного человека, который толкает его на все более жестокие действия в отношении третьего лица.

Мне хотелось установить пределы подчинения, найти тот момент, когда испытуемый откажется от продолжения эксперимента. Для меня стал открытием тот факт, что испытуемому было очень трудно восстать против власти экспериментатора, — гораздо труднее, чем мы предполагали. Я также понял, что экспериментальная ситуация может породить у человека мощный внутренний конфликт, вызвать у него состояние сильнейшего напряжения. Многие испытуемые, продолжая участвовать в эксперименте, беспокойно ерзали, потели и время от времени нервно хохотали. Хотя в одной из своих работ я достаточно подробно проанализировал этические аспекты данного исследования, позвольте мне добавить несколько слов по этому поводу.

Отношение испытуемого: неучтенный фактор

Мне представляется, что главным аргументом в пользу моральной приемлемости моего эксперимента служит тот факт, что его сочли допустимым участвовавшие в нем люди. Нельзя воспринимать всерьез критику, которая не учитывает терпимое отношение испытуемых к эксперименту. Я располагаю множеством данных по этому вопросу, и все они свидетельствуют о том, что подавляющее большинство людей, участвовавших в моем эксперименте, оценивают его положительно и считают такого рода эксперименты полезными и нужными. Табл. 10.1, в которой приведено распределение ответов испытуемых на один из пунктов вопросника, дает представление об их отношении к эксперименту. Наши критики, как правило, игнорируют эти данные, а если и рассматривают их, то лишь в негативном ключе, заявляя, что «это не более чем когнитивный диссонанс: чем более неприятен испытуемым эксперимент, тем скорее они скажут, что он им понравился». Ситуацию можно охарактеризовать словами «и так плохо, и так нехорошо». Критики эксперимента не могут или не хотят понять, что говорит им сам испытуемый. Я же считаю, что мнение испытуемого имеет очень важное, быть может даже решающее, значение при оценке моральной приемлемости экспериментального исследования. В таком подходе заключена возможность решения этических проблем, возникающих в процессе экспериментальной деятельности (о конкретных способах их решения я расскажу ниже).

Некоторые критики утверждают, что в ходе подобных экспериментов испытуемый обнаруживает вещи, крайне неприятные для себя, и это может нанести непоправимый вред его самооценке. Прежде всего, хочу подчеркнуть: я полностью согласен с тем, что исследователь обязан сделать все, чтобы процесс эксперимента стал для испытуемого как можно более конструктивной разновидностью опыта, что он должен объяснить испытуемому значение эксперимента таким образом, чтобы тот извлек урок из своего участия в нем. Но я далеко не уверен, что мы должны скрывать правду от испытуемых, даже если она неприятна им. Такой подход означал бы, что мы стремимся поставить испытуемого в абсолютно искусственную ситуацию, в которой нет ни капли жизненной правды. Жизнь сама нередко преподает человеку уроки, которые трудно назвать приятными. Человек может провалиться на экзамене или не пройти собеседование при попытке устроиться на работу. Я полагаю, что на самооценку испытуемого участие в моем эксперименте оказывает не большее влияние, чем негативные эмоции, пережитые им во время сдачи какого-нибудь школьного экзамена. Сказанное не означает, что досада, огорчение, отчаяние, пережитые после провала экзамена, так уж благотворны для человека, — они не более полезны, чем негативные эффекты участия в моем эксперименте. Я хочу лишь сказать, что эти вещи следует рассматривать в истинном свете, не преувеличивая и не преуменьшая их значения.

Ответы испытуемых на вопрос об отношении к участию в эксперименте (%):

Мне представляется чрезвычайно важным видеть разницу между двумя типами вмешательств — медико-биологическими и сугубо психологическими (к последним относятся эксперименты, о которых идет речь). Вмешательство, осуществляемое на биологическом уровне, действительно может представлять серьезную опасность для человека. Даже мизерная доза химического вещества, введенная в организм, или сделанный скальпелем хирурга крошечный надрез могут травмировать пациента. Но я не знаю ни одного случая травматизации испытуемого в социально-психологическом эксперименте. У нас нет ни малейших оснований полагать, что необходимость сделать выбор в лабораторной ситуации, — пусть даже трудный выбор, как в эксперименте Аша или в моем исследовании, — травмирует человека, угрожает или вредит его благополучию. Однажды в разговоре с одним государственным чиновником, выступавшим за введение жестких ограничений в области психологических экспериментов, я спросил, сколько в его картотеке сообщений о реальных случаях травматизации испытуемых, которые требовали бы столь радикальных мер. Он сказал, что ему неизвестны такие случаи. Если это так, то разговоры о необходимости принятия государственных мер, которые ограничивали бы экспериментальную деятельность психологов, совершенно нереалистичны.

Впрочем, дело обстоит не так просто. Загвоздка в том, что отсутствие негативных эффектов невозможно доказать, особенно если речь идет о поведенческих или психологических последствиях. Какиё бы методы мы ни использовали для обнаружения негативных последствий — устный опрос испытуемых, обследование с помощью вопросников или иные методы, всегда существует вероятность непредвиденных негативных эффектов, даже в том случае, если мы не обнаружили их с помощью этих методов. Поэтому с абсолютной уверенностью никому и никогда не удастся постулировать отсутствие негативных эффектов вообще. С точки зрения логики такое умозаключение, возможно, и справедливо, однако оно не дает нам достаточных оснований заявлять, что психологический эксперимент обязательно имеет для испытуемого негативные последствия. Единственное, что мы можем сделать в данной ситуации, это положиться на наши лучшие методики и попытаться с их помощью установить факты, чтобы затем уже в соответствии с этими установленными фактами сформулировать общие принципы экспериментальной деятельности.

Ролевая игра: решение проблемы?

Возможен ли некий компромиссный вариант экспериментальной процедуры, который примирил бы этические и технические требования к проведению социально-психологических экспериментов, который оберегал бы испытуемых и вместе с тем позволил бы социальным психологам продолжать экспериментальные исследования? Некоторые психологи предлагают использовать в экспериментах, требующих дезинформации испытуемого, метод ролевой игры. Предполагается, что данный метод позволит не утаивать от испытуемого истинные цели и характер исследований: испытуемый будет знать, что ситуация инсценирована, однако он получит инструкцию, предписывающую ему действовать так, как он действовал бы в аналогичной ситуации в реальной жизни. Например, в моем эксперименте по изучению феномена подчинения экспериментатор должен был бы сказать испытуемому примерно следующее: «Представьте, что вы в качестве испытуемого участвуете в эксперименте и вам велят наказывать ударами тока другого человека». В этом случае испытуемый вступал бы в эксперимент, зная, что «жертва» не получает ударов, и спокойно делал бы то, что предписывает ему роль.

Несомненно, ролевая игра может быть полезна в экспериментальной деятельности. Любой исследователь, если он серьезно относится к постановке эксперимента, использует метод ролевой игры, чтобы проверить в действии придуманную им лабораторную ситуацию. Вместе со своими ассистентами он неоднократно «проигрывает» ее, желая посмотреть, как протекает процедура. Таким образом, метод моделирования не нов в социальной психологии, но он полезен лишь на подготовительном этапе, тогда как нам предлагают воспользоваться им на заключительной стадии экспериментального исследования. Впрочем, даже введение в процедуру эксперимента ролевой игры не решает главную научную проблему. После того как осведомленный испытуемый «сыграет» роль неосведомленного, перед нами встанет вопрос: можно ли считать, что наивный испытуемый продемонстрировал бы такое же поведение, какое продемонстрировал осведомленный испытуемый? Чтобы определить, в какой мере «игровое» поведение соответствует «неигровому», нам опять-таки придется провести «настоящий» эксперимент.

Ролевая игра не освобождает нас и от этических проблем. Один из самых впечатляющих социально-психологических экспериментов с использованием ролевой методики провел в Стэнфордском университете Филип Зимбардо.