Сочинения. Том 5

Таким образом, похоже, что Лик, поборник третьего ложного учения, так ничего и не достиг, но тотчас был уличен во лжи. Итак, проблема, которая была с самого начала и приводила в недоумение Эрасистрата и всех остальных, за исключением Гиппократа, остается неразрешенной.

Я намеренно останавливаюсь на этой теме, так как точно знаю, что никто другой ничего не может ясно сказать о функции почек, но либо окажется, что он еще больший неуч, чем любой из мясников, так как не признает, что моча проходит через почки, либо, если он это признает, не сможет назвать другую причину выделения, кроме функции притяжения.

А если движение мочи не связано со стремлением занять пустое пространство, ясно, что не связано с ним и движение крови и желчи. А если движение этих жидкостей связано с ним, то и движение мочи связано. Ведь даже, согласно самому Эрасистрату, необходимо, чтобы все это совершалось единообразно.

Однако этот вопрос мы обсудим подробнее в следующей книге.

КНИГА ВТОРАЯ

1. В предыдущей книге мы показали, что не только Эрасистрат, но и все остальные врачи, берущиеся сказать о выделении мочи нечто дельное, вынуждены признать, что у почек есть определенная функция, эта функция служит для привлечения того качества, которое есть в моче. Вместе с тем следует обратить внимание, что способ, которым моча через почки попадает в мочевой пузырь, не отличается от способа, которым кровь попадает во все части тела живого существа, а также и от способа выделения желтой желчи. Ведь достаточно наглядно показать эту притягивающую и так называемую привлекающую функцию на примере одного какого-нибудь органа, чтобы без труда перенести ее на остальные органы. В самом деле, если природа наделила почки такого рода функцией, невозможно, чтобы она лишила этого свойства желчевыводящие протоки, как и любой другой орган. А если это истинно, изумления достойно, как это Эрасистрат высказал столь ошибочные соображения по поводу усвоения пищи, что это не укрылось даже от Асклепиада.

Эрасистрат, по всей видимости, полагает истинным, что если что-то вытечет из вен, то произойдет одно из двух: либо останется совершенно пустое место, либо постоянно будет прибывать новое содержимое, заполняя пустоту. Асклепиад, однако, утверждает, что следует говорить не об одном из двух, а об одном из трех возможных следствий: либо место останется совершенно пустым, либо постоянно будет прибывать новое содержимое, либо сосуд сожмется. Опуская в воду тростинки и трубочки, мы не погрешим против истины, сказав: по мере того как воздух будет уходить из их полости, пространство либо останется совершенно пустым, либо будет заполняться новым содержимым. В случае с венами этого уже нельзя утверждать с уверенностью, ведь их оболочки могут начать оседать и проваливаться в полое внутренне пространство. Выходит — Зевсом клянусь! — ложным является не опыт, который показывает естественное стремление заполнить пустоту, а гипотеза Эрасистрата.

Что до второго объяснения, то оно излишнее, даже если является верным, хотя бы желудок и давил на вены, как предполагал сам Эрасистрат, а те, в свою очередь, сжимали и проталкивали собственное содержимое. Ведь, помимо всего прочего, в теле не бывало бы избытка жидкости, если усвоение пищи происходило согласно теории заполнения пустоты.

Выходит, если давление желудка на вены, по мере удаления от него, ослабевает и не может распространяться на бесконечное расстояние, то нужен какой-то другой механизм, побуждающий кровь двигаться во всех направлениях; теорию заполнения пустоты можно привести лишь как дополнительный аргумент. Избыток же жидкости ни в одном из органов после печени не будет, разве что в области сердца и легких, ведь сердце — единственный из органов после печени, который втягивает питание в свой правый желудочек, а затем по артериевидной вене[99] направляет в легкие. Ведь даже сам Эрасистрат утверждал, что никакой другой орган не получает питания из сердца вследствие разрастания оболочек. А если мы ради того, чтобы объяснить избыток жидкости, все-таки допустим, что сила, с которой давит желудок, сохраняется на какое угодно расстояние, не будет уже никакой необходимости в теории заполнения пустоты, в особенности если мы признаем также гипотезу о сжатии вен, как это, в свою очередь, признает сам Эрасистрат.

2. Здесь Эрасистрату следует напомнить, хотя бы и вопреки его желанию, о почках. Именно почки самым очевидным образом опровергают утверждения всех тех, кто не согласен с идеей притяжения, ибо ни один из них не только не привел ничего убедительного, но даже не смог хотя бы выдумать, как мы уже показали выше, иную причину выделения мочи. Но мы неминуемо прослывем безумцами, твердя, что моча попадает в почки в виде пара, либо выставим себя на посмешище, ссылаясь на закон заполнения пустоты: гипотеза эта является вздорной и в вопросе о крови, а в отношении мочи она совершенно неосновательная и слабая.

Вот первое заблуждение тех, кто отвергает закон притяжения; второе касается секреции желтой желчи. Ведь и в этом случае неочевидно, что излишки желчи будут полностью выделяться, пока кровь протекает вдоль устья желчевыводящих протоков. «Допустим, — заявляют они, — пускай желчь не выделяется, но разносится с кровью по всему телу». Но, о мудрейшие, не полагал ли Эрасистрат, что природа предусмотрительно позаботилась о живых существах, создавая их с величайшим искусством? И он же заявлял, что желчь для живых существ решительно бесполезна. Эти два утверждения не сходятся между собой. Ведь как можно допустить, что природа в предусмотрительной заботе о живом существе разослала вместе с кровью по всему организму столь негодную жидкость?

Этого, однако, недостаточно; на самую же большую и очевидную ошибку я укажу здесь. Допустим, кровь — вещество более вязкое, а желчь — более жидкое, при этом у вен более широкие устья, чем у желчевыводящих протоков, и именно по этой причине желчь попадает в сосуды с более узким сечением, кровь же — с более широким, в соответствии со своей вязкостью. Тогда ясно, что излишек водянистой сыворотки потечет по желчевыводящим протокам тем быстрее, чем эта сыворотка водянистее самой желчи. Так почему же сыворотка не течет? Оказывается, «потому, что моча — жидкость более плотная, чем желчь»! Это осмелился заявить один из живущих ныне последователей Эрасистрата, совершенно не считаясь с тем, что внушает ему чувственное восприятие, хотя прежде, рассуждая о желчи и крови, он вполне доверял своему эмпирическому опыту.

Ведь если следует признать желчь более жидкой, чем кровь, раз она более текучая, а сыворотку еще более жидкой, поскольку она легко может просочиться сквозь тонкое полотно, ветошь или сито, это ли не признак, что сама желчь плотнее серовидной жидкости? Ведь здесь, опять-таки, нет основания для доказательства того, что желчь — жидкость более тонкая, чем излишки сыворотки.

Но всякий, кто в речах своих бесстыдно петляет и ни за что не признается в собственном поражении, подобен борцам-любителям, из тех, кого уже бросили наземь и уложили на обе лопатки завсегдатаи палестры, а они до того не хотят признавать поражение, что цепляются за шею своих победителей, не давая им уйти, — так им кажется, что победа за ними.

3. Стало быть, обращаться к любой гипотезе о наличии каналов, чтобы объяснить естественную жизнедеятельность органов, — значит продолжать болтать ерунду. Ведь если не признавать, что природа изначально наделила каждый орган определенной функцией, получится, что живым существам не дано прожить хотя бы столько дней, сколько им было отпущено лет. Попробуем только допустить, что живые существа природе безразличны и лишены ее промыслительного искусства, а управляются одними материальными силами, без каких бы то ни было функций (будь то влечение к подходящему и отвержение чужеродного, изменение и усвоение предназначенного в пищу). Даже не знаю тогда, как нам избежать насмешек, коль скоро возьмемся мы рассуждать о природной или, того более, о психической деятельности живых существ и о жизни вообще. Ведь никакое живое существо не сможет не только жить, но даже незначительное время существовать, если, заключая в себе множество столь разнообразных органов, оно не воспользуется функцией притяжения свойственного, функцией отторжения чужеродного и функцией изменения того, что предназначено ему в пищу. Если же есть у нас такие функции, то в вопросе о выделении мочи и желчи нам совершенно ни к чему выдумывать «каналы»: ни малые, ни большие — всего лишь допущение, которое еще надо доказать. Ни к чему также и идея «благоприятного стечения обстоятельств» — единственная концепция, где Эрасистрат обыкновенно проявляет здравый смысл, полагая, что части тела прекрасно расположены и сформированы природой.

Но, положим, Эрасистрат проявил бы последовательность, называя искусным творцом природу, которая изначально прекрасно образовала и расположила все органы живых существ, а затем, когда нечего уже было прибавить, явила их на свет, снабдив теми функциями, без которых жизнь была бы невозможна, и далее в короткое время вырастила их до подобающего размера. Даже не знаю, как бы тогда он решился приписывать действия природы большему или меньшему размеру «каналов» или каким-то другим столь же вздорным гипотезам. Ведь та самая природа, формируя и в короткое время увеличивая до положенного размера части живого организма, уж наверное, продолжает действовать во всех этих органах, ведь она формирует, и питает, и выращивает все органы, действуя через другие органы, а не только как некая внешняя сила.

Ведь Пракситель, Фидий или иной какой-нибудь ваятель — они извлекали из материала только внешнюю красоту, лишь там, где могли его касаться, оставляя нутро грубым, праздным, невозделанным и не затронутым общим замыслом, так как не могли проникнуть в него, пройти насквозь и коснуться всех частей материи. Не так обстоит дело с природой: всякую часть кости она создает как кость, часть плоти — как плоть, так же и с жиром, и со всем остальным. Ведь нет такой части, которой бы она не могла коснуться, поработать над ней и украсить ее. Что до Фидия, то он не мог превратить воск в слоновую кость или золото, а золото в воск, так как каждый из этих материалов, оставаясь таким, каким он был изначально, становится совершенной статуей, лишь облекшись благодаря искусству в некую форму.

А природа не сохраняет в первозданном виде никакую материю, иначе все органы живого существа оставались бы женской кровью, текущей к семени в момент зачатия, — одним сплошным веществом, вроде некого воска в руках скульптора. Но ни один из органов живого существа не получается из нее таким же красным и влажным. Ведь кость, артерии, вены, нервы, хрящи, жировая ткань, железы, мембраны и костный мозг бескровны, хотя и произошли из крови.

Следовало бы, чтобы Эрасистрат сам ответил мне, что же заставляет все это изменяться, уплотняться и формироваться? Так или иначе, в ответ он точно назвал бы либо природу, либо семя, имея в виду в том и в другом случае одно и то же, но объясняя это двумя разными механизмами. Ведь то, что прежде было семенем, становится неким проявлением природы всякий раз, когда оно производит и формирует живое существо. Подобно тому, как у Фидия еще до того, как он прикоснулся к материалу, были способности к искусству, благодаря которым он мог этот материал обрабатывать (ведь всякая функция бездейственна, если нет подходящей материи), так и у семени изначально были определенные функции. Что до способности к действию, то семя получило ее не из материала, но эта способность смогла проявиться при взаимодействии с материалом.

В случае если семя заливается большим количеством крови, оно гибнет, а если оно, оставаясь праздным, совершенно лишено крови, ему невозможно взять на себя роль природы ради зарождения живого существа. Для того чтобы семя не погибло и вместо него начала действовать природа, нужно, чтобы к семени притекло небольшое количество крови. Скорее следует говорить даже не о малом количестве, но о крови, соразмерной обилию семени. Кто же может отмерить подходящую порцию прибывающей крови? Кто ограничит приток лишней крови? Кто позаботится, чтобы не было недостатка? Кого мы, наконец, отыщем, кто третьим предстоял бы при зарождении живого существа, кто обеспечил бы семя соразмерным количеством крови? Что сказал бы в ответ Эрасистрат, если бы он был жив и его бы об этом спросили? Ну, конечно, он бы сказал «само семя», ведь именно оно и есть тот мастер, которого можно сравнить с Фидием, а кровь скорее напоминает воск, с которым работает скульптор.

Так вот, не пристало, чтобы воск сам себе определял меру, ведь это задача Фидия. Мастер всякий раз получит для себя столько крови, сколько ему требуется. Но в этом месте нам следует быть внимательными и осмотрительными, чтобы ненароком не ошибиться, приписывая семени способность к рассуждению и разумное начало. Ведь тогда нам придется признать семя не одним из проявлений природы, а прямо-таки живым существом. Если же мы будем одновременно учитывать два обстоятельства — притяжение семенем соразмерного количества крови и его непричастность к разумной деятельности, — придется признать, что у него есть свойство притягивать кровь, подобно тому, как магниту свойственно притягивать железо. Стало быть, и здесь, как это не раз случалось делать прежде, мы вынуждены согласиться с тем, что у семени есть свойственная ему функция притяжения.

Чем же здесь являлось семя? Безусловно, началом деятельным, тогда как пассивным материальным началом была менструальная кровь. А раз деятельное начало проявлялось благодаря той первой функции, с тем, чтобы эта функция дала возможность существовать чему-то, что было лишь запрограммировано ею, то невозможно, чтобы семя было непричастно этой функции, как свойственной ему изначально.

Отчего же тогда это было неизвестно Эрасистрату, если главной функцией семени является привлечение к себе соразмерной доли крови? Соразмерной же должна быть доля крови столь невесомой и разреженной, чтобы никоим образом не обнаружить свое присутствие, проникая, подобно росе, в каждую частицу семени. Ведь таким образом семя легко удержит и быстро усвоит кровь, сделав ее себе пищей, а затем, думаю, привлечет вторую и третью порцию крови, чтобы в процессе питания приобрести существенную массу и объем. Здесь можно также усмотреть и функцию изменения, о которой у Эрасистрата не сказано ни слова. Наконец, можно обнаружить и третью функцию, функцию формирования, благодаря которой семя первым делом облекается тонкой оболочкой, точно слоем поверхностной накипи: согласно Гиппократу, оболочка эмбриона, которого будто бы выкинула певица на шестой день поле зачатия, напоминала оболочку яйца. После этого плод проходит все остальные стадии формирования, как это описано в сочинении Гиппократа «О семени и природе ребенка».

Но что было бы, если бы каждая из сформированных частей оставалась такой маленькой, какой она была в самом начале? Вот поэтому частям тела нужно расти. А каким образом они будут расти? Растягиваясь по всем направлениям и в то же время питаясь. А если вспомнить, что я не так давно рассказывал про забаву с пузырем, который дети надувают и трут, будет легче понять мою мысль.

Представим себе, например, сердце, которое поначалу столь мало, что не отличается от просяного зернышка или, если угодно, от боба. А теперь постараемся ответить на вопрос, как сердце могло бы иначе увеличиться в размерах, кроме как питаясь и растягиваясь по всем направлениям, так же как немногим выше было показано на примере питания и роста семени. Однако и это не было известно Эрасистра-ту — человеку, который воспевал искусство Природы: по его мнению, живые существа увеличиваются, точно какое-нибудь сито, веревочная сетка, холстинка или плетенка, ведь их легко надставить, приплетая по краям нечто подобное тому, из чего они первоначально были сделаны.

Только речь здесь, о наимудрейший, не об увеличении, но о зарождении, ведь мешок, холст, плащ, дом или судно и прочее в том же роде — все это именно зарождается, пока оно, еще не созданное в полной мере, дополняется, чтобы воплотить замысел ремесленника. Когда же можно говорить об увеличении? Только тогда, когда корзина действительно является корзиной: имеет дно, входное отверстие, что-то вроде чрева и другие промежуточные детали, и теперь каждая из ее составных частей увеличивается. «Да как же она будет увеличиваться?» — спросит кто-нибудь. Не иначе, как если наша корзина внезапно окажется растением или животным, ибо увеличение свойственно одним живым организмам. А ты, должно быть, думаешь, что дом растет, пока его строят, корзина — пока ее плетут, а холст — пока его ткут? Дело, однако, обстоит не так: увеличение возможно лишь в том случае, когда форма уже полностью сложилась. Процесс создания формы называется зарождение, а не увеличение, ведь растет то, что уже существует, а зарождается то, чего прежде не было.

4. И это также было неведомо Эрасистрату, от которого ничего не укрылось, если, конечно, доверять его последователям, которые утверждают, что он был знаком с философией перипатетиков. До того момента, как он воспевает природу как искусного творца, и я узнаю в его речах перипатетическое учение, а во всем остальном не вижу ничего схожего. Ведь всякий, кто обратится к сочинениям Аристотеля и Феофраста, вероятно, заметит, что они составлены как комментарии к «Физиологии» Гиппократа. Согласно Гиппократу, такие элементы, как горячее и холодное, сухое и влажное, оказывают действие друг на друга или испытывают его, причем наиболее активным является горячее, а вторым по силе воздействия — холодное. Все это первым сформулировал Гиппократ, а уже за ним — Аристотель. Гиппократ и Аристотель также согласны в том, что процесс питания происходит посредством всех этих элементов, как и процессы смешения и изменения. Они же учили, что пищеварение — это род изменения, а то, что идет в пищу, приобретает качество, родственное тому, что эту пищу принимает; и кроветворение, и питание — это тоже род изменения, а увеличение происходит за счет растяжения во всех направлениях и питания. Изменение же возможно благодаря лишь врожденной теплоте, благодаря которой возможно и пищеварение, и питание, и образование всех жидкостей организма, и качества того, что подлежит выделению, также порождает врожденная теплота. Все это, а также многое другое об упомянутых выше функциях, о происхождении болезней, о поисках правильного лекарства первым, как нам известно, верно изложил Гиппократ, Аристотель же, правильно все это истолковав, был вторым.

И если все это действительно признается перипатетиками (а они все это признают), а Эрасистрат ни одно из этих положений не принимает, каким образом его приверженцы приписывают основателю своей школы знакомство с учением перипатетиков? Да ведь они поклоняются ему, как божеству, и считают истинным все, что бы он ни сказал. Однако если это так, то приходится признать, что перипатетики много погрешили против истины, поскольку они не одобряют ни одно из положений Эрасистрата. И уж конечно, последователи Эрасистрата преувеличивают его связь с перипатетиками, чтобы намекнуть на благородное происхождение его учения о природе.

Итак, попробуем развернуть нашу аргументацию по-другому и направить ее иначе, чем делали до этого. Ведь если перипатетики были правы в своем учении о природе, невозможно отыскать ничего более абсурдного, чем утверждения Эрасистрата. Здесь я оставляю выбор за последователями Эрасистрата, какой из двух аргументов им принять. Согласно первому, заблуждаются в своих воззрениях на природу перипатетики, согласно второму — сам Эрасистрат. Выходит, мое дело — коснуться противоречий между этими научными позициями, а выбор остается за ними.

Впрочем, едва ли они перестанут восхищаться Эрасистратом, и поэтому о философах перипатетической школы им лучше помолчать. Ведь из множества естественнонаучных учений о рождении и гибели живых существ, о здоровье, болезнях и их лечении найдется одно-единственное общее для Эрасистрата и перипатетиков положение, согласно которому природа творит все с определенной целью и ничего не делает просто так.

Но даже этот постулат оказывается общим только на словах, а на деле Эрасистрат тысячу раз не оставляет от него камня на камне. Получается, что и от селезенки, и от сальника нет никакой пользы, что артерии, которые ведут к почкам, хотя это самые большие почти из всех тех сосудов, что расходятся от аорты, не имеют никакого определенного назначения и что в организме полным-полно других бесполезных органов, по крайней мере с точки зрения Эрасистрата. Но если он ничего не знает о том, как устроены эти органы, то в анатомии он смыслит не более мясника. Если же знает, но ничего не говорит об их назначении, очевидно, он полагает, что они, как и селезенка, были созданы без определенной цели. К чему мне тогда вообще рассуждать о таких органах в сочинении «О назначении частей человеческого тела», которое я, со своей стороны, готов довести до конца?

Итак, повторим нашу аргументацию и, сказав еще несколько слов последователям Эрасистрата, перейдем к следующей теме. Такое впечатление, что они не прочли ни одного сочинения Аристотеля, но, прослышав от других, что этот человек пользовался большим авторитетом в естественнонаучных вопросах и что стоики идут по его стопам, а затем обнаружив среди широко известных положений какое-то одно общее для Аристотеля и Эрасистрата, выдумали, что этих ученых мужей что-то связывает. Однако простое перечисление догматов, о которых речь шла выше, указывает на то, что Эрасистрат не имеет никакого отношения к учению Аристотеля о природе. Сначала эти догматы сформулировал Гиппократ, вслед за ним — Аристотель, далее — стоики, с одной поправкой: «качества» у них — это «тела».

Возможно, последователи Эрасистрата будут утверждать, что именно в логике их учитель следовал учению перипатетической школы, ведь им неведомо, что те не приводили ошибочных и неубедительных аргументов, а книги Эрасистрата полны аргументами именно такого рода.

Возможно, в конце концов кто-то в изумлении спросит: что это нашло на Эрасистрата, что он до такой степени отвратился от учения Гиппократа? Почему, отказывая в функции притяжения желчевыводящим протокам, которые находятся в печени (о почках уже было сказано достаточно), он нуждается в теории «благоприятного времени и места», в узких входных отверстиях, в некоем общем пространстве, куда через ворота печени поступает неочищенная кровь (первыми принимают желчь желчные каналы, а ответвления полой вены затем получают очищенную кровь)? Между тем, признав функцию притяжения, он не только не нанес бы никакого ущерба своим рассуждениям, но впредь избежал бы сомнений по поводу великого множества своих аргументов.

5. Что до нынешних последователей Эрасистрата, то они вступают в настоящие баталии не только с представителями всех прочих направлений, но и между собой, так как не знают, как толковать пассаж из первой книги Эрасистрата «Общие положения», в которой он говорит следующее: «Поскольку из двух видов сосудов, имеющих выход в одно и то же место, одни направляются к желчному пузырю, а другие — к полой вене, выходит, что пища, двигаясь по пищеварительным путям, частью соответствует размеру устья одних сосудов, частью — других, а потому сообразно распределяется: часть пищи поступает в желчный пузырь, а другая часть достигает полой вены». Ведь трудно сказать, как следует понимать фразу, написанную в самом начале: «сосудов, имеющих выход в одно и то же место». Значит ли выражение «в одно и то же место», что к концу той вены, что находится на вогнутой поверхности печени, прикрепляются концы двух других сосудов: вены, находящейся на выпуклой поверхности печени и желчевыводящего протока? Или если первая версия неверна, то следует выдумать некое пространство, общее для трех сосудов, наподобие резервуара, который наполняется из нижней вены и содержимое которого изливается в желчные протоки и в ответвление полой вены? В каждом из этих объяснений есть множество нелепостей, и начни я сейчас перечислять их все, то, пожалуй, сам того не замечая, примусь толковать Эрасистрата, вместо того, чтобы довершить то, что обещал с самого начала. А объединяет две эти версии одна общая неувязка: ни в том, ни в другом случае кровь полностью не очищается. Ведь должно, чтобы кровь попадала в желчный проток, как в некое сито, а не миновала его и стремительно не проносилась в большее по размеру устье, повинуясь закону усвоения.

Единственные ли это непреодолимые противоречия, которые таит в себе учение Эрасистрата, или эти трудности наиболее значительные и до того бросающиеся в глаза, что не укроются и от малого ребенка?

6. Если присмотреться внимательно, то даже в вопросе о питании, о котором идет речь во второй книге «Общих положений», ему не удается избежать тех же самых противоречий. Согласно одному постулату, пустота требует заполнения (на это мы уже указывали), отсюда он смог сделать заключение исключительно о венах и о находящейся в них крови. Ведь если что-то вытекает через их устья и рассеивается по организму и если не может образоваться совершенно пустое пространство, а вены не могут сжаться (это последнее от него ускользнуло), было бы необходимо признать, что каждая следующая порция крови заполняет пространство, освобождающееся по мере оттока утекающей крови. Именно так наши вены будут получать питание, извлекая пользу из содержащейся в них крови. А как быть с нервами, ведь в них нет крови, как в венах? На это легко можно было бы сказать, что они притягивают питание из вен. Но Эрасистрат этого не желает. И как же он справляется с этой трудностью? Он полагает, что нерв имеет свои собственные вены и артерии, представляя собой что-то вроде веревки, которую сама природа сплела из трех разных тонких тесемок. Ведь он, выдвигая эту гипотезу, полагал таким образом уйти от теории притяжения: ведь нерв, содержащий в себе собственный сосуд, не будет нуждаться в другой, настоящей крови, притекающей снаружи из расположенного рядом сосуда, и этого фантастического сосуда, существующего только в теории, для питания нерва будет достаточно.

Однако Эрасистрат вновь сталкивается с затруднением. Ведь этот маленький сосуд будет питать самого себя, но питать расположенный рядом нерв или артерию он уже будет не в состоянии, если у них не будет естественной способности привлекать пищу. Ведь если даже признать теорию заполнения пустоты, то как нерв, будучи простым, сможет притягивать пищу, наподобие сложно устроенных вен? Ведь хотя и есть в нем своего рода полость, но заполнена она не кровью, а душевной пневмой. В нашем рассуждении нам нужно, чтобы питательные вещества как-то проникали не в саму полость, но в сосуд, который ее содержит, независимо от того, нуждается он только в питании или одновременно и в росте. Как же мы направим туда питательные вещества? Ведь этот простой сосуд до того мал и до того мал каждый из двух других, сплетенных с ним сосудов, что если проколоть его в любом месте тончайшей иглой, то пронзишь насквозь все три сосуда разом. Поэтому ощутимого совершенно пустого пространства в нем нигде быть не может, а то пустое пространство, которое существует только в воображении, не могло бы побудить новое содержимое снова и снова заполнять пустоту.

Здесь мне снова хотелось бы обратиться к Эрасистрату и спросить его об этом элементарном малом нерве: действительно ли он является единым и сплошным, или он состоит из множества мельчайших тел, как это предполагали Эпикур, Левкипп и Демокрит? Вижу, что последователи Эрасистрата расходятся во мнениях и по этому поводу. Одни считают, что единый и сплошной: в противном случае Эрасистрат бы не называл его простым, но кое-кто осмеливается и его разделить на другие, элементарные составляющие. Но если он является чем-то единым и сплошным, то, что уйдет из него благодаря явлению, которое медики называют неощутимым испарением, никакого пустого пространства в нем не оставит. Ведь в результате будет уже не нечто единое, а множественное, разделенное пустотами. Если же они составлены из множества мельчайших тел, то мы, как говорится, черным ходом попали прямо к Асклепиаду, коль скоро мы полагаем, что существуют такого рода несопряженные частицы. Тогда, опять-таки, нам придется отказать природе в творческом начале, ведь это неизбежно вытекает из предположения, что такие частицы существуют.

Именно поэтому мне кажется, что некоторые из последователей Эрасистрата допускают разделение простых сосудов на элементарные составляющие по своему сугубому невежеству. И мне уже безразлично, остановимся мы на первой или второй версии: их взгляды на питание неизбежно окажутся нелепыми. Если считать, что эти простые и малые сосуды, вместе составляющие большие и ощутимые нервы, являются сплошными, пустоту в них заполнить невозможно, потому что в сплошном нет пустоты, даже если оттуда что-то утекает. Ведь оставшиеся частицы сходятся друг с другом, как это видно на примере воды, и вновь становятся чем-то единым, занимая целиком место того, что прежде их разделяло. Если же придерживаться точки зрения других приверженцев Эрасистрата, то заполнение пустоты также невозможно, ибо ни один из упомянутых мельчайших элементов в этом не нуждается. Ведь этот принцип действует, если мы имеем дело с чем-то ощутимым, а не с тем, что существует только в теории, как это открыто признает и сам Эрасистрат, утверждая, что предметом рассмотрения для него является не та пустота, которая понемногу заполняет пространство между частицами, но пустота явная, ощутимая, обширная, великая и очевидная — или как еще заблагорассудится тебе ее назвать. Разумеется, сам Эрасистрат утверждает, что совершенная пустота не может быть ощутимой, я же ко многим существующим терминам добавил в нынешнем моем рассуждении термин, вносящий ясность.

Тут, мне кажется, лучше нам как-то поддержать последователей Эрасистрата (раз уж мы об этом заговорили) и посоветовать им, если они делят на другие элементарные тела сосуд, который Эрасистрат называет первичным и простым, отказаться от этого мнения. Ведь помимо того, что они при этом ничего для себя не извлекают, так еще и расходятся с Эрасистратом в этом вопросе. Ясно, что они из этого ничего не извлекают, ведь, опираясь на данное мнение, невозможно отделаться от сложности, которая связана с вопросом о питании. И мне кажется очевидным, что это мнение идет вразрез с воззрениями Эрасистрата, ведь оно объявляет сложным то, что он называет простым и первичным, и отказывает природе в творческой силе. Ведь если мы не допустим в этих простых образованиях определенного единства сущности, но дойдем до неупорядоченных и неделимых частиц, мы начисто откажем природе в ее творческой силе, как все врачи и философы, которые берут эту гипотезу за отправную точку.

Ведь согласно этой гипотезе, природа вторична, а не первична по отношению к частям живого организма. А формировать и созидать — это задача не того, что появилось следом, а того, что предшествовало. Поэтому нам обязательно придется предположить, что функции природы, при помощи которых она формирует, растит и питает живое существо, действуют, начиная от самого семени. Однако ни одна из этих неупорядоченных и неделимых частиц не наделена ни функцией формирования, ни функцией увеличения, ни функцией питания — словом, никакой творческой способностью вообще; предполагается, что они невосприимчивы и не подвержены изменению. А между тем ни один из названных процессов не обходится без преобразования, изменения и полного взаимопроникновения, как мы показали выше. Повинуясь необходимости, все сторонники этого течения, так как они не в состоянии делать логические выводы из гипотезы элементарных частиц, вынуждены объявить природу лишенной творческого начала. Впрочем, последователям Эрасистрата следовало узнать это не от нас, но от самих философов, для которых особенно важно первым делом рассмотреть элементы всего сущего.

Едва ли было бы верным считать, что Эрасистрат дошел до такой степени невежества, что не осознавал логические последствия своей теории, то есть, признавая за природой творческую силу, вместе с тем дробил бы материю на невосприимчивые, рассеянные и не подверженные изменениям частицы. Если он согласен наделить элементарные частицы способностью меняться и преображаться, а также признать за ними единство и целостность, то простой сосуд (как он сам его называет) окажется у него единым, не составным. Но простая вена будет получать питание из самой себя, нерв же и артерия — от вены. Однако как и каким образом? Ведь уже и прежде, касаясь этой темы, мы упомянули о разногласиях в лагере сторонников Эрасистрата и не только показали, что вопрос питания упомянутых простых сосудов остается открытым, но также решились выступить судьями в этой распре и оказать честь Эрасистрату, причислив его к лучшему научному направлению.

Итак, вновь обратившись к научному направлению, которое предполагает, что элементарный нерв является единым, простым и совершенно слитным, рассмотрим, как он будет питаться. Ведь то, что удастся обнаружить здесь, могут, пожалуй, разделять и представители школы Гиппократа.

Думаю, лучше подвергнуть испытанию спорный вопрос, обратив внимание на состояние тех людей, которые перенесли тяжелую болезнь и сильно исхудали. Очевидно, что все части тела у них истощенные и слабые и они нуждаются в прибавке веса и усиленном питании. По той же причине этот ощутимый нерв, о котором мы говорили с самого начала, становится достаточно тонким и нуждается в питании. Этот нерв заключает в себе многочисленные части: те самые первичные и неразличимые малые нервы, а также какие-то небольшие простые артерии и вены. Итак, совершенно очевидно, что все его элементарные нервы тоже истончились, ведь если бы не истончились и они, то и целый нерв бы не отощал. И, разумеется, не может быть так, чтобы целый нерв нуждался в питании, а каждый из тех простых — нет. А поскольку требуется усиленное питание, стремление заполнить пустоту ничем не может им помочь, как из-за тех противоречий, о которых речь шла выше, так и по причине наступившего истощения, что я и продемонстрирую; нам следует искать иную причину процесса питания.

Почему же стремление заполнить пустоту не может обеспечить питание того, кто находится в таком состоянии? Потому что необходимо, чтобы постоянно поступало ровно столько, сколько утекло. Этого достаточно для питания тех, кто здоров, ведь у них то, что входит в организм, должно быть равным выходящему. А при крайнем истощении и потребности в усиленном питании, если поступающее не будет многократно превышать убывающее, совершенно невозможно будет достигнуть первоначального состояния. Отсюда ясно следует, что истощенные части тем более должны будут усиливать притяжение, чем больший недостаток испытывают. Не понимаю, как это Эрасистрат не видит, что, путая причинно-следственные связи, вторичное он делает первичным.

Ведь он утверждает, что из-за того, что больным для питания требуется существенное пополнение, и стремление заполнить пустоту будет велико. Как же возможно существенное пополнение, если ему не предшествует обильное распределение питательных веществ в организме, то есть усвоение? Положим, он называет усвоением перенесение пищи по венам, а процесс, при котором каждый простой и незаметный нерв и каждый кровеносный сосуд получает питание, — распределением (как некоторые требуют этот процесс называть), а далее утверждает, что получение питания через вены происходит исключительно благодаря стремлению заполнить пустоту. Пусть тогда он объяснит нам, как выглядит получение пищи, если говорится о частях организма, которые существуют только в теории. Ведь, как это было показано, в этом случае речь уже не может идти о стремлении заполнить пустоту, в особенности если организм крайне истощен. Стоит выслушать, что заявляет об этих частях сам Эрасистрат во второй книге своего сочинения «Общие положения»: «У абсолютно простых сосудов, которые являются тонкими и узкими, пополнение питания происходит из сосудов, расположенных рядом, причем питание привлекается через стенки сосудов и проникает в пустоты, образовавшиеся после того, как вышло прежнее содержимое». Из этого отрывка я, во-первых, приветствую и принимаю выражение «через стенки сосудов», ведь простой сосуд, принимая питание через входное отверстие, не может распределять его равномерно внутри себя, так как устье сосуда предназначено для душевной пневмы, а через боковую поверхность из прилежащего к нему сосуда получать питание возможно. Во-вторых, из пассажа Эрасистрата я принимаю тот термин, который он употребляет рядом с выражением «через стенки сосудов». Ведь что именно он говорит? «Питание привлекается через стенки сосудов». Так ведь и мы соглашаемся с тем, что оно «привлекается», однако уже прежде было показано, что привлекается оно не за счет стремления заполнить пустоту.

7. Теперь давайте сообща разберемся, как именно привлекается питание. А каким же еще другим способом, кроме того, которым притягивает железо магнит, наделенный функцией притяжения определенного качества? Положим, усвоение начинается со сжатия желудка, а все дальнейшее движение питательных веществ происходит за счет сокращения и поступательной пульсации вен, а также благодаря тому, что все части организма, нуждающиеся в питании, втягивают его в себя. Если это так, то, отказавшись от принципа заполнения пустоты, поскольку он не согласуется с представлением о творческом потенциале природы, мы, пожалуй, сможем уйти от спора с Асклепиадом, раз уж не можем благополучно завершить этот спор. Ведь приведенная для примера дизъюнкция на самом деле состоит не из двух, а из трех элементов. Стало быть, если мы возьмем разделенное высказывание из двух элементов, какой-то из них в нашем примере окажется ложным, а если элементов будет три, логическое заключение невозможно.

8. И об этом Эрасистрату следовало бы знать, если только ему действительно доводилось сталкиваться с перипатетиками хотя бы во сне, подобно тому, как следовало бы ему разбираться в зарождении жидкостей в организме, о которых ему нечего сказать даже умеренно правдоподобного. Поэтому он думает ввести нас в заблуждение, ссылаясь на то, что исследование этих жидкостей не приносит никакой пользы. Но, — богов призываю в свидетели! — выходит, как пища переваривается в желудке, знать полезно, а как желчь появляется в венах — это знание нам ни к чему? Стало быть, важно не упустить только, как желчь выводится, и не задумываться о том, как она зарождается? Не лучше ли с самого начала помешать секреции большего количества желчи, чем трудиться над тем, чтобы длительное время выводить то, что образовалось. Удивления достойны и сами сомнения: считать, что желчь зарождается в теле, или утверждать, что она содержится в пище и приходит в организм извне. Ведь если в этом сомневаться незазорно, отчего бы нам не порассуждать и о крови: зарождается ли она в теле или рассеяна в пище, как заявляют те, кто придерживается теории гомеомерий. И уж точно намного полезнее было бы исследовать, какой вид пищи согласуется с кроветворением, а какой расходится, чем исследовать, с какой пищей желудок легко справляется и с какой вступает в противоборство. Потому что выбор между легкой и тяжелой пищей касается только пищеварения, а выбор между двумя видами пищи, о которых упомянуто выше, — зарождения полезной крови. Ведь не равным образом важно то, что пища в желудке переваривается с трудом, и то, что не образуется полезная кровь. Как же не стыдно Эрасистрату, что он, разбирая расстройства пищеварения (часто ли они случаются и много ли тому причин), о сложностях кроветворения не только ни единого слова, но даже ни единого слога не сказал? В самом деле, кровь в венах на поверку может оказаться вязкой и жидкой, у одних — краснее, у других — желтее, у третьих — чернее, у четвертых — скорее напоминающая флегму. А если прибавить, что кровь может неприятно пахнуть, и не одним каким-нибудь образом, а весьма различно (что трудно описать словами, но легко распознать органами чувств), то всякому ясно, что легкомыслие Эрасистрата придется сурово осудить за то, что он пренебрег теорией, столь необходимой для практики врачебного искусства.

Ведь совершенно ясно, что заблуждения по поводу водянки логически вытекают из этого попустительства. Разве не свидетельствует о крайней небрежности Эрасистрата представление о том, что узость проходов не дает крови проникнуть глубоко в печень и что водянка не может возникнуть ни при каких иных обстоятельствах? Только человек с совершенно неповоротливым умом и напрочь лишенный внимания к повседневным случаям врачебной практики способен вообразить, что причиной водянки всегда является уплотнение в печени, а не состояние селезенки или другого какого-нибудь органа. И мы не раз и не два, но часто видели, как водянка случалась при хронических геморроях, которые были остановлены, либо из-за крайнего охлаждения, вызванного чрезмерной потерей крови. Точно так же у женщин: как совершенное прекращение месячных очищений, так и неумеренная потеря крови при сильных кровотечениях из матки, по нашим наблюдениям, часто вызывали водянку, а у некоторых к этой болезни приводило и так называемое женское истечение. Я оставлю в стороне те случаи водянки, когда она начинается в паху или в каких-то других важных участках тела: эти примеры ясно изобличают мнение Эрасистрата, хотя и не так наглядно, как те виды водянки, которые вызваны сильным охлаждением всего тела. Ведь первая причина разных видов водянки — это результат нарушения кроветворения, что очень напоминает диарею как следствие несварения пищи. И, разумеется, при таких случаях водянки ни печень, ни какие-либо другие внутренности не отвердевают.

Однако, глядя с высокомерным пренебрежением на такие вещи, которые не презирали не только Гиппократ, Диокл, Праксагор или Филистион, но также и ни один из прославленных философов — ни Платон, ни Аристотель, ни Феофраст, — премудрый Эрасистрат минует, оставляя в стороне, важные действия природы, точно это какой-то пустяк и рутинная часть врачебного искусства. Эрасистрат даже не удосужился прокомментировать, правильно или ошибочно они единодушно утверждают, что в телах всех живых существ все управляется элементами: теплым, холодным, сухим и влажным, причем одни из элементов действуют, а другие — испытывают воздействие; что теплое среди них обладает наибольшей силой во всех видах естественной деятельности, в особенности при зарождении жидкостей организма. Впрочем, не соглашаться с множеством прославленных ученых и полагать, что автору известно нечто большее, — это само по себе еще незазорно, а вот не удостоить ответом и даже не упомянуть о столь прославленной доктрине — это признак удивительного высокомерия.

На самом деле в научных прениях Эрасистрат — человек совершенно ограниченный и крайне недалекий. В своем сочинении «О пищеварении» он ревностно спорит с теми, кто считает пищеварение процессом гниения пищи, в трактате «Об усвоении» — с теми, кто считает, что кровь передается по венам только благодаря близкому расположению артерий, а в труде «О дыхании» — с теми, кто утверждает, что воздух в легких со всех сторон подвергается стеснению. Он также, не дрогнув, стал возражать тем, кто считает, что моча поступает в мочевой пузырь в виде пара, и тем, кто думает, что питье устремляется в легкие. Таким образом, он охотно выбирает среди всех самые уязвимые учения и в основном занимается опровержениями. Что же до теории зарождения крови, которая ничуть не менее значительна, чем теория разжижения пищи в желудке, то он не снизошел до полемики с кем-либо из древних, а сам не осмелился предложить какую-нибудь новую мысль, хотя в начале своего сочинения «Общие положения» он и пообещал рассказать, как и посредством каких органов совершаются все природные действия в организме живых существ.

Выходит, если врожденная функция пищеварения слабеет, то у животного делается несварение, а если то же самое случится с функцией превращения переваренной пищи в кровь, то никакой болезни не произойдет? Следует ли полагать, что только эта функция у нас точно из стали и не подвержена изменениям? Или есть какое-то другое проявление этой болезни, помимо водянки? Итак, очевидно, что Эрасистрат во всех прочих вопросах, не колеблясь, опровергал самые слабые теории, а в этом вопросе не осмелился возражать своим предшественникам, да и сам не посмел сказать что-нибудь новое, тем самым признавая, что его собственная позиция оказалась несостоятельной.

Ведь что было сказать о крови человеку, который ни во что не ставил внутреннюю теплоту? Что ему было сказать о желтой или черной желчи или о флегме? То, что, клянусь Зевсом, вероятно, желчь поступает извне напрямую, вместе с пищей. Эрасистрат примерно это и говорит: «Нет никакой пользы для практической медицины в том, чтобы разбираться, появляется жидкость такого рода при переработке пищи в области желудка или она попадает в организм, будучи смешанной с пищей, которая приносится снаружи». И ты, о почтеннейший, твердишь, что эту жидкость следует выводить из организма живого существа и что она станет причиной великого страдания, если ее не вывести. Как же ты, полагая, что от желчи нет никакой пользы, смеешь говорить, что для практической медицины нет смысла исследовать ее происхождение?

Допустим, что она содержится в пище и не выделяется непосредственно в печень (ты ведь считаешь, что возможны оба эти варианта). В этом случае важно определить, содержится ли в поступающей пище небольшое количество желчи, или ее там очень много. Ведь тогда одни виды пищи безвредны, а другие из-за большого содержания желчи не могут как следует очищаться в печени и должны вызывать множество болезней, причина которых, согласно самому Эрасистрату, — избыток желчи, в первую очередь желтуху. Каким образом для врача может быть избыточным знание о том, что, во-первых, желчь приходит извне, так как содержится в самой пище, а во-вторых, что в свекле, например, есть избыток желчи, в хлебе ее меньше, больше всего — в оливковом масле, а меньше всего — в вине, и так в каждом новом виде пищи по-своему? Разве не поднимут на смех того, кто сознательно выберет продукты с большим содержанием желчи вместо тех, где ее немного?

А что если желчь не содержится в еде, а зарождается в самих живых существах? Разве не полезно в этом случае знать, при каком состоянии тела ее появляется больше, а при каком меньше? Ведь наверняка всегда можно изменить, преобразовать и обратить к лучшему болезненные состояния тела. Но если мы не будем знать, какими бывают болезненные состояния и в чем отклонение от нормы, как нам эти состояния улучшить?

Таким образом, вовсе не бесполезно для лечения, как это выходит у Эрасистрата, знать, как на самом деле происходит зарождение желчи. И нет ничего невозможного или трудного в том, чтобы выяснить, что мед изменяется и обращается в желтую желчь не потому, что содержит ее в себе в большом количестве, а потому, что подвергается изменению в организме. Ведь он был бы горьким на вкус, если бы содержал в себе желчь, попадающую в организм извне, и у всех людей он бы производил равное количество желчи. Но на самом деле все обстоит не так. Ведь у людей, находящихся в расцвете сил, в особенности у тех, кто горяч по природе и проводит жизнь в труде, весь мед перерабатывается в желтую желчь. Для стариков же мед достаточно полезен, так как у них в организме он подвергается изменению, превращаясь не в желчь, а в кровь. А Эрасистрат, помимо того, что ничего об этом не знает, не силен даже в логическом членении: он не задается вопросом, содержится ли желчь в пище с самого начала или производится в результате переработки в желудке, — говорит, что для практической медицины нет никакого смысла в этом разбираться. А ведь, наверное, следовало прибавить кое-что и об образовании желчи в печени и венах, так как древние врачи и философы доказывали, что желчь зарождается в этих органах вместе с кровью. Впрочем, те, кто с самого начала сбился и отклонился от правильного пути, поневоле болтают глупости и при этом не спешат заняться тем, что для практической медицины исключительно полезно.

Дойдя до этого места, я бы с удовольствием спросил тех, кто утверждает, что Эрасистрат тесно связан с перипатетиками, знают ли они, что о наших телах, приводя доказательства, сказал Аристотель. А он сказал, что наши тела — это результат смешения горячего, холодного, сухого и влажного, что горячее является наиболее активным, что те животные, у которых тепла больше, имеют крови в избытке, а у тех, у кого преобладает холодное, крови недостаточно; поэтому зимой они лежат, свернувшись в норах, лениво и неподвижно, точно мертвые. Что касается цвета крови, то о нем говорил не только Аристотель, но и Платон. Мы же, как я уже прежде сказал, не ставили своей целью излагать то, что прекрасно было показано у древних, так как нам не под силу превзойти этих мужей ни мыслями, ни способом изложения этих мыслей. Но нам представляется достойным отыскать и доказать те факты, которые они приводили без доказательств, как очевидные, так как не подозревали, что найдутся какие-то жалкие софисты, которые будут презирать истину в этих очевидных вещах. Кроме того, мы постараемся отыскать и доказать те факты, которые древние врачи и философы совершенно обошли вниманием.

Не знаю, можно ли прибавить что-нибудь мудрее того, что Гиппократ, Аристотель, Праксагор, Филотим и множество других древних философов и врачей говорили о зарождении жидкостей в организме. Ведь в их сочинениях показано, что при изменении питания в венах под действием природной теплоты кровь производится соразмерно потребляемой пище, а остальные жидкости организма — не в соответствующей пропорции, и все явления согласуются с этим аргументом. Ведь пища, по природе более горячая, способствует выработке желчи, а более холодная — слизи. Так же и с возрастом: в те периоды жизни, которые по природе являются более горячими, вырабатывается больше желчи, а в более холодные — больше слизи. Так же обстоит дело и с занятиями, и с землями, и, что всего важнее, с самими видами человеческой природы: более горячее производит больше желчи, а более холодное — больше слизи. И «холодные» болезни — результат действия флегмы, а «горячие» — желтой желчи. И вообще не найти ничего такого, что бы не свидетельствовало в пользу этого закона. А как же иначе? Раз каждая из частей организма действует каким-то образом благодаря определенному смешению четырех элементов, неизбежно, что при нарушении баланса элементов естественная деятельность организма полностью нарушается или по крайней мере бывает затруднена; таким образом, болезнь поражает или живое существо в целом, или отдельные его органы.

Всего существуют четыре первичные и общие болезни, которые различаются в отношении тепла, холода, сухости и влажности. И Эрасистрат это признает, сам того не желая. Ведь когда он говорит, что пищеварение ухудшается при лихорадке (не потому, что нарушена правильная пропорция внутренней теплоты, как это предполагали его предшественники, а потому, что при расстройстве естественной деятельности желудок не может, как обычно, обволакивать и перетирать пищу), резонно его спросить, по какой причине нормальное функционирование желудка нарушилось?

Ведь если, например, после травмы появится бубон, пищеварение не нарушится до того, как больного начнет лихорадить. Ведь ни бубона, ни раны самих по себе недостаточно, чтобы как-то помешать деятельности желудка и совсем ее расстроить. Если же у больного начинается жар, пищеварение тотчас расстраивается, и мы не ошибемся, сказав, что тотчас нарушается естественная деятельность желудка. Однако следует определиться, что является причиной этого нарушения. Ведь ни рана, ни бубон не могут нарушить нормальное функционирование желудка, иначе это произошло бы еще до начала лихорадки. А раз это не так, ясно, что причина в избыточном количестве тепла в организме. Ведь появлению бубона сопутствуют два дополнительных симптома — изменение в движениях артерий и сердца и избыток природной теплоты. Однако изменение движения артерий и сердца не только совершенно не повредят функционированию желудка, но даже принесут пользу тем животным, у которых, как полагает Эрасистрат, пневма, попадая в пищеварительную систему через артерии, весьма способствует пищеварению. Стало быть, единственная возможная причина расстройства деятельности желудка — это избыточный жар. А ведь теперь пневма поступает интенсивнее, без перерыва и в большем количестве, чем прежде. Получается, что животные, у которых пищеварение происходит за счет пневмы, при таком положении дел будут только лучше переваривать; между тем из-за дополнительного обстоятельства — избыточного жара — должно наступать несварение. Очевидно, что заявлять, что у пневмы есть особое свойство, которое способствует пищеварению, и тут же утверждать, что это особенное нарушается в случае лихорадки, — значит так или иначе признавать нечто нелепое. Ведь если снова задать вопрос, что заставляет пневму измениться, они в ответ смогут назвать только избыток теплоты, в особенности если речь идет о пневме в области желудка; а между тем к бубону она даже не может приблизиться!

Впрочем, зачем здесь упоминать тех животных, у которых особенность пневмы, возможно, и играет важную роль, если речь идет о людях, у которых пневма не играет никакой роли, или если и играет, то совершенно незначительную? Однако Эрасистрат и сам соглашается, что у больных лихорадкой нарушается пищеварение, и говорит о нарушении деятельности желудка, называя причину, и не приводит никакого другого основания, кроме избыточной теплоты! Но если избыточный жар нарушает пищеварительную деятельность не случайно, а по своей сущности и функции, то его можно отнести к первичным болезням.

Однако невозможно, чтобы несоразмерное увеличение жара принадлежало к числу первичных болезней, а причина нормальной природной деятельности в то же время не заключалась бы в соразмерном смешении элементов. Поэтому невозможно, чтобы неправильное смешение элементов вызывало первичные болезни из-за чего-то иного, кроме расстройства соразмерного смешения. Ведь если организм нормально функционирует, пока все элементы в нем находятся в равновесии, то при нарушении этого равновесия происходят первичные сбои естественной деятельности.

Полагаю, что те, кто способен делать логические выводы, получили достаточно доказательств, что, согласно самому Эрасистрату, соразмерная доля тепла при смешении элементов — причина нормальной деятельности организма. Однако если это так, ничто не мешает нам говорить, что при каждом виде естественной деятельности правильное его смешение приводит к хорошему состоянию, а неправильное — к плохому. А если это так, следует полагать, что пропорциональная доля тепла в организме способствует образованию крови, а непропорциональное — желчи. Так, мы предсказуемо находим, что желчь в большом количестве образуется в горячие периоды жизни, в теплом климате, в теплое время года, при горячих состояниях организма, горячих темпераментах человека, занятиях и образе жизни, а также при горячих болезнях.

Те же, кого смущает вопрос о том, в организме у человека образуется желчь или содержится в пище, но не смущает наблюдение, что у безупречно здоровых людей, когда они, вопреки обыкновению, волею обстоятельств вынуждены голодать, во рту чувствуется горечь, цвет мочи напоминает желчь, а желудок терзает резь, — эти люди точно вчера на свет родились и незнакомы с тем, что в мире делается! А ведь кто не знает, что достаточно что-нибудь поварить подольше, как оно становится сначала солоноватым, а потом горчит? Даже если тебе вздумается отварить мед, самый сладкий из всего съедобного, ты обнаружишь, что и он стал горьким. Раз это происходит с любой пищей, пусть и не горячей по природе, если ее долго варить, так же естественным образом обстоит дело с горячим по природе медом. Отчего же мед не становится при варке еще слаще? Дело в том, что в нем изначально присутствует ровно столько теплоты, сколько было необходимо для того, чтобы произвести сладкое. Дополнительное тепло извне было бы полезно при недостатке внутреннего тепла, но здесь оно наносит вред и нарушает правильную пропорцию, поэтому от варки быстрее всего остального на поверку оказывается горьким именно мед. По этой же причине мед с легкостью перерабатывается в желчь у тех людей, кто горяч по природе и находится в расцвете сил. Ведь горячее, приближаясь к горячему, обязательно приводит к дисбалансу смешения элементов и быстро превращается в желчь, а не в кровь. Поэтому для того, чтобы мед способствовал кроветворению, нужен человек холодного темперамента и такого возраста, когда организму свойственно остывать. Выходит, Гиппократ совершенно правильно предписывал людям, у которых по природе много горькой желчи, не употреблять мед, так как очевидно, что у них и без того горячий темперамент. Впрочем, не один Гиппократ, но вместе с ним все врачи говорят, что мед плох при желчных болезнях, но хорош в старости. Одни обнаружили это, следуя указаниям самой природы, другие — опытным путем. Ведь даже врачи-эмпирики делают такие же наблюдения: мед хорош для старика, но не для молодого человека, вреден человеку желчному, а флегматику идет на пользу. Точно так и с болезнями: при желчных болезнях мед плох, а при болезнях, сопровождающихся обилием флегмы, — хорош. Одним словом, если тела горячие либо по природе, либо по болезни, либо в силу возраста, либо из-за времени года или климата, либо из-за рода занятий, то мед производит желчь, а в противоположном случае — кровь.

Но ведь, действительно, невозможно, чтобы одна и та же пища у одних порождала желчь, а у других — кровь, если и желчь, и кровь производятся не в самом организме. Допустим, каждый вид пищи на самом деле изначально содержал бы в себе желчь, а не производил ее в результате переработки в телах живых существ. Тогда один и тот же вид пищи во всех телах производил бы ее в равном количестве. Тогда у тех, кто отведал горького, горькая пища, думаю, производила бы желчь, а у тех, кто попробовал что-то хорошее и сладкое, даже капли желчи от этого не появилось бы. И не только мед, но любая другая сладкая пища в упомянутых телах, горячих по той или иной причине, с легкостью превращается в желчь.

Впрочем, я и сам не знаю, как я оказался вовлечен в эти прения, ведь я не собирался этого делать, но был вынужден самой последовательностью рассуждения. Обо всем этом подробно высказались Аристотель и Праксагор, верно изложив взгляды Гиппократа и Платона.

9. Поэтому не сочтите сказанное нами за доказательства, а лучше примите за указания на невосприимчивость тех, кто думает иначе. Ведь они не знакомы ни с общепризнанными, ни с самыми заурядными фактами ежедневной практики. А в научных доказательствах следует исходить из тех основ, о которых мы уже говорили прежде: взаимодействие активных и пассивных начал в телах становится возможным благодаря горячему, холодному, сухому и влажному. И всякий, кому придется исследовать деятельность вен, печени, артерий, сердца, пищеварительного канала или какого-либо другого органа, будет вынужден признать, что эта деятельность зависит от того, как смешаны эти четыре элемента. Ведь последователи Эрасистрата должны были бы мне объяснить, почему желудок обволакивает пищу, а вены производят кровь. Что толку знать, что желудок обволакивает пищу, если нам не была известна причина, по которой это происходит? А если нам это известно, то мы, думаю, сможем лечить и расстройства функционирования. «Нас это не касается, — заявляют приверженцы Эрасистрата, — и мы не занимаемся причинами как таковыми, ибо они находятся вне сферы интересов врача и подходят, скорее, тем, кто исследует природу в теории». Но разве вы станете возражать тому, кто утверждает, что гармоничное смешение элементов является причиной естественной деятельности любого органа, а дисгармоничное уже можно назвать болезнью и причиной расстройства естественной деятельности? Или же вы доверитесь доказательствам, которые приводят древние авторы? Или, избрав третий путь, вы постараетесь держаться где-то посредине, не торопясь доверять этим доводам, как истинным, просто по необходимости, но и не возражая им, как ложным, но станете в одночасье скептиками, вроде последователей Пиррона? Однако, если вы выберете этот путь, вам придется укрыться за учением эмпириков. Ведь каким еще способом преуспеете вы в лечении, если не разберетесь в причине каждой болезни? Так отчего бы вам с самого начала не назвать себя эмпириками? Что же вы путаете нас, заявляя во всеуслышание, что изучаете естественную деятельность организма ради того, чтобы лечить? Ведь если желудок больного не в состоянии обволакивать и перетирать пищу, как вернуть его в норму, не разобравшись в причине болезни? А я вам скажу, что, если в желудке избыток жара, нам нужно его охладить, если избыток холода — добавить тепла; в случае излишней сухости необходима дополнительная влага, в случае излишней влажности — сухость. А если случится, что желудок одновременно будет горячее и суше, чем следует, первая задача врача — вместе и охладить, и увлажнить его; если же он слишком холодный и влажный — добавить тепла и сухости; так же и при прочих комбинациях. А что, скажите на милость, будут делать последователи Эрасистрата, если они признаются, что вовсе не собираются искать причины естественного функционирования организма? Ведь плод исследования деятельности органов в том, чтобы, зная причины нарушения равновесия элементов, привести их к гармоничному состоянию. Но для того, чтобы лечить, недостаточно просто знать, какая естественная деятельность с каким органом связана.

Мне кажется, что Эрасистрат не осознавал, что болезнь — это такое состояние организма, которое расстраивает его природную деятельность, не под влиянием случайных факторов, но само по себе. И как тогда ему распознавать и лечить болезни, если он совсем не знает, что это за болезни, сколько их и какого они рода? Что касается желудка, то здесь Эрасистрат все-таки счел достойным исследовать то, каким образом переваривается пища. Почему же тогда он не рассмотрел первую и главную причину пищеварения? А что до крови и вен, здесь он даже не задается вопросом, каким образом они функционируют.

Однако ни Гиппократу, ни кому-то другому из упомянутых мной врачей или философов не казалось, что этот вопрос не стоит внимания. Они утверждают, что природная теплота, которая есть в каждом живом существе, разумно смешанная с умеренным количеством влаги, порождает кровь, а оттого и сама кровь по своей функции — теплая и влажная жидкость. Точно так же и желтая желчь — горячая и сухая, несмотря на то что, в общем-то, кажется влажной. Ведь они понимали, что влажное в представлении и влажное по функции различается.

Кто не знает, что рассол и морская вода консервируют мясо и предотвращают гниение, а мясо, залитое любой другой водой, пригодной для питья, легко портится и гниет? Или того, что от обилия желтой желчи в желудке нас мучает неутолимая жажда, но стоит извергнуть ее — и мы тотчас от жажды избавляемся — скорее, чем выпив огромное количество воды. Выходит, что эта жидкость по праву называется горячей и сухой по своей функции, так же как флегма — холодной и влажной. Ведь и этому как Гиппократ, так и другие древние философы и врачи приводят ясные доказательства.

Продик в своей книге «О природе человека» называет флегмой нечто «перегоревшее» и как бы «переваренное», входящее в состав жидкостей, сообразно созвучному глаголу[100], и хотя он пользуется термином «флегма» в другом значении, однако по сути не расходится с остальными учеными, употребляющими слово «флегма». О терминологических новшествах этого человека можно судить по тому, что говорит об этом Платон. Впрочем, вещество белого цвета (которое все называют флегмой, а Продик — слизью)[101] — это холодная и влажная жидкость, собирающаяся в изобилии у стариков и у тех, кто по той или иной причине переохладился. Едва ли кто-нибудь, если только он в здравом уме, скажет, что это нечто иное, а не холодная и влажная жидкость.

Выходит, что одна жидкость организма горячая и влажная, другая — горячая и сухая, третья — влажная и холодная, но никакой холодной и сухой по своей функции жидкости нет, а четвертая комбинация смешения элементов существует во всех остальных вещах и не представлена только среди жидкостей? Это не так: существует черная желчь — жидкость, которая изобилует, по словам разумных врачей и философов, главным образом осенью и в том возрасте, когда на смену расцвету приходит увядание. Также, по их словам, тот или иной образ жизни, местность, состояние и болезни могут быть холодными и сухими. Не увечна же, в самом деле, природа, считают они, чтобы не справиться только с таким типом смешения, но он распространен повсюду, как и все остальные комбинации.

Здесь я взмолился: что если бы мне можно было спросить самого Эрасистрата? Я бы его спросил: что же, природа не создала никакого органа, чтобы выводить из организма такую жидкость? Ведь для секреции мочи существуют целых два органа, и еще есть достаточно большой орган для выведения желтой желчи, а жидкость более вредоносная, чем те, проникает повсюду по венам, смешавшись с кровью? Впрочем, как говорит Гиппократ, «дизентерия приводит к смерти, если ее вызывает черная желчь», а если желтая — она совершенно неопасна, и большинство переболевших остаются в живых. Это доказывает, насколько губительнее и сильнее по своей функции черная желчь, чем желтая. Разве не читал Эрасистрат ни сочинение Гиппократа «О природе человека», ни другие его книги, чтобы так беспечно обходить вопрос о жидкостях живого организма? Или он знаком с этим вопросом и сознательно пренебрегает одним из самых блистательных медицинских учений? Так вот, лучше было бы ему вообще ничего не говорить о селезенке и не позориться, полагая, что такой внушительный орган был создан природой без определенной цели.

На самом деле, о том, что селезенка также является одним из внутренних органов, очищающих кровь, говорят не только Гиппократ или Платон, которые ничуть не уступают Эрасистрату в вопросах природы, но вместе с ними тысячи других древних врачей и философов. А благородный Эрасистрат, напустив на себя презрение ко всем вокруг, не только не стал им возражать, но вообще не упомянул их точку зрения. В действительности Гиппократ говорит, что селезенка истощается у тех, у кого тело процветает, и с ним согласны все врачи-эмпирики. Если же она вырастает большой и раздувается от внутреннего нагноения, то разрушает организм, наполняя его вредоносными соками, что опять-таки признает не один Гиппократ, но и Платон, и множество других врачей, не исключая врачей-эмпириков. И желтухи при страдающей селезенке приобретают более черный оттенок, и рубцы от ран чернеют. Ведь, вообще говоря, когда селезенка втягивает в себя меньше черной желчи, чем следовало бы, кровь не очищается, а все тело приобретает дурной цвет. А когда селезенка втягивает меньше черной желчи? Разве не очевидно, что тогда, когда она в плохом состоянии? Подобно тому, как почки, функция которых — притягивать мочу, делают это с трудом, если они сами в плохом состоянии, так же и селезенке, врожденная функция которой — притягивать черную желчь, не справиться с этой задачей, когда она больна, и уже от этого кровь становится более плотной и чернеет.

Все эти сведения, чрезвычайно полезные для диагностики и лечения болезней, Эрасистрат полностью пропустил и тем самым выказал пренебрежение к столь великим людям — он, человек, который и первых встречных не презирал, но всегда с большим рвением возражал хотя бы и на глупейшие пассажи. И вот, очевидно, не зная, что возразить древним по поводу функционирования и назначения селезенки, а собственных открытий не сделав, он закончил тем, что не сказал вообще ничего. Что до меня, то первым делом из причин, которыми управляется все в природе, я называю элементы горячего, холодного, сухого и влажного. А затем, исходя из процессов, которые очевидным образом происходят в организме, я показал, что должна существовать какая-то холодная и сухая жидкость. И далее, по порядку, я доказал, что это черная желчь, а селезенка — внутренний орган, который ее очищает, и, насколько возможно кратко упомянув о доказательствах древних авторов, перехожу напоследок к тому, о чем еще нужно здесь сказать.

А что еще остается, кроме как ясно истолковать, как древние представляют и доказывают процесс зарождения жидкостей в организме. Нагляднее всего это можно понять на примере. Представь себе молодое вино, недавно из-под пресса, которое начинает бродить и изменяться под действием внутренней теплоты. Затем представь два вида излишков, выделившихся в результате изменения: один более легкий и воздушный, а другой — более тяжелый и землеобразный; первый называют пеной, а второй — осадком. Ты, пожалуй, не ошибешься, сравнив первый из них с желтой желчью, а второй — с черной. Впрочем, вид этих двух жидкостей бывает разным, в зависимости от того, в нормальном состоянии находится организм или, как это нередко бывает, в болезненном. Ведь в этом случае желтая желчь делается похожей на желток — ее так и называют, потому что сравнивают с яичным желтком по цвету и плотности. А черная желчь становится куда вредоноснее, чем она была в нормальном состоянии. Этой жидкости еще не дали особого названия, разве что иные называют ее едкой и подобной уксусу, так как она становится едкой, как уксус, и разъедает тело живого существа и землю, если разлить ее по земле. И она производит некое брожение и бурление, образуя при этом пузыри, да еще добавляется сильная способность к гниению, по сравнению с тем, какой была черная желчь в нормальном состоянии. Мне кажется, что большинство из древних врачей называли просто черным соком, а не черной желчью небольшое количество этой жидкости, естественным образом извергающееся из кишечника или поднимающееся из желудка вверх. А черной желчью они называли то, что уже приобретало свойства кислоты, изменившись в процессе некого пережигания и гниения. Однако не следует вступать в прения из-за терминов, а нужно узнать истинное положение вещей, которое обстоит следующим образом.

При кроветворении селезенка втягивает в себя все то, что по природе есть в пище плотного и землеобразного, — то, что с трудом переваривается под воздействием природной теплоты, поступая в организм с питательными веществами. А та пища, которая, так сказать, «испеклась» и сгорела в организме (наиболее теплая и сладкая ее часть, вроде меда или жира), превратившись в желтую желчь, вычищается через так называемые желчные протоки. Это тонкое, влажное и текучее вещество, не похожее на ту желтую, огнеподобную и плотную субстанцию, напоминающую яичный желток, которой оно становится, после того как разогреется до крайнего предела. Эта густая субстанция — отклонение от естественного состояния, между тем как первая, о которой шла речь, остается в норме. Так и с черной желчью: если, разлитая по земле, она еще не бурлит и не бродит, значит, она в нормальном состоянии. А если она изменилась на вид и приобрела функцию брожения — это уже ненормальное состояние, ведь, перегорая под действием избыточного тепла, она приобретает едкость и становится чем-то вроде золы. Примерно так пережженный винный осадок отличается от необожженного. Ведь первый — это вещество, достаточно жгучее, чтобы сжигать, разлагать и разрушать плоть. Что до второго, необожженного, то некоторые врачи используют его с той же целью, что и так называемую гончарную землю или другие вещества, способные одновременно подсушивать и охлаждать.

Нередко и перегоревшая желтая желчь, напоминающая желток, приобретает вид перегоревшей черной желчи, когда и ей случается сгореть под воздействием жгучего жара. А все остальные виды желчи либо являются результатом смешения тех, о которых шла речь, либо становятся некими промежуточными стадиями при их зарождении и превращении друг в друга. Разница в том, что первые из названных видов желчи — чистые и самодостаточные, а остальные разбавлены всякими сыворотками. Но все сыворотки в жидкостях — это отходы, и телу живого существа нужно от них очищаться. У названных жидкостей есть какое-то естественное назначение — и у плотной, и у тонкой. А при помощи селезенки и желчного пузыря очищается кровь и откладывается часть каждой из этих жидкостей в таком количестве и такого качества, что они нанесли бы определенный вред, если бы разнеслись по всему организму живого существа. Селезенка втягивает в себя достаточно плотную и землеобразную субстанцию, полностью избежавшую переработки в печени; другая часть, умеренной плотности, подвергается переработке и разносится повсюду. Во многих органах живого существа кровь нуждается в определенной плотности, так же как, думаю, и в тех волокнах, которые в ней содержатся. Об их назначении говорится у Платона; мы также коснемся этой темы в тех сочинениях, в которых будем говорить о назначении частей тела. Не менее нуждается кровь и в желтой жидкости, пока она еще не стала до крайности жгучей, а чем эта жидкость полезна для крови, мы расскажем позже в этих же книгах.

Что касается флегмы, то природа не создала никакого органа для того, чтобы очищать от нее организм, так как она холодная и влажная и подобна полупереваренной пище. Такая жидкость должна не выводиться из организма, а подвергаться изменению, оставаясь в теле. А те выделения, которые стекают из мозга, пожалуй, можно называть не флегмой, а слизью или насморком, как это явление и принято обозначать. Так или иначе, природа правильно сделала, позаботившись об их выведении из организма, и об этом также будет сказано в сочинении «О назначении частей человеческого тела». В этом же сочинении мы прокомментируем и тот механизм, который изобрела природа, чтобы как можно быстрее и лучше выводить желчь, которая содержится в желудке и кишечнике. Та же часть желчи, которая распространяется в венах, не нуждается ни в каком очищении, поскольку она полезна для живого существа. На это нужно обращать внимание и осознавать, что, подобно тому, как из двух видов желчи один здоров и годен для живого существа, а другой — нездоров и бесполезен, точно так же есть два вида флегмы: одна флегма — сладкая, здоровая и полезная для живого существа, а другая стала горькой и соленой. Горькая желчь — это та, что переварилась полностью, а соленая — та, что подверглась процессу гниения. Термин «полное несварение», разумеется, следует относить ко второй стадии переваривания пищи — той, что имеет место в венах, а не к первой стадии в пищеварительной системе организма. Ведь с самого начала не получилось бы никакой жидкости, если бы первая стадия переваривания не была пройдена.

Мне кажется, что я достаточно подробно прокомментировал то, что сказали Гиппократ, Платон, Аристотель, Праксагор, Диокл и многие другие из древних по поводу зарождения и гибели жидкостей организма, поскольку мне показалось неправильным приводить в этом сочинении все их высказывания от начала до конца. Я сказал о каждой из жидкостей ровно столько, сколько нужно, чтобы побудить всякого (если он не совершенный невежда) познакомиться с сочинениями древних и помочь ему уразуметь прочитанное. В другом сочинении я написал также о том, что думали по поводу жидкостей, находящихся в организме, Праксагор и Никарх. Ведь несмотря на то, что Праксагор насчитывает целых десять жидкостей, не считая крови (одиннадцатая жидкость — это уже кровь), он не выходит за рамки учения Гиппократа. Ведь он делит на виды и разновидности те жидкости, по поводу которых, указав на особенности, свойственные каждой из них, первым из всех высказался Гиппократ.

Итак, остается поблагодарить тех, кто истолковал положения, изложенные мной верно, как и тех, кто дополнил упущенное. Ведь невозможно одному человеку сделать все от начала до конца! А порицания заслужили те, кто настолько нетерпелив, что не дождался, пока научится тому, что изложено верно, и настолько честолюбив, что в погоне за новыми теориями вечно хитрит и мудрствует, кое-что сознательно пропуская, как это делает Эрасистрат в вопросе о жидкостях, а кое-что коварно парируя, как это делает и названный автор, и многие другие из новых светил.

Здесь нам следует остановиться, а все остальное я изложу в третьей книге.

КНИГА ТРЕТЬЯ

1. Итак, в предыдущей книге было ясно показано, что питание происходит за счет изменения и уподобления того, чему надлежит пойти в пищу, самому питающемуся. Мы также указали, что у каждой из частей тела живого существа есть некая функция, которой, в соответствии с действием, мы дали родовое название функция изменения, а видовое — функция уподобления или питания. Мы показали, что та материя, употребляя которую живое существо образует для себя пищу, поступая в организм, способна притягивать соприродную ей жидкость, и это происходит благодаря другой врожденной функции. Мы также показали, что у каждого из органов есть своя соприродная жидкость, которая понадобится для процесса уподобления, и что функция, привлекающая жидкость, называется функцией притяжения или привлечения по тому естественному действию организму, за которое она отвечает. Процессу уподобления предшествует стадия приращения, до приращения имеет место стадия приложения, а еще раньше — это, можно сказать, стадия того природного действия, которое связано с функцией притяжения. Ведь из вен пища попадает в каждый из органов под действием силы притяжения, а то, что уже покинуло вены и приложено непосредственно к органу, является той самой целью, ради которой у нас есть определенная функция — функция притяжения: очевидно, что для того, чтобы приложить нечто, надо его сначала привлечь. С этого момента для питания живого существа понадобится уже больше времени, ведь если еще можно что-то быстро привлечь, то срастись, измениться и, наконец, уподобиться питающемуся и стать его частью — все это не может произойти в мгновение ока, но требует немало времени. Но если этот питательный сок, таким образом приложенный, не остается при каком-то определенном органе, но перемещается к другому и блуждает повсюду, чередуя и меняя свое местоположение, ни приращения, ни полного уподобления одному из них не получится. Здесь нужна какая-то дополнительная функция, для того чтобы надолго удержать питающий сок при определенном органе, и эта функция не приплывает неизвестно откуда, но заключается в самом питающемся органе. Нашим предшественникам не оставалось ничего иного, как назвать ее функцией удержания, исходя из природного действия, с ней связанного.

Действительно, все наше рассуждение недвусмысленно указывало на то, что такая функция должна появиться. И всякого, кто способен к логическим умозаключениям, наши слова должны были убедить в том, что такая природная функция непременно должна существовать, если мы признаем, опираясь на предварительные доказательства, что природа искусна и что она заботится о живом существе.

2. Однако мы не привыкли обходиться лишь таким способом доказательства, но дополняем его непреложными и настоятельными подтверждениями, опираясь на очевидные факты. Мы и сейчас прибегнем к таковым и на примере отдельных органов продемонстрируем функцию удержания — до того наглядно, что сможем распознать ее действие при помощи органов чувств. На примере других органов это получится менее ощутимо, но даже в этих случаях — логически доказательно.

Итак, приступим к введению, с самого начала беря за образец последовательно те или иные части тела, на примере которых можно опытным путем точно установить, что такое функция удержания.

Чего же лучше, чем начать наше исследование с наиболее крупных органов, имеющих полости? Мое личное мнение, что лучшего не придумать. Ведь, как правило, на них можно ясно все показать благодаря их величине. А на небольших органах действие функции притяжения различить не так легко, даже если она интенсивная.

Особенно внушительными полыми органами являются желудок и тот орган, который зовется лоно, или матка. Итак, что мешает нам в первую очередь, проведя посильное исследование, рассмотреть действия именно этих органов — действия, очевидные и без анатомического вскрытия. А чтобы исследовать другие, не столь очевидные, виды деятельности этих органов, можно прибегнуть к вскрытию животных, наиболее близких по строению к человеку. И хотя исследовать животных, не похожих по строению на человека, для того, чтобы в общих чертах судить о функции притяжения, было бы достаточно, эти анатомические исследования помогут нам разобраться, что является общим для всех живых существ, а что присуще только нам самим. Таким образом, у нас будет больше возможностей как для диагностики, так и для успешного лечения болезней.

Итак, невозможно говорить о двух органах одновременно, поэтому мы поговорим о каждом в свою очередь, начав с того, у которого функция удержания проявляется более наглядно. Ведь пища содержится в желудке, пока полностью не переварится, так же как и плод в утробе до тех пор, пока не созреет. Однако время созревания зародыша во много раз превышает время пищеварения.

3. Естественно, функцию удержания нам легче отслеживать на примере матки — тем легче, чем продолжительнее, по сравнению с процессом пищеварения, природное действие этой функции. Ведь у большинства женщин плод созревает в матке порядка девяти месяцев; шейка матки при этом плотно закрыта, а наружная оболочка плода окружает его со всех сторон. И цель природного действия состоит в том, чтобы держать закрытым устье шейки матки и, таким образом, давать плоду спокойно пребывать в утробе. Ведь природа не случайно, не без умысла создала матку, способную со всех сторон укрывать и удерживать внутри себя эмбрион, но для того, чтобы плод мог достигнуть надлежащей величины. А едва созревает плод (на что и было направлено действие функции удержания), как эта функция тотчас затухает и возвращается в состояние покоя. Вместо нее матка пускает в ход другую функцию, которая до сих пор пребывала в состоянии покоя, — функцию продвижения. И здесь сама потребность определяла как фазу покоя, так и фазу активного действия: действие, связанное с функцией, включалось, когда оно было полезным, а едва потребность прекращалась, наступало состояние покоя.

Здесь мы вновь распознаем творческий промысел природы, ведь она не только наделила каждый орган функциями полезных действий, но еще и позаботилась о своевременной смене состояний покоя и движения. Ведь когда беременность протекает без осложнений, функция вытеснения у матки находится в состоянии полного покоя, как если бы ее вовсе не было. Но стоит чему-то произойти с внешней оболочкой плода или остальными покровами, а то и с самим эмбрионом, так что уже нет надежды на его созревание, как действие функции удержания тотчас прекращается, не дожидаясь, когда пройдут девять месяцев, и она уступает место другой, прежде дремавшей функции, с тем чтобы та сменила состояние покоя на состояние движения. И вот уже действует и заботится о пользе организма функция вытеснения и продвижения, ведь эта функция получила свое название по действию, которое она производит, как и названия всех остальных функций.

Об этих двух функциях можно говорить одновременно, ведь каждая из них, включаясь, приходит на смену другой и, в свой черед, уступает место той, что прежде дремала, сообразуясь с необходимостью, так что вполне резонно изучать их вместе. Задача функции удержания — со всех сторон сомкнуться, укрывая зародыш; поэтому совершенно естественно, что повитухи на ощупь находят устье шейки матки закрытым. А у самих женщин в первые дни беременности, а в особенности в тот самый день, в который произошло зачатие, возникает ощущение, что утроба приходит в движение и смыкается внутри них. И если сойдутся два эти обстоятельства: шейка матки закроется без всякого воспаления или какой-либо патологии, и этому сопутствует ощущение подвижности в матке, — женщины догадываются, что они приняли семя мужчины и удержали его.

И мы не сами по себе это выдумываем, но передаем то, что засвидетельствовано на основании длительного опыта почти у всех авторов, которые занимались подобными вопросами. По крайней мере, Герофил пишет без всяких колебаний, что до тех пор, пока женщина не разрешится от бремени, шейка матки не пропускает и кончика зонда и что она не раскрывается даже на самую малость, с тех пор как произошло зачатие, а во время месячных истечений раскрывается больше обычного. Все, кто занимался этими вопросами, с ним соглашаются, а первым из всех врачей, кто сообщил, что шейка матки закрывается при беременности и воспалении, был Гиппократ. Впрочем, при беременности шейка матки находится в естественном состоянии, а при воспалении отвердевает.

А когда активизируется противоположная функция — функция вытеснения — шейка матки открывается, и все дно матки продвигается как можно ближе к ее шейке, выталкивая плод наружу. А вместе с ним и смежные с ним части, как бы бока всего органа, сжимают и проталкивают плод наружу целиком, способствуя этому процессу. И у многих женщин, у которых эта функция проявляется чрезмерно, сильные спазмы приводят к выпадению матки. Что-то подобное бывает порою при упорной борьбе: часто, стараясь одолеть соперника и бросить его на землю, мы сами валимся вместе с ним. Ведь так и матка порой выпадает, выталкивая плод, в особенности тогда, когда связки, соединяющие матку с позвоночником, по природе слабые.

О мудрости природы говорит также удивительная особенность: пока плод жив, шейка матки очень плотно закрыта, если же случится замирание плода, шейка немедленно открывается настолько, насколько это необходимо, чтобы плод мог выйти наружу. Причем повивальные бабки не сразу поднимают родильниц и сажают их на кресло, но прежде пальпируют понемногу раскрывающуюся шейку матки и сначала говорят, что она открылась достаточно, чтобы мог пройти маленький палец, затем большой и так далее, констатируя время от времени, насколько увеличился проход, в ответ на наши вопросы. И когда шейка матки раскрывается достаточно для того, чтобы прошел плод, они поднимают родильниц, сажают их и велят как следует тужиться, чтобы вытолкнуть ребенка. Эти дополнительные усилия, которые прилагают сами беременные, связаны уже не с работой матки, но с работой мышц эпигастрия, которые также способствуют опорожнению кишечника и мочеиспусканию.

4. Таким образом, на примере матки ясно проявляются эти две функции, а на примере желудка они дают о себе знать следующим образом. Во-первых, при бурлении в животе: среди врачей считается, что это признак болезни желудка, и не без основания. Ведь порою живот не крутит, даже тогда, когда туда поступает совсем немного пищи, так как желудок полностью охватывает и сжимает ее. А иногда, когда желудок полон, он бурлит, точно пустой. Ведь когда желудок здоров и правильно применяет функцию, которая позволяет обволакивать пищу, он полностью охватывает даже небольшое количество пищи, не оставляя никакого пустого пространства. А если желудок болен и не может обволакивать свое содержимое полностью, он формирует некоторое пустое пространство, позволяя своему жидкому содержимому бурлить, перетекая туда-сюда при изменении формы этих пустот.

Естественно, что те, у кого наблюдается подобная симптоматика, испытывают проблемы с пищеварением, ведь больной желудок не может как следует переваривать пищу. Очень долго у них остается ощущение тяжести в желудке, как будто пищеварение идет слишком медленно. И особенно удивительно, что у этих людей исключительно медленно перерабатывается в желудке не только пища, но и питье. Ведь причина вовсе не в том, как, пожалуй, можно было бы подумать, что из-за узости нижнего отверстия желудок пропускает только основательно измельченное содержимое. Ведь известно множество случаев, когда люди глотали большие фруктовые косточки, а один даже нечаянно проглотил золотое кольцо, которое он прятал во рту, кому-то случалось глотать монеты, а иному — другие твердые предметы, переварить которые невозможно, однако все они естественным образом легко избавились от инородных предметов, без каких-либо осложнений. Ведь если бы причиной непроходимости была узость желудочного отверстия, ни один из этих предметов через него бы не вышел. Достаточно вспомнить, что в желудке у этих людей надолго застревает не только пища, но и питье, чтобы отклонить аргумент об узости нижнего отверстия. Собственно говоря, если бы жидкое переваривалось быстрее, то у всех, кто съел похлебки или выпил молока либо ячменного отвара, жидкая пища мгновенно проходила бы по пищеварительной системе. А на деле все обстоит иначе, ведь у ослабленных болезнью именно эта пища и вызывает бурление, так как долго остается непереваренной и давит желудок, вызывая в нем ощущение тяжести. Напротив, у людей крепких не только не происходит ничего подобного, но даже большое количество хлеба и мяса быстро переваривается.

И не только потому, что желудок растягивается, ощущается тяжесть и содержимое с бурлением перетекает с места на места, можно заключить, что у людей с подобными симптомами непереваренная пища находится там слишком долго; еще одно тому подтверждение — рвота. Ведь случается, что иные извергают полностью все, что было съедено, и не через три-четыре часа, а посреди ночи, когда прошло уже порядочно времени с момента приема пищи.