Айн Рэнд

Отношения между супругами O’Коннор продолжали ухудшаться. Отношения же между Натаном и Барбарой вышли на новый уровень – в известной степени благодаря тому, что, по признанию самой Барбары, они приняли созданную Айн Рэнд теорию взаимоотношений мужчины и женщины:

«Мужчина всегда будет искать женщину, которая отражает его глубинное виденье самого себя… Мужчина, горделиво уверенный в собственной значимости, будет желать самый возвышенный тип женщины, который он может найти, женщину, которой он восхищается; сильную личность, которую будет сложно завоевать, – по той причине, что только обладание героиней даст ему ощущение достижения…»

Барбара, чувствовавшая себя менее одаренной, чем Натан, старалась стимулировать свой интеллектуальный рост, чтобы соответствовать любимому.

В 1950 году можно было видеть Айн и Натана гуляющими по саду и держащимися за руки. Однако дальше их отношения пока не заходили. Летом 1951 года Натан и Барбара в последний раз посетили ранчо O’Конноров – они решили посетить своих родных в Канаде, а потом поехать на учебу в Нью-Йорк: Барбара поступила на учебу в тамошний университет на факультет философии, а Натан собирался там же продолжать изучать психологию.

Наблюдавшая за их отъездом Айн не могла сдержать слёз. Сама она объясняла свою печаль привязанностью к молодой паре, хотя, по-видимому, проблема была в ее усиливавшемся чувстве к Натану. Расставаясь, они пообещали, что будут периодически видеться. Кроме того, писательница сама собиралась после завершения «Атланта…» перебраться в Нью-Йорк, но произойти это должно было, по ее мнению, не ранее чем через два года.

Однако разлука оказалась значительно короче. В октябре 1951 года Айн позвонила Натану и Барбаре в Нью-Йорк и радостно сообщила, что через три недели они с Фрэнком приедут: завершив одну из глав книги, она почувствовала, что больше не может оставаться в Калифорнии, в тот же день обсудила этот вопрос с мужем, и супруги решили поселиться в Нью-Йорке. Айн утверждала, что это было их обоюдное решение. Однако нет никаких сомнений, что Фрэнку вряд ли хотелось оставлять столь любимые им дом, сад и ранчо. Несомненно также, что для Айн основным стимулом для стремительного переезда было желание видеться с Натаном.

Так Айн и Фрэнк, проведя около восьми лет в Калифорнии, вновь оказались в Нью-Йорке. На этот раз они поселились в доме 36 в восточной части 36-й улицы, в районе Мюррей Хилл в Манхэттене, недалеко от знаменитого небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. После переезда O’Конноры стали видеться со своими молодыми друзьями еще чаще, иногда четыре-пять раз в неделю. Фрэнк неожиданно стал флористом: оформлял и продавал букеты, украшал цветочными композициями лобби в гостиницах и офисах в центре Нью-Йорка. Айн крайне редко покидала квартиру, сосредоточившись на работе над романом. Не желая нанимать прислугу, она обычно готовила еду сама, проведя перед этим много часов за письменным столом. По этой причине они с Фрэнком иногда ужинали после полуночи, что, конечно, было не слишком полезно для здоровья.

Айн стала разочаровываться в консервативном политическом движении. Как уже говорилось, она была активной сторонницей доктрины laissez-faire, согласно которой экономика представляет собой саморегулирующуюся систему, не нуждающуюся в поддержке государственных структур. Айн Рэнд утверждала, что основным достоинством laissez-faire является практичность. Тем не менее, по ее наблюдениям, большинство американских консерваторов в случае столкновения экономики с моралью делали выбор в пользу последней. Для нее же это было неприемлемо. В результате она стала называть себя не «консерватором», а «радикалом от капитализма». Вскоре она разочаруется и в американских либералах. Впрочем, это было неудивительно – носителем истины в конечной инстанции она всегда считала только себя.

Вскоре под влиянием Айн Рэнд Натан Блюменталь решил изменить имя. «Почему я должен придерживаться чужого выбора имени?» – писал он. Он стал Натаниэлем Брэнденом. Нельзя не заметить, что при этом он, подобно своей наставнице, сохранил прежние инициалы. Много лет спустя он заявил, что избрал новую фамилию совершенно случайно. Тем не менее нетрудно заметить, что она включала в себя слово «Рэнд». Более того, журналист Кристофер Хитченс сообщил, что сам Натаниэль однажды признался ему, что «Брэнден» – это анаграмма «Бен-Рэнд», что на иврите означает «сын Рэнд». Однако сам Брэнден отрицал это, упирая на то, что он совершенно не знает иврита[378]. Кстати, сама Айн Рэнд продолжала называть его Натаном.

В январе 1953 года Натаниэль и Барбара поженились. Барбара стала миссис Брэнден (интересно, что от этой фамилии она не отказалась даже после развода). Свидетелями на свадьбе были Фрэнк и Айн. Какие чувства испытывала писательница, глядя на новобрачных? Понимала ли она, что скоро разрушит их счастье? Или, может быть, в тот момент она всерьез полагала, что ее увлечение Натаниэлем не выйдет за пределы дружеского общения?

Натаниэль и Барбара продолжали приводить к Айн Рэнд своих молодых знакомых, разделявших их увлечение романом «Источник». В течение нескольких последующих лет они участвовали в дискуссиях, происходивших в квартире Айн и Фрэнка по субботам. Постепенно эти молодые люди стали апологетами идей Айн Рэнд. Писательница, чувствовавшая себя комфортно в качестве новоявленного гуру, называла их «классом 43-го года» (именно тогда был впервые опубликован «Источник»). Сами они стали называть себя «Коллектив» – отчасти потому, что этот термин был полной противоположностью их индивидуалистским интересам. Несмотря на то что главным «спикером» на их встречах была обычно сама писательница, вечера никогда не превращались в некое подобие семинара или лекции. В какой-то момент Айн разрешила им прочесть незавершенную рукопись «Атланта…». Из членов «Коллектива», пожалуй, следует выделить упоминавшихся выше Алана Гринспена и Леонарда Пейкоффа: первый из них после смерти Айн Рэнд станет одним из самых влиятельных людей Америки, а второй – ее наследником. Сколь бы усталой ни была писательница, она никогда не отменяла субботних встреч, наслаждаясь ими так же, как и ее молодые гости.

Осенью 1954 года О’Конноры впервые за 25 лет совместной жизни отважились на путешествие за пределы страны. Натаниэль с сестрой Элейн и Барбарой собрался посетить родителей в Торонто. Айн и Фрэнк решили присоединиться к ним – несмотря на то, что Айн всегда побаивалась путешествовать, в особенности за пределы страны. Она настояла, чтобы они ехали на машине, так как боялась летать.

Поездка удалась. Айн наслаждалась возможностью впервые за несколько месяцев отдохнуть от работы. На обратном пути Фрэнк управлял автомобилем, Айн и Натаниэль сидели возле него, а Барбара и Элейн – сзади. Барбара заметила, что между ее мужем и Айн что-то происходит. Его рука обвивала ее плечи, ее рука была в его руке, их головы соприкасались. Смеясь и переговариваясь друг с другом, они отделяли себя от остальной компании. Временами они обменивались многозначительными взглядами и не могли оторвать друг от друга глаз. Для Барбары поездка тянулась невыносимо долго, дорога вилась и вилась…

Они решили заночевать в отеле. Едва войдя в гостиничный номер, Барбара закричала:

– Она любит тебя! А ты любишь ее!

Тот с ужасом посмотрел на жену:

– О чем ты говоришь?

Барбара обрушила на мужа обвинения в измене, но он утверждал, что всё это выдумки и их отношения с писательницей по-прежнему не выходят за рамки дружбы. Быть может, он и впрямь тогда не отдавал себе отчета, что Рубикон был перейден. В ту ночь, измученные взаимными обвинениями, Барбара и Натаниэль почти не спали.

На следующий день в машине, едущей в сторону Нью-Йорка, царила тишина, нарушаемая лишь веселым щебетанием Элейн, ничего не знавшей о вчерашнем происшествии.

На следующий день после возвращения Айн позвонила Натаниэлю и сообщила, что хочет о чем-то серьезно поговорить. На пороге ее квартиры он был встречен вопросом: «Ты понимаешь, что произошло между нами два дня назад?» Понимал ли это Натаниэль? Он видел перед собой своего кумира, которого он обожествлял с четырнадцати лет… И вот теперь она внезапно стала так близка ему. Зачарованный Натаниэль ответил, что любит ее.

Что могло произойти дальше? Айн могла тайно встречаться с Натаниэлем, оставаясь женой Фрэнка, или развестись с мужем и связать свою жизнь с мужчиной, который был на 25 лет моложе ее. Или они могли прийти к выводу, что их любовь слишком неожиданна и нерациональна, и перестать видеться. Но Айн решила пойти на действия, на которые вряд ли решился бы кто-либо другой.

Через несколько дней она позвонила Барбаре и попросила ее прийти. В гостиной Барбара увидела бледного Фрэнка и взявшихся за руки Айн и Натаниэля. Потрясенная, она едва понимала, что говорит ей хозяйка дома. Та пыталась объяснить случившееся с точки зрения своей теории любви и сексуальных отношений:

«Исходя из общей логики того, кто мы, исходя из общей логики того, что такое любовь и секс, – мы должны были полюбить друг друга… Однако в нашем чувстве нет ничего такого, что могло бы навредить или угрожать кому-либо из вас… Нет ничего такого, что изменит мою любовь к моему мужу или любовь Натана к его жене… Мы не предлагаем вам разрешить нам предаться любовной связи… Мы решили, что нам надо проводить друг с другом наедине один день в неделю, посвящая его самим себе… Это всё…»

Фрэнк и Барбара с облегчением переглянулись: речь шла не об интимных отношениях, а об интеллектуальном общении наедине! Они дали согласие на такое развитие отношений между Айн и Натаниэлем. Так началась эта драма, которая будет продолжаться до 1968 года и вовлечет в свою орбиту множество человеческих судеб.

Через несколько недель (по другим сведениям, через пять месяцев, в январе 1955 года) Айн и Натаниэль заявили Фрэнку и Барбаре, что хотят вступить в сексуальные отношения друг с другом. Пока они еще не нарушили четырехсторонний договор, но хотели бы получить согласие Фрэнка и Барбары, без которого эта связь недопустима. Обсуждение велось в течение нескольких недель. Поначалу Фрэнк и Барбара были решительно против, однако Айн снова начала убеждать их с позиций логики:

«Это правильно и рационально, что Натан и я чувствуем по отношению друг к другу то, что мы чувствуем. Но так же правильно и рационально то, что наша сексуальная связь может длиться только несколько лет».

По словам Натаниэля, инициатором перехода их связи в иное качество был именно он. Однако стоит вспомнить, что Айн Рэнд, по-видимому, изначально считала подобные отношения правильными. Ведь именно так ведут себя почти все героини ее произведений: встречаются одновременно с двумя мужчинами, испытывая к обоим одинаковые чувства, более того, считают это совершенно нормальным и не страдают угрызениями совести. Так, в романе «Мы живые» Кира Аргунова состоит в отношениях с Лео Коваленским и чекистом Андреем Тагановым; Джоан Хардинг, героиня пьесы «Красная пешка», любит одновременно и осужденного Михаила Волконцева, и коммуниста Кареева; Дэгни Таггарт из «Атланта…» очень быстро забывает про Хэнка Риардена и влюбляется в Джона Голта; даже Доминик Франкон из «Источника», любя Говарда Рорка, выходит замуж за Питера Китинга, а потом за Гейла Винанда (здесь, правда, ситуация несколько иная, поскольку любит она лишь Рорка). Известно, что, когда Айн Рэнд спрашивали, можно ли быть влюбленным сразу в нескольких человек, она говорила, что это может быть позволено «гигантам духа» (она явно имела в виду себя и Натаниэля). Однажды она ответила, что можно «быть наполовину влюбленным в двух разных людей одновременно».

Так что, по ее логике, в любви одновременно к Натаниэлю и Фрэнку, пожалуй, не было ничего ненормального. Другое дело, что ни Барбаре, ни тем более Фрэнку подобное развитие отношений не казалось естественным. Однако после тщетных попыток повернуть события вспять они вынуждены были согласиться на этот странный эксперимент: продолжать жить прежними семьями, разрешив Айн и Натаниэлю встречаться раз в неделю без каких-либо ограничений и условий. Все четверо принесли клятву до конца своих дней никому не рассказывать об этой странной договоренности.

Всё это время Айн продолжала писать «Атланта…». В январе 1955 года она полагала, что сможет завершить роман за три-четыре месяца. На деле на это ушло два года. Значительную часть этого времени она потратила на заключительную речь Джона Голта, занявшую 60 страниц. В течение этих двух лет она все время находилась на грани эмоционального срыва, работая по много часов в день, порой доводя себя до полного физического и интеллектуального истощения. Ее творческий потенциал достиг зенита, но продолжительное интеллектуальное переутомление, по свидетельству Барбары Брэнден, сопровождалось приступами ярости, чрезмерной подозрительностью, самовосхвалением, пренебрежением к интересам и чувствам других. К этому еще добавлялись ее запутанные отношения с Фрэнком и Натаниэлем.

Фрэнк, на время свиданий жены с Натаниэлем уходивший в ближайший бар, всё чаще стал находить утешение в алкоголе. В более поздние годы, после окончания романа Айн с Натаниэлем, его пагубная страсть стала одной из главных причин разлада в семье. Натаниэль также далеко не всегда возвращался после свиданий в веселом настроении. По словам Барбары, Айн зачастую была зла на него, и их встречи были полны взаимных упреков. Несмотря на то, что в результате в той или иной степени страдали все четверо, роман между Айн и Натаниэлем продолжался.

Главным утешением писательницы были встречи с «Коллективом», который притягивал к себе новых людей. В придачу к «основному» составу появился круг более юных поклонников, названный с подачи Айн Рэнд «младшим Коллективом».

Тем не менее к 1956–1957 годам, когда Айн Рэнд уже почти закончила «Атланта…», ситуация, казалось, начала несколько поправляться. Во-первых, все четверо участников договора стали воспринимать отношения Айн и Натаниэля как естественную часть жизни. Во-вторых, когда работа над романом близилась к концу, Айн наконец-то научилась расслабляться и радоваться жизни, вновь стала выглядеть как влюбленная и любимая женщина: жесткие складки в уголках рта расправились, черты лица смягчились. Натаниэль продолжал работать и учиться в университете, а Барбара, получив степень магистра философии, начала работать в издательстве. А Фрэнк открыл в себе талант художника.

Это открытие он сделал для себя совершенно неожиданно. Во время одной из посиделок у О’Конноров Джоан Митчелл (Блюменталь) стала утверждать, что любой человек способен научиться рисовать, и, более того, вызвалась доказать это, дав несколько уроков рисования участникам «Коллектива». Некоторые, в том числе Фрэнк, согласились принять участие в этом эксперименте. После нескольких занятий с Джоан стало очевидно, что лишь у Фрэнка действительно есть художественные способности. Еще через какое-то время он стал посвящать всего себя рисованию и живописи, работая карандашом, пастелью и масляными красками. Он даже поступил на специальные курсы Лиги студентов-художников Нью-Йорка. Несомненно, это новое занятие отвлекало его от размышлений о проблемах личной жизни.

Айн стала искать издателя для своей книги. По контракту она должна была передать рукопись романа «Атлант расправил плечи» в издательство «Боббс – Меррилл компани», ранее опубликовавшее «Источник». Однако сама писательница не слишком хотела этого, помня, как неохотно там приняли «Источник» и как долго отказывались верить в его коммерческий успех. К ее несказанной радости, рецензенты издательства сочли, что «Атлант…» слишком объемен и требует сокращения. Айн, как и следовало ожидать, наотрез отказалась что-либо сокращать. В свою очередь, представители «Боббс – Меррилл» отказались печатать роман без редакторской правки.

Айн была только рада: теперь она спокойно могла предложить «Атланта…» какому-нибудь более известному и достойному издательству. В издательских кругах еще была жива память об ошеломляющем успехе «Источника». Когда прошел слух, что знаменитая писательница ищет издателя для своей новой книги, ее литературного агента Алана Коллинза стали осаждать представители различных агентств, мечтающих заполучить роман. В результате Айн и ее агент остановили свой выбор на четырех издательствах: «МакГроу-Хилл», «Кнопф», «Вайкинг пресс» и «Рэндом Хаус». По предложению Беннетта Серфа из «Рэндом Хаус» Айн пошла на своеобразный эксперимент: провела встречу с представителями всех четырех издательств, чтобы решить, кто из них ей понравится больше. В результате самое благоприятное впечатление произвели на нее сотрудники «Рэндом Хаус» – с ним и был подписан контракт.

Теперь, на волне популярности, настал черед писательницы диктовать свои условия. Она потребовала 50 тысяч долларов аванса, 15 процентов от продаж, тираж в 75–100 тысяч экземпляров и рекламный бюджет – и получила всё это без каких-либо дополнительных переговоров.

Оставалось только отредактировать роман. Но это было практически невозможно: Айн отвергала все предложения сократить речь Джона Голта или внести какие-либо другие изменения, за исключением самых банальных технических поправок. Была ли она права в своем упорстве? Сложно дать однозначный ответ. С одной стороны, нет никаких сомнений, что отдельные сокращения и стилистическая правка могли бы сделать роман более удобоваримым для читателя. (Большинство российских читателей, чьи отзывы мы нашли в Интернете, к примеру, считают, что третья часть книги неоправданно затянута, равно как и финальная речь героя.) С другой стороны, роман стал мировым бестселлером именно в том виде, в каком был напечатан, а значит, читатели приняли и поняли его именно в той форме, на которой настаивала Айн Рэнд.

Первый редактор романа, Хирам Хайдн, сдался довольно быстро и переложил сизифов труд на плечи Берты Крантц. Позднее та признавалась, что редактирование «Атланта…» было самым сложным заданием за всю ее редакторскую карьеру: Айн решительно сопротивлялась любым изменениям и поправкам, включая расстановку знаков препинания. Однако в конце концов они нашли общий язык и даже подружились.

Писательница была весьма польщена, когда Беннетт Серф попросил ее рассказать о книге на встрече с реализаторами продукции издательства. Один из присутствующих попросил писательницу кратко – «стоя на одной ноге»[379] – рассказать о ее философии, на что та, ни на секунду не задумавшись, подогнула одну ногу и ответила: «В метафизике – объективная реальность; в эпистемологии – разум; в этике – индивидуализм (употребленное ею слово «self-interest» можно перевести также как «эгоизм» и даже «своекорыстие». – Л. Н., М. К.), в политике – капитализм».

За несколько дней до выхода романа «Коллектив» решил сделать автору подарок – организовать вечеринку в честь этого эпохального события. Гости собрались в специально снятом в отеле зале, куда Фрэнк привел ни о чем не подозревавшую Айн. При появлении писательницы собравшиеся закричали: «Сюрприз!» – и побежали поздравлять ее. К их изумлению, она была неприятно удивлена и резко заявила: «Я не одобряю сюрпризов!» Практически весь вечер она была холодна и замкнута и только под конец немного оттаяла. Айн, с ее логическим умом, была принципиально против чего-то неожиданного.

Десятого октября книга с посвящением Фрэнку О’Коннору и Натаниэлю Брэндену вышла в свет. Обложку украшала картина Фрэнка.

Реакция основной массы критиков на новый роман Айн Рэнд была еще более негативная, чем на ее предыдущие произведения: писательницу обвиняли во всех смертных грехах, а больше всего – в эгоцентризме и нежелании думать о ближних. Однако были и немногочисленные положительные оценки.

В рамках рекламной кампании Айн в первый раз пригласили на телевидение – на нью-йоркское шоу Майка Уоллеса «Ночной ритм». Несмотря на то что ведущий не разделял взглядов писательницы, она, по его признанию, очаровала своей харизмой всех его сотрудников. Лейтмотивом телефонных звонков и писем, шквалом обрушившихся на редакцию сразу после окончания передачи, было: «Ваша книга изменила мою жизнь».

Ошеломляющий успех «Атланта…» был во многом предопределен тем, что Айн Рэнд к моменту его выхода в свет уже была знаменитостью. Кроме того, на сей раз была организована тщательно продуманная рекламная кампания. По этим причинам роман появился в списке бестселлеров уже спустя три дня после публикации. К декабрю 1957 года он поднялся на третье место и держался в списке 22 недели. Общий тираж романа подсчитать невозможно; скажем лишь, что он переведен практически на все языки мира и пользуется неизменной популярностью и по сей день. В России «Атланта…» и другие произведения писательницы можно найти на полках даже самых захолустных книжных магазинов.

Последний роман

Парадоксально, но «Атлант расправил плечи» стал последним романом Айн Рэнд, находившейся на пике творческого успеха. Она написала еще множество философско-публицистических трудов, но не создала больше ни одного завершенного художественного произведения.

Отметим важную деталь: во время работы над «Атлантом…» ей изрядно помогал Фрэнк – не только своим безграничным терпением, с которым он выносил тяжелый характер жены, ее истерики и затянувшийся роман с Натаниэлем, но и советами. Сначала роман назывался «Забастовка»; потом Айн переименовала его в аристотелевской манере в «Первичный двигатель» и лишь по предложению Фрэнка перенесла название одной из глав – «Атлант расправил плечи» – на всю книгу. Кроме того, именно Фрэнк является автором одной из ключевых фраз романа, произнесенной одним из центральных персонажей, Франсиско Д’Анконией, после того, как он взорвал свои рудники: «Брат, ты просил меня об этом!» Отметим, кстати, что само имя Франсиско Д’Анкония явно перекликается с полным именем Фрэнка – Фрэнсис О’Коннор.

Один из эпизодов занимательно связывает первый роман Айн Рэнд «Мы живые» с ее последним романом «Атлант расправил плечи». Как мы помним, Кира Аргунова, альтер эго автора, школьницей «карабкалась на пьедесталы статуй в парках, чтобы поцеловать холодные губы греческих богов», среди которых могла быть и статуя титана Атланта (Атласа), держащего на плечах небесный свод.

Знаменателен диалог между персонажами «Атланта…»:

«– Мистер Риарден, – голос Франсиско звучал спокойно и серьезно. – Скажите, если бы вы увидели Атланта, гиганта, удерживающего на своих плечах мир, если бы увидели, что по его напряженной груди струится кровь, колени подгибаются, руки дрожат, из последних сил тщась удержать этот мир в небесах, и чем больше его усилие, тем тяжелее мир давит на его плечи, что бы вы велели ему сделать?

– Я… не знаю. Что он может поделать? А ты бы ему что сказал?

– Расправь плечи».

По-английски роман называется «Atlas Shrugged». Классический словарь Уэбстера толкует глагол «to shrug» как «поднимать или втягивать плечи, особенно для выражения отчужденности, безразличия или неуверенности». Следовательно, название романа Айн Рэнд можно трактовать таким образом, что Атлант не героически расправляет плечи, а отстраненно и безразлично пожимает ими, сбрасывая с себя тяжесть надоевшего ему мира. Тем не менее, учитывая, что у русскоязычного читателя уже сложилось представление именно о «расправленных» плечах Атланта, мы не будем исправлять эту ошибку.

Для автора Атлант олицетворял титана, не смирившегося с наказанием за свою борьбу против олимпийских богов. Айн Рэнд в трехтомном романе раскрутила колоссальную метафору и возвеличила борца.

(Надо отметить, что образ «распрямившегося», освободившегося от непомерной ноши титана использован задолго до Айн Рэнд Евгением Замятиным в романе «Мы», один из героев которого говорит: «Разве не казалось бы вам, что вы – гигант, Атлас – и если распрямиться, то непременно стукнетесь головой о стеклянный потолок?» Многие критики считают, что и стилистика, и концептуальные мысли «Атланта…», как и «Гимна», «Источника» и «Мы живые», безусловно, навеяны опытом жизни автора в Советской России[380].

А вот другое интересное предположение. Насколько нам известно, до сих пор никто не пытался сравнить «Атланта…» и знаменитое эссе французского философа Альбера Камю «Миф о Сизифе», опубликованное в 1942 году, почти в то же время, когда Айн Рэнд начала работу над своим главным романом. На наш взгляд, параллель между двумя этими работами прямо-таки бросается в глаза: Сизиф и Атлант – два героя греческой мифологии. Однако насколько разные решения, по сути, одной экзистенциальной проблемы предлагают авторы: если Атлант у Рэнд безразлично пожимает плечами, не желая нести на себе тяготы мира, то «Сизиф» у Камю вытирает со лба пот и вновь катит в гору свой непосильный груз, не обращая внимания на абсурдность ситуации. По нашему мнению, «Атлант…» вполне мог быть написан в качестве эгоистического ответа на работу Камю, как известно, придерживавшегося умеренных социалистических взглядов.

Приступив через год после издания «Источника» к осмыслению новой задачи, Айн Рэнд в своем дневнике отметила:

«Я собираюсь показать, как отчаянно мир нуждается в главных движущих силах и как злобно он ведет себя по отношению к ним».

Она проиллюстрировала эту мысль убедительным сравнением: так тело, умирающее от анемии, относится к сердцу. Основой романа является придуманный Айн Рэнд фантастический случай, парадоксальный сюжетный ход: промышленники, конструкторы, бизнесмены – люди свободного рынка – объявили забастовку, отказались участвовать в общественном производстве, потому что им мешают бездарные государственные чиновники. Эта новизна фабулы дала возможность автору показать и жизнь индивида, и функционирование общества и придала занимательность сюжету.

Такое содержание определило жанровое своеобразие последнего романа Айн Рэнд: в нем соединены фантастика и реализм откровенно социального содержания. Это роман-антиутопия, рисующий выразительные картины будущего капиталистической Америки. Рай Айн Рэнд поместила в горах Колорадо, в «Ущелье Голта». Так что здесь, в отличие от «Гимна», антиутопия сочетается с живыми чертами пространства и действиями персонажей.

Александр Эткинд считает, что изобретенный писательницей жанр – это «сочетание философского романа с эротической авантюрой»[381]. Есть еще определение «Атланта…» как книги вне литературных категорий. Огромный, тысячестраничный текст выстроен в железной логике раскручивания концептуальной идеи и любимой писательницей антитезы индивидуализм – коллективизм, такой характерной для художественного мышления Айн Рэнд. В первой части романа читатели знакомятся с главными героями; вторая часть посвящена историям персонажей, а также интриге, связанной с поисками автора уникального изобретения; третья часть демонстрирует победу «атлантов» над государственными чиновниками, приведшими страну к краху. Противостояние сторон проиллюстрировано, к примеру, так: в знак протеста против действий чиновников хозяин нефтяных скважин Уайэтт поджег их, и потребовалось более трех месяцев, чтобы потушить пожар. Газетчики назвали день поджога «памятным днем для маленького человека». Айн Рэнд делает факел Уайэтта сквозным образом огромного текста, символом пылающей Америки.

Положительные герои произведения – конечно, «забастовщики», талантливые люди, творцы нового мира, «гении». Главная задача автора в «Атланте…» – представить «идеального человека – последовательного, полностью интегрированного в мир, совершенного». Она заявлена писательницей на первой же странице интригующим вопросом: «Кто такой Джон Голт?» – ответ на который дается только в самом конце книги, удивительным образом связывая главных героев с этим таинственным персонажем. В дневниковой записи Айн Рэнд наметила такие связи: для главной героини, наследницы железнодорожного магната Дагни Таггерт Джон Голт – идеал, в котором соединились гений и возлюбленный; для промышленника Хэнка Риардена – друг; а для Франсиско Д’Анконии – аристократ. Человек, олицетворяющий собой вызов. Кто-то видит в Голте якорь, «который дает ощущение почвы и корней», а кто-то – источник вдохновения, идеального слушателя и даже реальное воплощение абстрактных размышлений философа. Для противников он – вечная угроза, источник внутреннего конфликта, упрек и напоминание. Для автора же он – идеальный герой.

Джон Голт, ставший великим ученым и изобретателем, – человек из глуши, не имевший ни денег, ни родных, ни связей. Сын механика с заправочной станции, он в 12 лет покинул дом, чтобы добиться в жизни успеха. В 16 лет он обрел таких же талантливых друзей: Франсиско Д’Анконию – самого богатого наследника на свете, который станет великим промышленником, и Рагнара Даннескьолда, будущего великого философа. Они с первого взгляда признали друг в друге единомышленников.

Будучи студентами, эти трое специализировались по физике и философии. Именно профессор философии Хью Экстон стал духовным отцом молодых гениев. Он осознавал, что эти студенты обречены «быть принесенными в жертву», поскольку мир катится в бездну, подталкиваемый людьми, которые считают, что потребность выше способности, а жалость выше справедливости.

Зато другой преподаватель, физик Роберт Стэдлер, был разочарован этой троицей. Они, по его убеждению, могли когда-нибудь изменить мир. Поскольку «земля по природе своей – царство зла и у добра нет ни малейшего шанса одержать над ним победу», человек такой интеллектуальной мощи, как Голт, мог стать только неквалифицированным рабочим, «удивительный созидатель богатства» Д’Анкония – прожигателем жизни, а «светоч просвещения» Даннескьолд – воплощением насилия. Стэдлера огорчало, что у них, согласно немецкой пословице, есть возможность выбирать, но нет возможности избежать выбора.

Они его и не избежали – возглавили бунт против государства.

Попутно отметим: у Айн Рэнд идеальный герой – всегда выходец из низов, сделавший сам себя: большевик Андрей Таганов из романа «Мы живые», изобретатель-самоучка Равенство 7-2521 из повести «Гимн», Говард Рорк из «Источника», Джон Голт из ее последнего романа.

Но в замысловатой композиции романа «Атлант расправил плечи» замечательная троица до поры до времени находится в тени главных героев – наследницы железнодорожного промышленника Дагни Таггерт и создателя уникального металла Хэнка Риардена.

Дагни любит железную дорогу, как в школе обожала математику. Глядя на машины, она всегда ощущает уверенность и радость. У нее «есть сила выстоять против всех. Сила не признавать ничьей воли, кроме своей собственной». Дагни, продолжая дело своего предка Нэта Таггерта, осознаёт ответственность за дело семьи, поэтому держится до последнего, не примыкает к забастовщикам. Любовь к своему делу, несвобода от обязанностей перед людьми не позволили Дагни остаться в долине Голта, которая «не государство, не община, а добровольное объединение людей, не связанных ничем, кроме личных интересов каждого», и готовых принять ее в свое забастовочное братство.

Хэнк Риарден тоже не присоединился к бунту интеллектуалов. Он предстает перед читателем в характерном стиле Айн Рэнд: стройный, превосходящий окружающих ростом. «В молодости он казался старым, а сейчас, в свои сорок пять, молодым». Хэнк изобрел новый металл – «самое важное из всего происходящего сегодня в мире», по мнению Дагни. Она называет Хэнка «человеком Земли»: «…он – человек, которому принадлежит Земля, который на Земле – дома». Риарден презирает не роскошь, а тех, кто ею наслаждается. Близость этих ярких персонажей автор преподносит как тождество их достижений, а их любовь – как торжество их воли к жизни.

Совсем иначе автор описывает поведение и психологию антигероев – к примеру, инфантильного Эдди Уиллерса, с детства влюбленного в Дагни, внимающего ей с восхищением и удивлением. Эдди хотел бы заниматься чем-нибудь «правильным», «совершить что-нибудь великое»: победить в сражении, спасти людей из огня или подняться на вершину горы. Почему? Потому что в прошлое воскресенье священник говорил, что всегда надо искать в себе лучшее. Теплого, человечного Эдди, описанного в романе с язвительной иронией, очень жалко. А это не героично.

Еще один антигерой – Джеймс Таггерт, брат Дагни. Свои взгляды на жизнь Джеймс формулирует так: «Признаком добродетели является отсутствие счастья. Если человек несчастен, несчастен реально, по-настоящему, это означает, что он принадлежит к числу высших созданий, обитающих среди людей». Эгоистичная жажда личной выгоды отошла в прошлое, считает Джеймс. Сегодня все знают, в любом деловом предприятии всегда следует отдавать предпочтение интересам общества в целом. Джеймс критикует сестру за то, что она «расходует свою жизнь на сооружение железнодорожных путей и мостов не ради высшего идеала, но только потому, что ей нравится строить». Как видим, он – антипод положительных героев Айн Рэнд.

Писательница рисует целую галерею третьестепенных персонажей. Вот в поезде «Комета» беседуют разные люди. В их уста писательница вкладывает почти афористичные высказывания о личности, разуме, коллективизме, частной собственности. Так, профессор социологии верит, что всё на свете – результат коллективных достижений. Журналист руководствуется чувством, ставит эмоции выше знаний. Учительница превращает беззащитных детишек в жалких трусов, полагая, что им не надо внушать мысли о значимости их личности. Профессор экономики оправдывает ликвидацию частной собственности и считает, что в промышленном производстве разум не имеет значения. Адвокат формулирует свое кредо: приспособиться к любой политической системе.

Контраст, четкое разделение по принципу «черное и белое» – важнейший прием Айн Рэнд при формировании системы персонажей. Очевидно, для облегчения восприятия огромного произведения антитеза конструируется самым простым способом – с помощью самоидентификации действующих лиц.

В писательском почерке Айн Рэнд невозможно не увидеть удивительную логику и оригинальность ее творческого мышления, разрушение стереотипов. Еще будучи начинающей писательницей, она, подражая О. Генри, придумывала для своих маленьких рассказов парадоксальные ситуации, неожиданные концовки.

Этот стиль Айн Рэнд ярко демонстрирует история Рагнара Даннескьолда, этакого Робин Гуда наоборот: он захватывает государственные суда, доставляющие сталь из Америки в некую Народную Республику Германию; организовывает пиратскую добычу угля в брошенных шахтах, сплачивает людей из голодающего поселка.

Даннескьолд – молодой человек, с хриплым голосом и темными злыми глазами, обладающий в представлении Айн Рэнд «красотой физического совершенства»: «…твердые, гордые черты, презрительный изгиб губ, как у скульптурного изображения викинга». Рагнар – парадоксальный пират: он ни разу не завладел частной собственностью, грабит бедных и отдает деньги богатым. Он – противоположность герою средневековых английских баллад Робин Гуду, получившему от автора нелестную характеристику: «…первый человек, обретший ореол добродетели, занимаясь благотворительностью с помощью богатства, которое ему не принадлежало… Он стал символом идеи, провозгласившей, что нужда, а не достижение – источник прав, что мы должны не производить, а хотеть, и что заработанное нам не принадлежит, а принадлежит незаслуженное». Даннескьольд считает талант единственной ценностью и утверждает, что в «народных республиках Европы» (видимо, писательница имела в виду страны социалистического блока) «люди… живут на милостыню от их собственных грабителей». Меткая и едкая характеристика, достойная Оруэлла! Так Айн Рэнд смело переворачивает традиционный взгляд на привычные вещи и создает новую модель взаимоотношений человека с собственностью.

Проблематика текстов Айн Рэнд заставляет задуматься о ее художественном методе, о природе ее беллетристического дара. Леонард Пейкофф, ученик и наследник Рэнд, свидетельствует, что еще при ее жизни читатели часто задавались вопросами: кто она – философ или писательница? в чем ее философия?

Человек, декларировала Айн Рэнд, – существо героическое. Для него моральная цель жизни – собственное счастье, творчество – самая благородная деятельность, а разум – единственный абсолют. Поэтому идея написания философской книги была для нее скучна. Писательнице было важно воплотить новое знание о совершенном человеке в форме художественного произведения. Поэтому Рэнд «одевает» свою концептуальную идею в необходимый ей для аргументации художественный материал. Таков ее творческий метод. Таким образом, книги Рэнд-беллетриста являлись наглядными пособиями, иллюстрирующими философию Рэнд-мыслителя. Такое своеобразие мышления и способа самореализации, считала сама писательница, сближает ее с идеальным героем Джоном Голтом, философом и изобретателем, мыслителем и человеком действия в одном лице. Таким образом, последний роман Айн Рэнд писала в определенном смысле о себе. Впрочем, практически в каждом ее художественном произведении есть персонажи с ее чертами.

Поражает способность Айн Рэнд предвидеть последствия разложения капиталистического государства. Некоторые исследователи считают, что в рассказе о забастовке предпринимателей писательница спародировала управленческую деятельность президента Рузвельта[382]. Но есть тут и безусловная параллель с Советским Союзом. Основа ее предвидения – глубокое понимание законов социума, а также сублимация болезненного опыта коллективизма, пережитого в Советской России.

В романе «Атлант расправил плечи» правительство, видя, что самые талантливые бизнесмены один за другим уходят с арены предпринимательства, решило ввести нормирование продажи топлива, чтобы защитить важнейшие предприятия. Был принят специальный Закон справедливой доли, однако никто не знал, как его понимать. Общество должно было действовать из соображений целесообразности. Скоро нормы угля стало хватать на отопление домов всего в течение трех часов в день. Не было ни дров для печей, ни металла, чтобы эти печи изготовить, ни инструментов, чтобы установить новое оборудование в домах. Закрылись магазины электроприборов и автозаправочные станции, из магазинов исчез керосин. Работали лишь бакалейные лавки да питейные заведения. Только индустрия развлечений в ту зиму пережила подъем. (Бывшие жители СССР легко найдут сходство с экономической ситуацией после развала великой страны.)

Производители были связаны по рукам и ногам гордиевым узлом бесконечных директив и законов, ставших реальной угрозой их существованию, потому что не нарушить какой-то закон или директиву было невозможно. (Здесь писательнице аплодировали бы деловые люди и в СССР, и в постсоветской России.) Например, клиент мог не получить заказанный груз, так как он был перераспределен в пользу Бюро помощи зарубежным странам для Народной Республики Англии. Не пустовал и алтарь общественной пользы: Бюро помощи зарубежным странам продало в Народную Республику Германию то, что было предназначено для одной из железных дорог, где в любую минуту мог рухнуть мост. Вымерли целые города, заброшены шахты, так как никто не мог оплатить их эксплуатацию. На сомнительных распродажах можно было купить у подозрительных типов различные механизмы. Лучшие работники страны стали обмениваться услугами по бартеру, жить по закону джунглей, ловя случайную работу, обманывая и воруя. Эти картины разрушения страны Айн Рэнд не придумала – они взяты из истории покинутой ею родины.

Правительственная директива № 10-289 активно внедряется, создан Комитет укрепления духа, лидеры которого, пишет автор, не считают возможным позволить себе роскошь думать. Жители переведены на государственное пособие. Но в опустевших закромах страны нельзя срочно найти продовольствие, поэтому по приказу Совета Равноправия у фермеров одного из штатов конфисковано семенное зерно. Не напоминает ли это страшный опыт советской коллективизации?

Люди стали красть болты и гайки с железнодорожных шпал. Предприятия содержали штат грабителей. Появились постыдные понятия «разрешение на перевозку», «транспортная протекция». Вслед за этим откуда-то вынырнули необыкновенно мобильные люди, исповедующие новую веру; они заключали сделки с доведенными до отчаяния промышленниками, договаривались о покупке товаров по бросовым ценам – и набивали карманы деньгами. Появились «прогрессивные бизнесмены нашего динамичного века» – торговцы протекциями, которых народ окрестил «блатмейстерами». Каким образом Айн Рэнд с такой удивительной точностью смогла предвидеть события «лихих девяностых» в постсоветской России?

Каким сарказмом проникнуты строки, посвященные Эмме Чалмерс, предложившей проект «Соя», который покончит с национальным продовольственным кризисом, и рассказ о Комитете укрепления духа, истратившем пять миллионов долларов на представления труппы народной оперы, тогда как люди не имели сил дойти до оперного театра, и заплатившем семь миллионов психологу за проект «разрешения всемирного кризиса путем изучения природы братской любви»!

Не соблюдалось расписание поездов. Ни одна договоренность не могла быть выполнена из-за необъяснимых распоряжений «единственного арбитра в чрезвычайных обстоятельствах США» Каффи Мейгса, реформы которого направлены на отказ от рыночной экономики. «Случилось всё же признание непризнаваемого: объявлен всемирный кризис» – так язвительно Айн Рэнд завершает описание распада государства, где моральной основой для людей стали постулаты: бедные ничего не добьются, пока не истребят богатых; если отменим частную собственность, то получим самое справедливое распределение богатства.

И всё же роман наполнен оптимизмом, так что его уникальное воздействие на американского читателя не случайно. Подобное влияние испытывали первые читатели ранних романтических рассказов Максима Горького или позитивных футуристических картин Николая Чернышевского. Оптимизм «Атланта…» сформирован самым рецептом выздоровления тела, «умирающего от анемии». А основа рецепта – признание человека героического, творческого, свободного, воплощения высокой мечты писательницы об идеальном герое, целеустремленном, счастливом, с чистыми помыслами.

Но на что всё-таки рассчитывала Айн Рэнд, убеждая своего читателя «не совершать самопожертвования»? Возможно, она даже не задумывалась над тем, что ее книги когда-нибудь прочтут и ее соотечественники, на генетическом уровне несущие русскую культуру, веками сформированную на принципах коллективизма цивилизацию, которые никогда не смогут принять многие идеи писательницы. А отрицание Бога и религиозного чувства? Как могут верующие русские люди принять, что человек «никогда не должен пытаться сделать что-либо для, с помощью или посредством других»?

К роману есть масса других претензий.

Включенная в произведение семидесятистраничная речь Голта на суде – де-факто изложение созданной Айн Рэнд философии объективизма. Поэтому она писала эти, такие важные для нее самой, страницы целых два года и категорически отказывалась сокращать их, несмотря на уговоры редакторов и издателей. Конечно, вставка философского трактата в литературное произведение – не самый лучший художественный прием. Впрочем, этим же грешил и неоднократно упоминавшийся нами Владимир Набоков: в монументальный роман «Ада» он включил философский трактат Ван Вина о текстуре времени.

Моделирование художественного мира на основе философской проблемы, разрешаемой автором, – характерная черта творческого почерка Айн Рэнд. Такое содержание – как бы остов строения, но еще не здание. Вряд ли можно утверждать, что «Атлант расправил плечи» – это литературное произведение, имеющее, по выражению знаменитого литературоведа и культуролога Ю. М. Лотмана, «сложно построенный смысл». Поэтику романа, прямо скажем, не украшают избыточность и длинноты, а также одномерные романтические идеальные герои, в которых, безусловно, есть что-то голливудское, костюмированное. Впрочем, возможно, именно поэтому роман так нравится многим миллионам читателей в самых разных уголках планеты, воспитанных на кинопродукции Голливуда со всеми ее недостатками и достоинствами.

И всё же «Атлант расправил плечи» – новый шаг в творчестве писательницы, новая высота художественного обобщения философских идей – и последняя художественная книга Айн Рэнд, которой она отдала всю себя, до донышка.

Институт Натаниэля Брэндена

Как бы странно это ни звучало, но период после окончания работы над «Атлантом…» стал для писательницы сплошной черной полосой. Что делать дальше? Чем занять себя? Она чувствовала себя истощенной, исчерпанной, ненужной. Она полностью выразила себя как автор, создав идеальный роман, идеального героя, высказав все свои идеи. Недаром после публикации романа Айн Рэнд не смогла создать ни одного законченного художественного произведения, хотя и пробовала продолжить писательскую карьеру: в 1957 году она начала набрасывать роман «К Лорну Дитерлингу», а в 1959-м – роман или пьесу «Внутренняя история» («История для своих»)[383].

Фрэнк… Он больше не помогал – выслушав ее очередной отчаянный монолог, он возвращался в мир своих холстов. Натаниэль? Все свои жизненные тяготы и страдания она попыталась переложить на его плечи. Однако молодой человек, к тому же связанный узами брака с другой женщиной, был не самой лучшей опорой, несмотря на то, что почти каждый день они часами разговаривали по телефону, а два-три раза в неделю встречались. Именно в это время сексуальная сторона их отношений стала постепенно сходить на нет.

Нелады начались и в «Коллективе». Всё больше его участников осуждались Айн и Натаниэлем за какие-либо прегрешения. Происходило это, как правило, публично, во время посиделок у O’Конноров, а сама Айн зачастую выступала в роли безжалостного обвинителя, подобно Джону Голту в «Атланте…». В результате, как вспоминает Барбара Брэнден, философия индивидуализма и радости во многом превратилась для членов «Коллектива» в источник страха и подавления естественных чувств и эмоций.

Выход из ситуации был найден в 1958–1959 годах – создание специальной структуры по распространению идей объективизма. Концепцию разработал не кто иной, как Натаниэль Брэнден, отсюда и название: Лекции Натаниэля Брэндена, а с 1961 года – Институт Натаниэля Брэндена (Nathaniel Branden Institute – NBI). Как у него возникла эта идея? Дело в том, что после выхода «Атланта…» на писательницу обрушился шквал писем с вопросами о ее философии и подходе к различным проблемам экономики, политики и финансов. Естественно, сама она ответить на все просто физически не могла – слишком велико было их количество.

Натаниэлю пришла в голову мысль: почему бы не попробовать организовать специальные курсы, на которых люди, заинтересовавшиеся идеями Айн Рэнд, могли бы найти ответы на свои вопросы? Он придумал цикл из двадцати лекций, названный им «Основные принципы объективизма» и включавший в том числе обсуждение еще не опубликованных статей писательницы.

Сама Айн отнеслась к этому начинанию с некоторым скепсисом. Ей казалось, что в современном иррациональном мире никто не захочет слушать лекции об объективизме и проект окажется провальным. Однако позднее она согласилась с тем, что лекции будут читать Натаниэль, Барбара и другие члены «Коллектива», а она будет только присутствовать и отвечать на вопросы после каждой лекции. Получив ее разрешение, Натаниэль и Барбара начали действовать: соорудили у себя в квартире импровизированный офис и стали рассылать сообщения об открытии курсов корреспондентам Айн Рэнд, авторам наиболее ярких и интересных писем.

Лекции стартовали осенью 1958 года и проходили в небольшом зале в одном из недорогих нью-йоркских отелей. Первоначально записались 28 человек. В феврале 1959 года у них было уже 65 слушателей. Брэндены стали давать объявления о курсах в газетах, и в результате с каждым новым семестром количество слушателей увеличивалось вдвое. Они были самого разного возраста – от шестнадцати до шестидесяти лет, однако основную массу составляли тридцатилетние интеллектуалы. Вскоре они стали требовать организовать лекции по другим проблемам, и Брэндены предложили другим участникам «Коллектива» выступить в качестве преподавателей. Алан Гринспен читал курс «Экономика свободного общества», Леонард Пейкофф – «Критическую историю философии», Мэри Энн Рукавина – «Эстетику изобразительного искусства», Барбара – «Основы эффективного мышления», а сам Натаниэль – два курса по психологии.