Второй год

Что тут говорить? Знал свое дело подполковник Плехов. Крепко знал. Не зря носил свои звезды.

Он не проверял тетради для политзанятий. Зачем ему было унижаться до рассматривания солдатских карикатур и каракуль? Пусть этим занимаются замполиты рот: это их прямая обязанность. Или замполиты батальонов, если им делать больше нечего. Плехов не наносил точечных ударов — он "работал по площадям". Он будоражил умы масс.

Редкий развод суточного наряда и караула обходился без пламенных речей полкового комиссара, а если ему случалось перед этим еще и поддать, то развод затягивался надолго, хоть и проходил нескучно.

Самых благодарных слушателей Плехов находил в карауле. Суточному наряду он бросал только:

— Все устав знают? Службу нести в соответствии с Уставом Внутренней Службы, — и шел на правый фланг, к караулу.

Мы, дежурные и дневальные, поворачивали головы вправо, чтобы насладиться бесконечным сериалом "Плехов и караул". Нет, лучше так: "Караул, Плехов!".

Улыбаясь отеческой улыбкой, которая большей своей частью пряталась в складках жира, лоснясь как намазанный маслом блин, Плехов подходил к своим любимцам.

— Больные, хромые, косые, рябые есть? — бодро начинал он увертюру, — Кто не может нести службу?

— Нэ-эт! — заунывно тянул караул, все еще надеясь, что "кина не будет".

Как же это не будет?! Плехов усугубил полчаса назад в командирском модуле не какой-нибудь там брагульник, а самую настоящую самогонку, которую никто не умеет гнать лучше начальника хлебозавода. Земляки они с тем прапорщиком, который чурбанами-хлебопеками командует. Разве ж земляк земляку когда в чем откажет? Вдобавок — вышестоящему земляку. Пока на хлебозаводе печется хлеб и будут дрожжи, заместитель командира полка по политической части обязательно будет обеспечен самогоном.

— В Хумрийском полку молодой солдат застрелился на посту, — доверительно сообщил он караулу так, чтобы его мог слышать весь полк, — Как оказалось, получил из дома плохое письмо от девушки. Кто-нибудь из вас получил сегодня такое письмо? Если получил, то наплюй! Этих шалав у вас еще в жизни будет вагон и маленькая тележка. Да и что за девчонки у вас? Смотреть стыдно. Размалюются, юбки обрежут так, что усы видать. В одной руке сигарета, в другой — стакан портвейна. Вот и дерете вы их на подоконниках по подъездам. А какая должна быть жена, я вас спрашиваю? Жена должна быть такая, как у меня. Берите пример: она у меня не курит, не пьет, и в рот не берет!

При последних словах Плехова оживился не только караул, но и суточный наряд. Заметив в рядах шевеление и вероятно поняв, что сморозил что-то "мимо кассы", Плехов продолжал нагонять жути задушевным тоном:

— В Кундузском полку… На позиции… Молодой солдат, доведенный жестоким обращением со стороны старослужащих, не дожидаясь окончания своей смены, зашел в землянку и перестрелял всех дедов. Четырех человек. Его будет судить трибунал. Итого, небоевые потери — пять человек. И это при хроническом недокомплекте личного состава в дивизии. Обращаюсь к молодым. Если вам тяжело. Если вам невмоготу. Приходите ко мне. В штаб или в модуль. Ночь-полночь. Будите меня и обращайтесь. Вместе мы сможем скрутить любого деда. Обращаюсь к дедам…

На этих словах караул и наряд замирали, потому, что дальше шло соло. Дальше шла ария, почти ежедневно исполняемая, слова которой уже впечатались в наши сердца и души на всю жизнь. Но мы готовы были слушать эту арию безмолвней самых ярых театральных поклонников, потому, что инстинктом чувствовали, что слова эти касаются каждого из нас: дедов сегодня, а духов — завтра, когда они сами станут дедами. И Плехов, хоть и придуривается, изображая нас в лицах, но совсем не шутит.

— Обращаюсь к дедам, — суровел лицом и голосом дородный подполковник, — у вас началась стодневка… Вы заставляете духов чирикать вам… Слух ваш дедовский услаждать: "чик-чирик, звездык, ку-ку…".

Строй прыснул несдержанным смехом: Плехов сейчас очень смешно изобразил молодого бойца.

— Я вам почирикаю! — Плехов погрозил пальцем и смех увял, — Я вам почирикаю! Кто молодого хоть пальцем тронет, вместо дембеля поедет в Термез. В тюрьму номер восемь. Будете там весь срок сидеть среди чурбанов. Там из вас быстро сделают женщин. Это вы только в полку такие грозные, а когда окажетесь за решеткой, на вашу жопу быстро толпа охотников найдется. Вам совсем чуть-чуть осталось до дембеля. Сержанты уйдут через четыре месяца, рядовые через семь. Не омрачайте остаток своей службы. Пусть ваши матери вас дождутся живыми и здоровыми…

И дальше — по тем же нотам. Про дом родной, про матерей, которые ждут своих сыновей и считают дни до их возвращения, про Термез и тюрьму номер восемь, про самосуд, которые доведенные до последней возможности духи устраивают над старослужащими. Про все. Ничего не упускал Плехов, то веселя караул и суточный наряд, то вгоняя их в глубокую задумчивость. "Старый" караул уже давно собрал все свои шмотки и автоматы и терпеливо курил в курилке караульного городка, без паники ожидая, когда замполит закончит напутствовать. "Старые" дежурные уже минут двадцать как вели наблюдение за плацем от своих палаток и модулей, но Плехов еще долго не мог расплескать своего красноречия и только вспомнив, что в модуле его заждался земляк с хлебозавода, да и сам он уже что-то стал трезветь, подполковник милостиво позволял дежурному по полку самостоятельно закончить развод и отправлялся к себе.

Допивать.

То ли сила плеховского красноречия была так велика, то ли дар убеждения у подполковника был необыкновенно силен, но на моей памяти в карауле ни случилось ни одного чепе! Никто никого не застрелили и не покалечил. Факт остается фактом: нештатные ситуации были, а чепе — нет. Никогда. Всегда все ровно и гладко. По разводящим — хоть часы проверяй.

Вот так-то!

К его полушутовским, полупалаческим выходкам на разводе наряда и караула я через месяц уже привык. Ухо чутко улавливало оттенки и модуляции комиссарского голоса: его густоту, тональность, громкость, тембр, а суфлёр в голове пробегал глазами по знакомому тексту: "Про Хумри он сказал, про Кундуз — тоже не забыл, сейчас последует обращение к дедам… Так, дошли до "чик-чирик"… Значит, еще примерно полчаса. Ага — теперь про матерей, дом родной и тюрьму номер восемь. Двадцать минут на плацу стоять осталось…" И — далее по тексту: от первой цифры до последней ноты.

Страшилки на разводе караула это были просто "Веселые картинки" для детей по сравнению с тем, как он покрывал инеем весь полк.

Несколько сотен человек ежедневно собирались по утрам на плац строго к девяти часам для того, чтобы постоять немного в строю, пока командир полка и начальник штаба строят офицеров. Нас это дело впрямую не касалось, поэтому задние ряды негромко переговаривались межу собой и курили тайком. Ритуал был изучен нами досконально вместе со всеми вариациями. С начала говорит командир полка. Что именно он говорит нам не слышно из-за дальности расстояния. Вдобавок он говорит, а не орет. Слышать его могут только офицеры, которые построились перед ним. Потом слово берет начальник штаба и ставит свою задачу. После начальника штаба по очереди зампотыл и зампотех полка. Вся бодяга — минут на двадцать для четырех ораторов. Полк дольше строится на плацу, чем стоит на нем. Плехов до офицеров не снисходил: не тот масштаб — аудитория маловата. Его абсолютно не волновали чьи-либо звания и должности, кроме его собственных и вышестоящих командиров. "Ты кто, капитан? Комбат? Ротный?! Встань в строй, ротный, и слушай, что старший по званию говорить будет".

Он был трибун масс.

После того, как офицеры возвращались к своим подразделениям и командир полка уже готовился, было, завершить развод, слово брал Плехов.

— По-о-олк, равняйсь! — ревел он как марал во время весеннего гона, — Смирно! Слушай приказ Командующего Краснознаменного Туркестанского военного округа номер ноль триста шесть.

Из приказа командующего за номером ноль триста шесть мы узнавали, что в Кабуле старший сержант что-то там приказал сделать молодому, только что пришедшему в подразделение из Союза. Ерепенистый дух еще не успел понять, кто в роте хозяин, за что и выхватил от старшего сержанта. Было только непонятно, чего тот дух добивался? Что и кому он в Афгане хотел доказать? Что он такой гордый и смелый отказывается "летать"? Тут и не таких обламывали. Не он первый, не он последний. Он даже не первый, он — дай Бог, если — полумиллионный! Результат духовской преступной и глупой самонадеянности — его четыре сломанных ребра. Старшего сержанта судил окружной военный трибунал и припаял ему четыре года строгого режима.

По году за каждое ребро.

Симпатии всего полка были на стороне незнакомого старшего сержанта, с которым были солидарны даже духи. Наш кабульский однопризывник чувства жалости к себе у нас не вызвал. Не хрен было на старший призыв пыркаться, если здоровье слабое.

Заметив, что полк отреагировал не так как следовало, Плехов повысил свой и без того не тихий голос.

— Смирно! Слушай приказ Командующего Краснознаменным Туркестанским военным округом номер ноль триста семнадцать.

Из приказа за номером ноль триста семнадцать полк узнавал леденящую кровь историю о том, что во время проведения операции где-то под Гератом три солдата из Ограниченного контингента подкатили к дукану на бэтээре. Эка невидаль! Даже то, что они собирались затовариваться, не имея при себе денег не поразило ничье воображение: всегда есть возможность открыть кредит, тем более, что самый надежный в мире поручитель висит у тебя за спиной и в его магазине ровно тридцать патронов. Удивило другое: эти придурки убили дукандора и похватали все, что попалось под руку. Коллега убитого из соседнего дукана запомнил номер бэтээра. По нему и установили виновных. Товары из дукана убитого афганца, найденные в бэтээре, изобличили их с головой. Военным трибуналом округа все трое приговорены к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Полк загудел, дослушав приказ до приговора.

— Уроды, — вполголоса, ни к кому не обращаясь, сказал сзади Кравцов, — номера замазать надо было. Хрен бы их когда нашли.

— А убивать-то зачем? — заступился за убитого Шандура.

— А что их? В жопу целовать, этих обезьян? — осадил Шандуру Гулин.

— Полк, смирно! Слушай приказ ноль-ноль двадцать четыре.

"Ого! Это интересно. С одним нулем — это секретные приказы, а с двумя нолями — это уже совершенно секретные. Интересно, что там засекретили?", — подумал я, отвлекаясь от разговоров черпаков за моей спиной и переключая внимание снова на Плехова.

В Джелалабаде пацаны уходили на дембель. Наутро у них была назначена отправка в Союз. Вечером дембеля прощались с ротой, с частью, с Афганом, со службой. Прощались наверняка хорошо и основательно, с шаропом и чарсом. Черт понес этого старлея-замполита на пацанов! Только прибыл в часть и уже права качать полез! Книжек про войну, что ли, начитался? Короче, слово за слово, чего-то он там нехорошее дембелям наговорил, чего они и услышать-то не ожидали. Те восприняли поучения невысравшего мамины пирожки старлея за обидное…

А ребята два года воевали… У них и награды боевые есть. Перед ними тот старлей — цыпленок с тряпочной башкой, который на свою беду взялся учить дембелей манерам. Вальнули они того салажонка…

Наглухо

Мораль: не лезь дембелям под руку. Ни под горячую, ни под холодную — не лезь. Обходи их стороной как злую лихорадку — и доживешь до своей замены невредимым.

Приговором окружного трибунала одного дембеля подвели под расстрел, троим впаяли от двенадцати до пятнадцати лет "строгача". За какого-то паршивого старшего лейтенанта.

Строй негодующе загудел, но последовала команда "Смирно!" и развод полка был окончен.

И такие басни подполковник Плехов пел перед полком регулярно и не реже двух раз в неделю. После такой "политухи" не хотелось ни жить, ни служить. За каждым углом начинал мерещиться либо прокурор, либо особист. Какая тут служба? Ходи и оглядывайся.

В конце января Плехов переплюнул сам себя.

Завершая утренний развод он не стал нам рассказывать страшные сказки про суровость советских законов, а "поротно, четвертая рота прямо, остальные напра-ВО!" загнал наш батальон, разведчиков, саперов и эрмеошников в полковой клуб. Последовала команда "Садись!", личный состав вальяжно развалился на сиденьях и толстяк Плехов без предисловий вышел на ярко освещенную авансцену. В руке у него было несколько листов машинописного текста.

— Товарищи солдаты и сержанты, — с грустью в голосе начал представление замполит, — послушайте, пожалуйста. Я зачитаю вам письмо, а выводы из письма вы сделайте сами.

Лица барственных дедов и жестоких черпаков перекосили снисходительные улыбки, мол: "мели, Емеля — твоя неделя", но по мере чтения улыбки сползали, лица грустнели, а взгляды опускались в пол.

Перед самим письмом Плехов зачитал приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР…

Где-то под Кандагаром стояла позиция — взвод во главе с лейтенантом. Взвод был поставлен на охрану и оборону и со своими задачами справлялся. Маясь бездельем, ошалев от бесконечной череды похожих друг на друга дней, когда солдаты знают только автомат, пост, прием пищи и сон, а командир взвода не имеет других развлечений кроме выхода на связь в установленные часы, парни нашли себе занятие и приятное, и полезное, и безусловно выгодное. Они стали грабить проходящие невдалеке караваны.

Как и положено в армии, под командованием своего командира — лейтенанта.

Само по себе ограбление караванов дело невозбранное и никому, кроме особистов, не интересное. Если ты вдруг сдуру начнёшь хвастать, что вчетвером ограбил караван, то никого в батальоне этим "подвигом" не удивишь. Дураки не поймут, зачем ты это сделал, а умные посоветуют не трепать языком попусту, а то как бы до особого отдела байки о твоих художествах не дошли. Никто тебе слова упрека не скажет. Хочешь грабить караваны — грабь. Каждый развлекает себя как умеет.

Но убивать-то зачем?!

Зачем нужно было убивать караванщиков?! Ну, вытащил ты, допустим, у них все ценное и красивое — отпусти их с миром. Они же тебе в следующий раз на пути встретятся и снова ты с них, с живых, сможешь шерсти настричь. Обнаружил, что караван перевозит оружие — дай ракету, выйди на связь, сообщи в батальон, что накрыл вязанку Стингеров и охапку гранатометов. Тебе еще и медальку за это дадут, а то и целый орден.

Зачем убивать караванщиков?! Этого никто не мог понять.

Даже, если ты их убил, то разложи их красиво среди ослов и верблюдов, дай им в костенеющие руки АКМ или "Бур", сымитируй боестолкновение. Опять-таки, дай ракету, свяжись с батальоном, сообщи, что при попытке досмотра каравана душманы открыли огонь из наличного оружия и были уничтожены метким ответным огнем. Тогда ты уж точно без ордена в Союз не поедешь. Но убивать только ради того, чтобы убить?.. Только для того, чтобы замести следы?..

Это глупо.

Несколько месяцев взвод резвился на караванной тропе: грабил караваны и убивал караванщиков. Все было шито-крыто, никто в батальоне о проделках взвода ни сном, ни духом, пока не ушел на дембель один солдат из взвода. И вот уже дома, в Союзе он то ли по пьяной откровенности, то ли желая поднять свой авторитет перед дружками разболтал в узком кругу о "делах своих лихих". Один из слушателей на следующий день "выполнил свой гражданский долг" и настучал на болтуна в органы. Местные органы сообщили о "сигнале" в органы Краснознаменного Туркестанского военного округа. Окружные органы спустили сведения в органы Сороковой армии, которые возбудили материал проверки. Во взвод приехали два особиста, которые выяснили только, что пока суд да дело — ищи ветра в поле. Пока "сигнал" шел по инстанциям, лейтенант стал старшим лейтенантом и заменился в Ордена Ленина Московский военный округ, а его компаньоны ушли на дембель.

Особистов, однако, такой поворот дела нисколько не обескуражил: они прихватили с собой в Кабул пару-тройку дедов из взвода, которые во время махновских набегов на караваны сами были еще духами, но кое-что могли вспомнить. В Кабуле дедушки были посажены на гауптвахту без срока ареста, где вскоре один из них "потёк" и начал давать сбивчивые показания. Парню показалось унылым и скучным сидеть до далекого дембеля, зажатым в стенах душной губы и он начал смутно что-то припоминать про убийства караванщиков старшим призывом и даже вызвался указать то место, где закапывали трупы убитых. На позицию немедленно вертушкой сбросили оперативную группу, которая по указке раскисшего деда откопала в песке восемь хорошо сохранившихся трупов.

Немедленно было возбуждено уголовное дело по статье сто второй Уголовного кодекса РСФСР и в места проживания всех сопричастных к налётам пошли отдельные поручения в местные органы УКГБ. Парней, уже несколько месяцев живших гражданской жизнью, арестовали, этапировали в Ташкент, где уже полным ходом шло следствие и после первых же допросов арестованных появились новые жуткие подробности: трупов там было не восемь. Дело рассматривалось на самом верху. Шестерых недавних солдат-срочников приговорили к пятнадцати годам лишения свободы, а старшего лейтенанта к высшей мере. Сейчас командир сидел в ожидании приведения приговора в исполнение и обращался к Съезду.

Никогда, ни до, ни после того дня мне не приходилось больше знакомиться с подобными письмами.

Письмо было адресовано грядущему XXVII съезду КПСС.

Партсъезды проходили раз в пять лет и простые люди, отчаявшиеся найти справедливость на земле, тоннами писали Съезду, как высшей и окончательной инстанции. Разочаровавшись в советском правосудии они взывали к партийной совести коммунистов.

Это письмо Съезду писал наш товарищ. Наш брат.

Наш брат, два года отвоевавший ту же войну, что воюем теперь мы, сидел в мирном Союзе в тюрьме и ждал расстрела. Он ни в чем не оправдывался, он просто рассказывал шаг за шагом свою жизнь. Его биография была ненамного длиннее биографии любого из нас: школа, ПТУ, совсем немного работы и армия. И старший лейтенант с большой любовью описывал своих учителей и свою школу, которую окончил с золотой медалью. Слушая письмо, мы вспоминали своих собственных учителей, с которыми расстались совсем недавно, но которые остались в другой жизни. Старший лейтенант писал, что с детства мечтал о службе в армии и готовил себя к ней. И это тоже находило отклик в наших умах: большинство из нас готовилось к будущей службе — с детства и мы косяками записывались в спортивные секции, чтобы не быть хиляками. Тепло говорилось о военном училище, которое он окончил с красным дипломом. Годы спустя он вспоминал своих преподавателей и командиров, описывал их с большим уважением. Служба в войсках в Союзе была у него совсем короткой: его направили в Афганистан и то, что из его части направили именно его, он воспринимал как проявление большого доверия и большую честь — защищать интересы своей Родины с оружием в руках. Про свою службу в ДРА писал скупо и без героизма. Просто — выполнял задания командования по уничтожению бандформирований. Своей службы на позиции коснулся скупо, но даже по этим двум-трем строчкам мы могли ясно себе представить унылые дни безвестного взвода, потерянного в пустыне на позиции. Если даже в полку, где есть относительная цивилизация, где есть газеты, библиотека, спортзал и несколько раз в неделю крутят фильмы, мы стремительно тупеем и необратимо звереем друг от друга, то что тогда говорить про службу на позиции? Что можно вообще сказать о полутора десятка вооруженных человек, никто из которых не может покинуть крошечный выжженный и пыльный участок планеты, ограниченный со всех сторон траншеями, капонирами с техникой и минными полями? Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц смотрят они в одни и те же лица и на обрыднувший до тошноты пейзаж вокруг, зная, что до самого дембеля никаких изменений не будет и ждать их бесполезно. Тут никогда ничего не будет! И не будь календаря, никто из них не отличил бы июнь от августа: то же синее небо, то же палящее солнце, та же безжизненная пустыня и тот же ветер катит колючие шары саксаула, такие же какие катил вчера и год назад.

Взвоешь от такой службы!

Волком завоешь. Посреди ночи, обдолбившись чарсом, поднимешь обветренное лицо к луне и станешь выть, заглушая и распугивая окрестных шакалов.

— Его расстреляют, товарищ подполковник? — спросил кто-то из саперов.

Плехов сложил листки вчетверо и засунул их в нагрудный карман.

— Не знаю. Может, и помилуют, — вздохнул он вместо ответа, — как Съезд решит. Хотя — вряд ли. Тут политика…

Настроение у всех сидящих в клубе стало подавленным. Не было никого, кого бы это письмо не тронуло. Всем было жалко незнакомого старшего лейтенанта. Слишком глубоким, из самой души криком было это его письмо. Он не просил прощения. Он просил снисхождения. Заверял, что он, воспитанный Коммунистической партией и Ленинским комсомолом, всегда оставался верным сыном своей Матери-Родины и еще может принести ей пользу. Даже оркестранты сгрудились в кулисе, слушая письмо.

Из другой кулисы на сцену двое выводных с автоматами с примкнутыми штык-ножами вывели… Сиглера. Плехов посмотрел в его сторону и из другого кармана достал другое письмо.

— Товарищи солдаты и сержанты. Послушайте еще одно письмо. Его мне прислала простая советская женщина, мать этого… — Плехов снова посмотрел на Сиглера и подобрал слово, — …младшего сержанта.

Видимо подполковник сам был под сильным впечатлением от только что прочитанного письма смертника, потому что письмо матери Сиглера он читал негромко. Но как бы тихо он ни читал, его слышали даже на задних рядах. В клубе сейчас никто не издавал ни звука, ни скрипа.

Писала немолодая женщина, обеспокоенная судьбой своего любимого сына. Нет, он не жалуется, но в его письмах домой сквозит какая-то безысходная тоска. Читая и перечитывая сыновние письма женщина не в силах сдержать слез. Материнское сердце подсказывает, что с кровиночкой что-то не в порядке. Простая женщина, рядовая труженица обращалась к замполиту части, в которой служит ее сын. Может быть, в части имеются неуставные отношения? Может быть сына затерроризировали деды? Ее мальчик рос всегда таким тихим и послушным… А может, он еще не втянулся в службу?

"Урод это Сиглер конченый", — я вспомнил и представил себе мою мать, которая тоже растила меня одна, без отца, — "мать за него переживает, а он, козёл, из части бегает. Чего же такого он ей понаписал, что она к самому замполиту полка обратилась? Только бы моя не додумалась Плехову писать! Позора не оберешься, если такое письмо от моей матери перед полком зачитают. Я ей ничего такого про дедовщину, про то, что летал целыми днями и хронически не высыпаюсь не писал. Я всегда — бодренько… "Все в порядке, мама, твой сын в полку — один из лучших!". Надо сегодня же вечером ей еще одно письмо написать, чтоб не волновалась".

Закончив чтение, Плехов повернулся к Сиглеру:

— Ну, что скажешь, воин?

Сиглер сопел и глядел себе под ноги.

— Твоя мать вон какие письма душевные пишет. Переживает за тебя. Ждет тебя домой. А ты из части бегаешь.

Сиглер засопел громче и стал краснеть.

— Будешь еще бегать? — Плехов подошел к нему вплотную и положил руку ему на плечо, — Будешь еще бегать, тебя спрашиваю?

— Не бу-у-уду, — прогундосил Сиглер.

— Громче, глядя своим товарищам в глаза скажи, — замполит указал рукой в зал.

— Я больше не буду бегать, — чуть громче повторил Сиглер.

— Ну, то-то, — одобрил его Плехов, — конвой свободен, — кивнул он выводным.

— Если кто-то из вас хоть разок пальцем тронет этого… — Плехов обращался теперь к нам, — …этого младшего сержанта, то даю слово офицера — сам лично за руку в трибунал отведу. Вольно, разойдись. Все действуют по распорядку.

На сегодня политико-воспитательные мероприятия были окончены и полк вышел из клуба, жарко обсуждая эти два таких непохожих письма. Все были единодушны — старшего лейтенанта было очень жалко. Мужик в Афгане честно два года оттарабанил, а его уже из Подмосковья выдернули и под "вышак" подвели. А Сиглер — просто урод и ушлепок. Такого "воспитывать" — только руки марать. Никто больше не собирался бить Сиглера. Не из-за снисхождения к нему, а из-за жалости к его матери, наверняка — очень хорошей женщине. Почти такой же хорошей, как мать каждого из нас.

Сиглера в тот же день перевели на скважину. На водокачку, которая питала полк водой. Водокачка располагалась за полком, примерно в километре и бегая ежевоскресные кроссы мы пробегали мимо нее. Если и было в полку место, которое можно было бы назвать санаторием, то это была не столовая, не полковой медпункт и даже не продсклад. Это была водокачка. Во-первых, у них была вода. Это же — и во-вторых, и в-третьих. Во-вторых, вода в отличие от полковой, была не жутко хлорированная, а пресная и когда готовились печатать фотографии за водой ходили именно туда, хоть это и было далеко. В-третьих, раз вода была в неограниченных количествах, то вокруг палатки бурно росла трава и даже тянулись к небу два тонких деревца. В самом же полку не было ничего зеленого — ни травинки, ни кустика — кроме палаток и наших хэбэшек, да и те зелеными были только зимой: летом выгорали добела. В-четвертых, на водокачке не было дедовщины. По своей кротости личный состав скважины опережал даже писарей и за полноценных солдат они не считались. Бить их было не принято. Как женщин и детей. А в-пятых, на водокачке был свой приемник, на котором можно было поймать музыку, чаще всего чурбанскую, или послушать свежие новости… на персидском и китайском языке. Но, сколько волка не корми…

Через две недели Сиглер сбежал и с водокачки.

Навсегда.

3. На Балх

О том, что в январе полк идет на операцию в Балх все узнали дня за два до самой операции.

— Разъелись тут за зиму, — прищурился на нас комбат, когда объявил нам, чтобы мы готовились к выезду, — вон какие загривки нагрызли, пока в полку сидели. Ну, ничего: на Балхе пару килограмчиков скинете.

За других не скажу, а в отношении меня комбат был прав: рожу я себе за три месяца пребывания в полку накусал не детскую. На заготовки-то я чаще других ходил! А чтобы господа черпаки и дорогие дедушки не гневались на наш призыв, что остались голодными, то мы частенько ставили на стол по второй тарелке мяса и сахара, воруя их у пехоты или из прапорской столовой. А со старослужащими и смех и грех: на них не угодишь. Могут и две тарелки мяса умять, а могут лениво ложкой в тарелке ковырнуть или вообще на обед не придти. На ужин, например, они ходили крайне редко, опасаясь за собственное здоровье: чай с бромом, вероятно, был очень вреден солдатам второго года службы. Ну, не ходили — и хрен бы с ними. Они в каптерке сами для себя готовили, голодными не оставались, зато все рыбные консервы с двух наших столов полностью доставались нам четверым. Жаль только, что редко выдавали в масле: в основном "толстолобик в томатном соусе". Неплохие консервы, но не каждый же день месяцами подряд ими давиться? Мы этим толстолобиком в столовой в хоккей играли когда расшалимся. А то еще стали горбушу выдавать. В Союзе красную рыбу было не достать из-под полы, а тут вот она — большими кусками нарезана и по столам разложена. Три недели — горбуша на ужин. Причем, офицерам выдавали селедку-иваси, а солдатам дефицитную красную рыбу. У меня ее было полно, и я менялся со взводниками полгорбуши за одну селедку: и им хорошо, и нам разнообразие.

Дедовщина — дедовщиной, а мое изображение в зеркале сильно округлилось. И даже плечи стали как бы пошире. После той параши, которой нас полгода пичкали в ашхабадской учебке калории нормальной пищи впитывались организмом не в пример охотней.