Джекпот

– Не сказал бы.

– Погоди, тебя же, как ты рассказываешь, спасли. Здесь бы ты, дружок, загнулся. Или инвалидом стал, без нитроглицерина не выходил бы на улицу. А сейчас несешься во всю прыть, как добрый конь, мне за тобой не угнаться.

– Хирургия – да, прекрасная, если, конечно, не отрежут по ошибке ногу здоровую или сиську. У нас перед операцией помечают, что отрезать.

– Шутить над стариком изволишь? Ну-ну, – Петя недоверчиво крутит головой.

Дома на кухонном столе Костя раскладывает пакеты и кульки, Петя подпрыгивает, вопит во все горло, желая публично зафиксировать факт небывалого в его доме изобилия:

– Ой, колбаска копченая, шейка, язычок, сыр швейцарский, селедочка, рыбка красная, икорка, огурчики солененькие, помидорчики, маслинки! И фруктишки! Я клубнику не помню когда ел… А водочку мою пить будем, «Гжелку», у вас в Америке такой нет!.. Загуляем, х… мамин!

Все это ради Пети куплено – себе Костя овсянку взял, тофу, йогурты, творог обезжиренный и овощи. Для завтрака и ужина. Но сейчас вместе с хозяином оттянется по полной программе, разок можно, и плевать на холестерин. Седовласый же радуется, как ребенок: в кои веки такое пиршество, а поесть вкусно он любит – возможностей только нет.

Выпивают по рюмке, Петя набрасывается на еду, не стесняясь Кости – свой же. Мажет маслом ломоть французского батона, сверху красную икорку толстым слоем, рядом семга, лимоном политая, в соседней тарелке тонко порезанный язык, картошечка отварная – эх, благодать…

– Помнишь, как по талонам еду доставали, не деликатесы – самое необходимое, в очередях простаивали? Ужас… А теперь у нас изобилие, денег только нет или мало. Не у всех, конечно, богатеев хватает. А вообще, по Москве не суди – здесь, наверное, как у вас или в Европе, а за сто километров отъезжай – другая картина, большинство, как прежде, огородами кормятся.

Он сметает все подряд, и Костя понимает: недоедает старик, это его хроническое состояние.

– Я, Костик, Раневскую вспомнил. Гениальная была тетка. Я ее частенько на Бронных встречал. Так вот она говорила: «Старость – это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность».

Утолив первый голод, Петр Абрамович пускается в рацеи:

– Жизнь вокруг странная: кажется, все есть, возможности большие у молодых, кто половчее, те зарабатывают, однако нет уверенности в дне завтрашнем, гайки закручиваются, люди боятся поперек власти слово сказать, и взятки, Костик, чудовищные взятки, берут неприкрыто, на всех уровнях, без взятки ничего не делается… А милиция… Первые бандиты, да нет, страшнее бандитов, откровенные вымогатели. И ложь, бесстыдная ложь кругом. Ты в курсе, что с телевидением? Кстати, не афишируй, что ты из Америки, не любят у нас вашу страну, можешь на неприятности нарваться.

Излагает Петя известное, навязшее в зубах, Костя в курсе многого, что происходит, русское телевидение изредка смотрит, вернее, смотрел, когда в Бруклине жил, – в Манхэттене его не будет, газеты местные на русском просматривает. Да и ездящие в Россию кое-что рассказывают. Петины откровения понятны, объяснимы – и неожиданны: он вроде прежде всегда гнал мысли мрачные. А сотрапезник, словно услышав Костю, спохватывается:

– Нет, не подумай, что на жизнь жалуюсь. У меня все в порядке, главное, на своих двоих, здоров, тьфу-тьфу. И работаю. Пусть гроши платят, а все ж. Хотя, конечно, старикам хреново, особенно одиноким. Остальные как-то крутятся, а вот старики… Ты меня знаешь: я к сердцу близко ничего не допускаю, мне игры там, наверху, до лампочки, гори они все синим пламенем. Прочее – терпимо. Да что я об этом… Ты-то как? Мы же толком и не поговорили. Жениться не надумал? Расскажи про Дину, про внука. Мне интересно, это же с Полиной связано. Ах, какая несправедливость: в расцвете лет женщина ушла…

Они пьют, едят и разговаривают, от «Гжелки» остается граммов сто, Петя хорошо, как он изъясняется, «взял на грудь», захмелел, весел, на подъеме, говорит еще громче, иногда в экстазе кричит, Костя, отвыкнув от Петиных манер, вздрагивает, он ни в одном глазу, в сон не клонит, чувствует себя бодро, будто и не было многочасового перелета.

– Ответь, Петр Абрамович, как на духу: что бы ты сделал, если бы, скажем, внезапно разбогател? – переходит Костя к главному, ради чего, собственно, и приехал в Москву.

– Ты что, опиз…нел?! – откидывается на стуле Петя и руками взмахивает. – Какие деньги?! У меня, ты знаешь, отродясь больших сумм не водилось. Тут одна фирма атакует: сдай нам в аренду свою квартиру года на три, мы за свой счет евроремонт сделаем и жильца подберем, шестьдесят процентов оплаты месячной нам, сорок – тебе. Так в Москве многие делают. Сами снимают маленькую квартирку или на дачах обретаются, а большую сдают. Фирма обещает: в месяц у меня не меньше восьмисот долларов выйдет. Район-то еще какой, престижный. Квартирка, правда, не ахти, но, если отремонтировать, игрушку можно сделать. Я не соглашаюсь, боюсь – нае…ут. У нас такое со стариками выделывают… Только таким макаром и могу бабки иметь, небольшие, на сытую жизнь, однако, хватит. Ты, Костик, по поводу богатства шутить изволишь. Нет, не про меня это, не с моим еврейским счастьем.

– Ну, а если все-таки предположить, как бы понарошку? Скажем, тысчонок пятьдесят баксов тебе обломилось. Как тратить будешь? Любовницу молодую заведешь, оденешься-обуешься с ног до головы, путешествовать начнешь?

– Любовницу вряд ли, – включается в игру Петр Абрамович. – Возраст, извини, не тот. Да и в молодости, до женитьбы, не шибко большой ходок был. Анекдот есть. Сидит старый орел на вершине скалы, вдруг видит – заяц бежит. Взыграло ретивое у орла: дай, думаю, поохочусь в последний раз в жизни. Камнем вниз, примерился, когти выпустил – бац, и промахнулся. Ударился грудью о землю, больно так, косточки ноют. Приподнял голову и с грустью: «Эх, старый стал, никудышный…», огляделся, никого рядом нет, и добавил: «Да и в молодости такой же был…»

Обуться-одеться? На что мне наряды модные, дорогие? Перед кем форсить, Костик? Не перед кем. А вот поездить по миру, в экзотических странах побывать, на курортах мировых – это да, это замечательно. А вообще, были бы деньги, Аленке, внучке, оставил бы. Мне ничего не надо. Ладно, брось дразнить старика.

– Я не дразню. Знаешь, кто перед тобой сидит? Новоявленный Корейко. Американский миллионер. Я в лотерею большие деньги выиграл. Честное слово. Хочу тебе, Петр Абрамович, определенную сумму дать. Чтоб не нужно было квартиру сдавать, чтоб жил ты по-человечески, ел, пил, одевался нормально, чтоб ездил, куда душа пожелает. И чтоб внучке кое-чего оставил. Понял? Полина одобрила бы мое решение.

Петр Абрамович замирает, вбирает голову в плечи, нахохливается, как воробышек на морозе, молчит, не вздымает руки, не ерзает на стуле, из неподвижно-растерянного состояния выводит его Костино:

– Ты понял? Это не шутка. Завтра идем оформлять.

Погоди, х… мамин, дай прийти в себя. – Петя вскакивает и начинает кружить по комнате. – Как обухом по голове. Значит, ты мне вроде подарок делаешь, энную сумму?

– Не энную, а конкретную – пятьдесят тысяч зеленых.

Да ты чего?! Это же… это… с ума сойти. И что я с ними делать буду?.. – чуть ли не плачуще.

– Ты же минуту назад о путешествиях говорил – мечтаешь по миру покататься. И внучке оставишь. Да что тебя, учить надо, как жить хорошо?

– Надо, Костик, ой как надо. Мы же все жили в рамках немногого, что нам отпускалось, дозволялось. «Запорожец» вшивый покупали и уже считали себя состоятельными, а коль «Жигуль» – то богачами. А сами экономили на всем, на чем можно. Воротнички рубашек перелицовывали, – вдруг вспоминает. – Денег-то по большому счету ни у кого не было. Не то что сейчас… Деньги в нашей жизни роли особой не играли, верно? Проблему из них не делали. Кичиться богатством у интеллигенции не принято было, да и где, у кого оно было, богатство? А ведь деньги – чеканенная свобода. Не имел никто из нас этой свободы. Но и зависти не было к имущим – неприлично завидовать, считалось.

– Не соглашусь. Зависть такая испокон веку существовала. Как это у Экклезиаста? «Сладок сон трудящегося, мало ли, много ли он съест; но пресыщение богатого не дает ему уснуть».

– В нашем кругу никто никому по этой части не завидовал, – чуть успокоившись, упорствует Петя. – Считалось, что духовным жили, так сказать. Дела настоящего не имели, бизнеса там и прочего, вот весь пар и уходил в свисток, в разговоры на кухнях о политике, литературе, загранице заманчивой… Дураки были. А может, и не дураки, хрен его знает. Нет, если бы не дураки, не вспоминали бы то время с удовольствием.

Долго еще обсуждают, Петя всклокоченный, не в себе, хотя старается не показывать. Стелет Косте в свободной комнате, где раньше сын жил, и просит отпустить его спать. Должен старик за ночь переварить новость, многое в его существовании меняющую. Костя достает записную книжку, собираясь звонить. Поздновато, но летом в Москве рано не ложатся. Во всяком случае, так раньше было. Набирает номер Николая Ивановича, хотя нет его на свете уже шесть лет. Не вычеркивает имя его из телефонной книжки, будто можно этим вернуть к жизни. Трубку долго не снимают, потом глухой, со сна женский голос: «Я слушаю…» Верочка. Костя извиняется за поздний звонок, спрашивает, узнает ли его жена, теперь уже вдова Николая Ивановича. Та мнется, называет другого человека. Костя открывается, Верочка в изумлении: господи, как, откуда? Из Москвы. Приехал навестить. Так приходите к нам завтра, девчонки не в отпусках, в городе, предупрежу, чтобы на дачу не ехали, они на две семьи снимают по Казанке, на сорок втором километре, помнишь, там и вы раньше снимали, когда все живы были… и осекается. Условливаются на семь вечера. Адрес-то не забыли, Константин Ильич? Как можно забыть, Вера Сергеевна, да я с закрытыми глазами найду…

Пролистывает книжку записную, еще московской поры, специально с собой захваченную, размышляет, кому бы еще позвонить из тех, с кем общался и кто, возможно, не забыл его, – пять, от силы шесть номеров, да и те могли измениться за десяток лет. Вот ведь как – жизнь прошла, а знакомых в городе не осталось почти, не то что друзей. Редакторша со студии, фильмы его принимавшая, двое коллег бывших, тоже сценаристов, еще несколько совсем уж далеких знакомых, с кем пересекался в том, прежнем бытии. Надо ли звонить, есть ли потребность говорить, вспоминать?

Из дневника Ситникова

Уехав, почти никому не писал, редко звонил – как отрезал. И сейчас не испытываю особой потребности в общении. Отрицательный опыт мешает. С кем бы из москвичей, посещавших Нью-Йорк, ни встречался по случаю, всегда одно и то же: преимущественно о себе говорят, о своих неудачах, бедах, невзгодах, ты, живущий по другую сторону океана, интересуешь их постольку-поскольку, ибо априори у тебя все должно быть хорошо – ведь ты американец; если же хвастать успехами начинают, то постоянно сравнивают со страной твоего нового обитания, и с каким-то вызовом, надсадом – у нас теперь не хуже, а может, и лучше, чем в вашей хваленой Америке. Из всех дыр лезет плохо скрываемая зависть, замешенная на ущербности, ущемленности. Оттого и желания у меня нет поддерживать отношения.

Нет, сейчас никому звонить не станет – в самом деле поздно.

Днем следующего дня приезжает гонец от Натана, привозит обещанные заранее деньги, три миллиона. Костя делит на две равные части, одну отдает Верховскому, жутко расчувствовавшемуся, полезшему целоваться, пустившему стариковскую слезу. Костя еле его успокаивает.

Вечером вызванивает водителю Натана и едет в Измайлово, к Николаю Ивановичу.

Дорога долгая, дважды в затор попадает, зато часть города как бы в разрезе видит – сколько и чего понастроено. Уйма чего, не узнать знакомые места. Но мысли не об этом. Стоит перед глазами маленький, сухонький, лысый человек с бородавкой на носу, подвижный, шебутной, любивший покалякать о литературе, живописи, в чем превосходно разбирался. А занимался дядя Коля, как Ситников его называл, военной техникой, которой всю жизнь отдал. Был он на пять лет моложе Костиного отца, восемнадцатого года, познакомились они на испытаниях и подружились. Ближе человека у отца и не было, наверное. Хотя виделись не так уж часто – дядя Коля из командировок не вылезал. Дослужился до полковника, а мог стать генералом, как отец считал. В сорок седьмом придумал дядя Коля что-то революционное по радиолокации. У американцев не было такого. Начальник «ящика», где работал дядя Коля, доложил по инстанции. Чертежи и схемы на стол высокому военному начальнику легли. Тот должен был к Берии идти, который военно-промышленный комплекс курировал, пробивать дорогу новому, но сдрейфил и не пошел. Спустил на тормозах опять в «ящик»: дорабатывайте, стройте опытный экземпляр, тогда поглядим. Рассудил начальник так: ежели в самом деле революционное этот капитан-недомерок изобрел, всем повышение, премии, звезды на погоны, ордена, а если нет, если конфуз выйдет, что тогда? С капитана взятки гладки, он – никто, ну, дадут ему по шее, и все, даже не арестуют. А с него, начальника, шкуру дудкой снимут, разжалуют, в Тмутаракань сошлют за то, что Берию в заблуждение ввел, а тот мог Сталину рассказать: вот, мол, какое оружие у нас есть… За такой обман могут и на Лубянку… А через года два у американцев появилось аналогичное.

Знал это Костя со слов отца. Сколько ни пытался дядю Колю выспросить, не получалось: отделывался тот туманными фразами и переходил на обсуждение новинок в последних номерах литературных журналов.

Любил Костя вслушиваться в речь дяди Коли. Пек тот фразы, как блины, и если о речи человека можно сказать – вкусная, то именно такой была она. Ее хотелось смаковать. Может, и грешил он отчасти многословием, но Косте было это всласть. Умение подмечать смешное во всем, что окружает, мягкая, ненавязчивая манера вести разговор, без дешевого балагурства и непременного желания рассмешить, добавляли словам дяди Коли теплый, хотя и слегка ироничный окрас. И еще никогда не вел пустопорожние разговоры, просто треп, столь многими обожаемый, для него исключался. Кое-что сказанное им помнится по сию пору, например про то, что мелкие дела нередко требуют такой же затраты усилий, что и крупные, следовательно, надо учиться делать различие и не изводить годы попусту.

Росли у дяди Коли и Верочки две дочери-погодки. Поздние, младше Кости – Оля и Катя. Отец Костин втайне мечтал, чтобы женился сын на одной из них, когда подрастут. В гости к дяде Коле всегда брал с собой, приглашал в полном составе их семейство к себе, Костя же не реагировал ни на ту, ни на другую – почти десять лет разницы сказывались, они для него были детьми. Были дружны, встречались домами, и не более. Появилась Полина, и вопрос сам собой отпал.

Девчонки в свой срок вышли замуж, родили по сыну, развелись, долго жили одни, Оля потом снова надела обручальное кольцо, а у Кати не сложилось. Нового мужа Олиного Костя не видел – появился он уже после его отъезда в Америку.

Но все это не имело никакого значения по сравнению с тем, что случилось с Николаем Ивановичем. Получая военную пенсию, продолжал он работать на гражданке и в свои семьдесят оказался востребованным, мозги его светлые пригодились. В какой-то новой фирме чуть ли не главным специалистом стал. Дядя Коля жутко переживал по поводу Костиного отъезда, пытался отговаривать. Да, жизнь невеселая, из всех щелей тараканы прут, преступность и прочее, однако это не повод… и так далее. Вдруг о себе заговорил: «Пускай меня убьют, я не поеду ни в какую эмиграцию…» Как напророчил. Пошел как-то в сберкассу за пенсией и не вернулся. Два часа нет, три, пять… Верочка всех обзвонила – нигде не появлялся. Тут соседи в дверь: лежит какой-то человек в парадном, лицо – месиво кровавое, вроде на Николая Ивановича похож. Бросается вниз Верочка – точно он, живого места нет. И карманы вывернуты – пенсию полковничью искали. Да он сам бы отдал – с его-то теловычитанием драться… Так ведь звери – отняли деньги и избили до полусмерти, голову проломили чем-то тяжелым.

В больницу отвезли по «скорой», там брать ни за что не хотели – он же мертвяк. Сунули врачам, уговорили принять. И свершилось чудо – оклемался дядя Коля, медленно пошел на поправку. Но не судьба: делали очередной укол, внесли инфекцию, начался сепсис…

Обо всем этом прочитал Костя в письме Верочки.

Вот и подъезд кирпичного девятиэтажного дома, домофон, набирает Костя сообщенный Верочкой код, разрисованная черным и красным фломастерами, с матерными словами дверь впускает в темное пространство, ведущее к лифту. Здесь и лежал избитый, изуродованный старик. «Пускай меня убьют, я не поеду ни в какую эмиграцию…» Звонит в обитую дерматином дверь, на пороге старушка с седыми буклями, в которой трудно признать прежнюю Верочку. Впрочем, не виделись столько лет…

Обнимает ее, в ответ сдержанные рыдания: «Как я рада, думала, уж не свидимся». Из кухни бегут сестры в передниках, на шею Косте, объятия, поцелуи. И вновь остро колет: нестарые еще женщины, а выглядят совсем не на свой возраст.

В комнате у окна накрыт стол. За ним сидит толстый, бородатый, с плешиной мужчина в салатовой рубашке с короткими рукавами. Смотрит на Костю не мигая, изучающе, взгляд тяжелый, сумрачный. Отвык Костя от таких взглядов, внутренне сразу подбирается.

– Знакомься, это мой муж, – представляет его Оля. Человек грузно встает, протягивает короткую пухлую руку в рыжих волосах и не меняя выражения лица:

– Арсений.

На голову ниже Кости, ширококостный, с животом. Что-то в нем сразу отторгает, и не только взгляд. Костя сдержанно улыбается, пожимает руку – в конце концов, не ради него приехал он сюда. Оглядывается, осматривается – помнится, все как прежде: малогабаритная квартира со старой, пахнущей пылью мебелью, стены сплошь в книжных полках, в одной из полок, под стеклом, большое фото дяди Коли, только лицо, такое выразительное и такое живое.

– Все готово, садимся, – приглашает Верочка.

Костя – во главе стола, хозяйка настояла, сама по левую от него руку, спиной к окну, рядом с ней Катя, Оля и Арсений напротив.

– Пироги попробуй с капустой и яйцом, девочки испекли. Таких пирогов, наверное, давно не ел, – хлопочет Верочка.

Арсений разливает водку, пьют все, кроме Верочки, у нее своя наливка.

– Ну, дорогие мои, позвольте мне несколько слов… – Верочка поднимается, держа подрагивающей рукой рюмку. Она немного не в себе. – Сегодня у нас праздник, мы нашего Костю вновь видим. Немало лет живет он вдали от родины, не знаю, счастлив ли, и его, как нас, не обошли потери, но не будем о печальном, а давайте выпьем за его здоровье и пожелаем, чтобы почаще у нас бывал. Жаль, Николай Иванович не видит, он бы порадовался, он тебя, Костя, любил как родного, – не удерживается и непроизвольно всхлипывает.

– Мама, перестань, мы же по радостному поводу собрались, а ты… – пеняет ей Оля.

Извините меня, мои дорогие, больше не буду, – оправдывается Верочка.

Костя выпивает, закусывает пирогом – и в самом деле вкуснятина. Может, не следовало вот так сразу, в лоб, что «вдали от родины» и о потерях, ну да ладно, Верочке простительно, и несколько секунд как бы исподволь оглядывает сидящих. Сестры по-прежнему очень похожи, у Оли короткая, под мальчика, стрижка, не очень ей идущая, поскольку подчеркивает одутловатость лица, почти не красится в отличие от Кати, старающейся молодиться, с модной завивкой темных волос. Выглядят усталыми, замученными какими-то. Обе носят крестики, раньше не носили, впрочем, мог запамятовать.

– Позвольте теперь мне… – Костя поднимается с наполненной рюмкой. – Давайте помянем дядю Колю. Светлый был человек. Многое сделал в жизни, но сколько бы мог сделать еще… Он мне сказал перед моим отъездом… в общем, не важно, а суть в том, что он был из породы людей, на которых земля русская держится. Не ждал он милостей, наград, а работал во славу ее и гордился ее достижениями, в которых толика и его усилий. А еще был дядя Коля человеком такого кругозора и таких интересов разносторонних, что равных ему я не встречал. Отец мой очень его любил. Как брата. И мне он как близкий родственник был. В общем, давайте помянем…

По мере выпитого разговор оживляется. Костю расспрашивают о его жизни, он ничего определенного – сейчас меняет работу, намерен заняться бизнесом (что-то же надо говорить, не выигрышем же вот так сразу огорошить). Упоминает квартиру в Манхэттене и дачу в Поконо. Сестры понимающе переглядываются: ведают, что почем, Арсений медленно пережевывает пищу и кивает в такт своим мыслям. В свою очередь, Костя интересуется, чем они занимаются. Оля по отцовской линии, в той же фирме, что и он еще не так давно, работой довольна, да и заработок приличный – восемьсот долларов в месяц. Вам, американцам, покажется мало, для нас же совсем неплохо. Катя – переводчица с английского, тоже в фирме, иногда за границу командируют босса сопровождать. Сыновья институты заканчивают, оба финансистами станут, сейчас в России модно. Нормально, не жалуемся. У нас сейчас так интересно, столько нового, жизнь кипит…

– А вы в какой сфере российской власти вредите? – шутит Костя, к Арсению обращаясь. Тот еще больше насупливается.

– Я, уважаемый заморский гость, по мере сил споспешествую своему отечеству двигаться в верном направлении. – с юмором у него, видать, не очень.

– И каково же оно, направление это? – Костя проглатывает «заморского», понимая – это только начало.

– В отстаивании самобытности, в противостоянии Западу, если коротко. Мы с вами, как видите, на разных полюсах.

– Арсений – политолог, – как бы проясняет Оля. Ей явно не нравится затравка намечающегося спора, но перечить мужу или останавливать Костю по каким-то своим соображениям не хочет.

– Во-первых, откуда известно, на каком я полюсе? А во-вторых, вы считаете, у России нет иного пути как только с Западом бороться? – Костя нарочно подшпиливает. Ему бы уйти от серьезности, к шутке свести, но словно бес вселяется, хочется этого носорога позлить, вывести из себя. – Это уже было, славянофилы с западниками весь девятнадцатый век. А потом коммунисты с империалистами. Известно, к чему привело. И опять по-новой?

– Нам нужна национальная идея. Без нее невозможно двигаться вперед, – бубнит себе под нос Арсений, уткнувшись в тарелку, потом поднимает голову и окидывает Костю тяжелым, немигающим, будто с похмелья, взглядом. – Америка спит и видит ослабление нашего государства, раздробление на удельные княжества, превращение его в сырьевой придаток, и не более того. А мы не дадим, мы хотим видеть Россию могучей, сплоченной, по-прежнему великой.

О господи, звучит-то как… Придаток… Читал Костя подобное в Интернете на сайтах российских газет и не верил в искренность заклинаний. Полагал, дань моде – антиамериканизму, выгодно так думать, вот и строчат. Похоже, однако, всерьез.

– Извините, но это евразийство какое-то!

Арсений вскидывается, животом стол задевает, рюмка опрокидывается, благо пустая.

– Вот-вот, вы правильно подметили! – внезапно оживляется, радуется неизвестно чему, глаза блестеть начинают. – Именно так, в точку попали! Хотя для меня, в отличие от того же Дугина, евразийство сегодня – очевидный минус. Но совсем по другой причине, чем та, которую имеете в виду вы. Пошли покурим на балкон, а то спор наш не всем интересно слушать, – и скашивает глаз на вытянувшую ниточкой губы жену. Надо полагать, не впервой видит и слышит зацикленного на идее мужа.

Курит Арсений жадно, затяжка за затяжкой, сигарету не наружу, а внутри, в широкой мясистой ладони держит, по-блатному. Взгляд его уже не такой сумрачный, скорее возбужденно-заинтересованный – жаждет, очевидно, положить гостя из ненавистной заокеании на обе лопатки. Косте же, напротив, все кажется предельно скучным. Читал он Льва Гумилева, по которому одно время часть русской эмиграции с ума сходила, следил, опять же в Интернете, за схватками сторонников и противников евразийства и вывод сделал: туфта все, сотрясение воздусей, а проще, помутнение умов. Миф о евразийстве самые натуральные националисты придумали. В своих интересах, отнюдь не бескорыстных. Славы скандальной кое-кому захотелось. Тот же Гумилев, ордынскую версию России изготовивший, какие только глупости не писал! Читал Костя и умирал от смеха: оказывается, Римская империя и китайская династия Хань пали из-за насекомых-паразитов, спасением от которых были шелковые одежды. Римляне тратили на шелк огромные деньги, покупая его у купцов, дарили женам и любовницам, денег не хватало, жалованье солдатам платить было нечем, те поднимали восстания, ну и так далее. Ладно, с Римом ясно, но Китай тут при чем? У него с шелком, надо полагать, все в порядке было. Там беда другая караулила, по мнению Гумилева: страсть неуемная к драгоценностям, кораллам разным, пурпурной краске и прочему. Загоняли шелк купцам-посредникам, а сами накупали этих самых драгоценностей… Опять-таки не по средствам жили, отсюда и до крушения государства близко.

Еще немало чего интересного вычитал Костя у евразийцев (ни имен, ни фамилий не упомнит, ибо все одно и то же трындят, Дугин к примеру, наиболее ярый, – единственный, кто на памяти): что татаро-монгольщина, скажем, положительно повлияла на жизнь русского народа, сыграла чуть ли не выдающуюся роль в образовании русской государственности. А то, что порушили татары русские цветущие города, истребили массу людей, прервали культурный расцвет, понизили уровень грамотности, – так это евразийцы за скобки выводят, попросту игнорируют.

И вот опять хреновина эта, бородач в салатовой рубашке наступает, ему что-то отвечать надобно. И зачем ввязался в спор, запалил типа этого, ругает себя Костя. Но деваться некуда, придется спорить, иначе не отвяжется носорог.

– Вы изволите, как мне кажется, скептически отзываться о евразийстве, – Арсений наступает. – Что ж, ваше право. Я лишь позволю напомнить Бердяева. Вряд ли вы читали.

– Где уж нам, неучам.

– И тем не менее. Так вот, Бердяев говорит, что евразийцы стихийно, эмоционально защищают достоинство России и русского народа против поругания, которому он предается и самими русскими, и людьми Запада. Знаете, в каком году написано? В 1925-м! Столетие почти прошумело, и какое, а звучит, будто сегодня сказано. Кстати, он же татарское иго считает не только бедой, трагедией, но и видит в нем определенный положительный момент. Благодаря ему в русских самостоятельный духовный тип выработался, отличный от западного.

– И дальше что? Я, кстати, работу эту читал, пусть вам и покажется удивительным. Давно, правда, евразийство меня, извините, не колышет, поэтому не углублялся, однако кое-что в памяти держу. – В Косте вдруг просыпается азарт: спорить – так уж спорить. – Бердяев считал: евразийцы – националисты, замыкаются в себе и в итоге только и занимаются тем, что все отрицают. Они хотят видеть мир разорванным в клочья, Европу и Азию – разобщенными. Он еще, помнится, говорил: разжигание отвращения к другим народам есть грех, в котором следует каяться. Какой-то один народ, или даже несколько, раса в целом не могут быть исключительными носителями зла. Думать иначе – исповедовать фашизм.

– Запад есть Запад. Восток есть Восток. Они друг другу чужие.

– Если уж Киплинга беретесь цитировать, не обрывайте на полуслове.

– Где же я оборвал? – обида в голосе.

– Нет Востока и Запада, есть двое сильных мужчин, рожденных в разных концах земли, которые сошлись один на один. Вот как, если быть точным. А сойдясь, между прочим, подружились, а не убили друг друга.

– Еще раз подчеркиваю: я не евразиец. Вы меня вашим осуждением к стенке не припрете. Я – сторонник русского этноэгоцентризма.

– Это еще что за хрень?.. Попонятнее, пожалуйста.

Носорог хмурит белесые брови – он очень недоволен.

Сейчас хамить начнет в открытую, думает Костя – и ошибается. Похоже, выпито еще недостаточно, и потому, наверное, Арсений не переходит известных границ.

– Объясняю. Я и мои единомышленники не отказываемся от западных ценностей. Мы берем на Западе и Востоке то, что нужно, требуется нам – русским. Судьба всех остальных нас абсолютно не волнует. Накормлены интернационализмом и космополитизмом досыта. Хватит. Баста. Мы не знаем никаких общечеловеческих ценностей, есть только наши, русские ценности. Гуманистические идеалы прогрессивного человечества, – Арсений нарочито кривит физиономию, – пускай насаждает ваша Америка. Мы не замечаем других, они нам до лампы. Есть только мы – русские. Наша цель – не торжество истины, наша цель – торжество нации, национальный эгоцентризм. Я понятно выражаюсь?

– Более чем. Типичный призыв к изоляции, точнее, к самоизоляции. Но остальной-то мир отвергает это.

– Категорически не согласен. Это не самоизоляция, это единственный путь к созданию великого государства. Такого величия взыскует душа народа.

Костя не успевает возразить – на балкон выходит Верочка.

– Дорогие мои, пожалуйте к столу, без вас девочкам и мне скучно.

Арсений усаживается с видом победителя, Косте смешно смотреть на него, никак не ожидал, что придется в Москве умные споры вести про всякую фигню. Почему все-таки такая нелюбовь, больше сказать, злоба и ненависть к Америке, кто культивирует, поощряет, зачем, для чего? Он сам далеко не апологет страны, где десять лет живет, многое отчуждение вызывает, несогласие, однако в одном убежден твердо – не жаждет она поставить Россию на колени. Ей же самой хуже будет от слабости этой, непредсказуемости. Коммунизм кончился – пора образумливаться, лицом поворачиваться к тому, что мир давно исповедует. А в России многие, как полоумные, днем с огнем национальную идею ищут и долго еще искать будут, ибо не примирить и не объединить под одними знаменами сытых и голодных.

Выпивают еще и еще, женщины пропускают, Арсений вроде угомонился, разговор крутится вокруг одних и тех же тем – здоровье, работа, дети, Костя про операцию свою ни звука – не хочет, чтобы сочувствие выражали. Оля бдительно следит за Арсением, уже изрядно охмелевшим: едва умничать начинает, Костю опять на спор провоцировать, она тут как тут, закрывает ему рот. Катя снисходительно улыбается – очевидно, не первый раз такое, и все-таки улавливается в ее взгляде капелька зависти к сестре – ей есть кого усмирять…

Костя просит Верочку вспомнить последние годы жизни дяди Коли: все такой же неуемный был, каким его Костя знал, всем интересующийся, читавший взахлеб не только по своей технической части, но и вообще… или годы свое брали, не стало прежней страсти, желания за всем поспеть? Все такой же был, отвечает Верочка и грустно качает головой в седых буклях. Тебя часто вспоминал, писал подробно о нашей жизни, да ты отвечал скупо, коротко, видно, не до нас было. Не в упрек тебе, я все понимаю: с квартиры на квартиру переезжаешь – весь издергаешься, а тут – страна чужая… А еще завещал тебе альбомы по искусству, наказывал мне: если встретишься с Костей, передай, если сам не смогу. Я сложила уже в сумку – дома поглядишь. Там Шагал, Пикассо, Кандинский, Эрмитаж… Тяжелая сумка, ты такси обязательно вызови.

Ах, милый дядя Коля, есть у меня все эти альбомы, скоро займут место в антикварном шкафу манхэттенского обиталища. Придется взять, иначе обида. У Верховского оставлю.

После чая засобирались сестры домой, поздно уже. Заночуют в Москве, а завтра – на дачу, электричкой ездят каждый день. Ты, Костя, не узнаешь сорок второй – такие дворцы вымахали! Приезжай в гости, пройдешься знакомыми местами.

Оля с Арсением живут неподалеку, а вот Кате ехать на «Семеновскую». Благо что рядом с метро. Не страшно поздно одной добираться? Да нет, в городе тихо стало, разбойничают куда меньше, чем раньше. Но, конечно, всякое бывает… Костя предлагает подвезти, если подождет Катя немного. У него с Верочкой разговор по душам. Нет, милый, я сама, не беспокойся.