Балтийские патриоты

Вот тут бы и кинуть на весы противостояния факт своего присутствия подтянувшемуся к окончанию горячей фазы сражения «Отове». Ведь лишившийся практически всех орудий по правому борту «Рюрик» вряд ли мог остановить минную атаку бронепалубного крейсера водоизмещением в три с половиной тысячи тонн. Но к беде японцев на всех крейсерах типа «Ниитака» они сами изначально убрали из состава вооружения минные аппараты, в то время как русские — наоборот, только на крейсерах 2-го ранга их и оставили, обезопасив более крупные корабли от возможной гибели по причине детонации собственных торпед. Впрочем, сунуться поближе он все же попытался, но получив от безумно уставших, но заработавших колоссальный опыт артиллеристов «Рюрика» аж три 120-мм фугаса, вынужден был ретироваться, когда к огню своего флагмана присоединился сверкающий на полнеба вылетающими из труб угольными искрами также подоспевший к окончанию боя «Адмирал Корнилов». Не подойди этот старый и еще более тихоходный бронепалубный крейсер столь вовремя, и, скорее всего, японцы рискнули бы навалиться всеми оставшимися силами на держащийся исключительно на честном слове броненосный рейдер. Ведь на том же «Токива» сохранились все минные аппараты, как и мины к ним. А потерпеть весьма ослабший огонь противника практически не пострадавший броненосный крейсер мог довольно легко. Однако капитан 1-го ранга Нельсон-Гирст успел. Успел прийти на помощь, но лишь для того, чтобы уже спустя два часа, как только за горизонтом скроются дымы уползающих на север японских крейсеров, снять с гибнущего флагмана всех, кто пережил этот кромешный Ад. «Рюрик» же… Получивший свыше 70 попаданий только 203-мм и 152-мм снарядами «Рюрик» затонул, завалившись на испещренный пробоинами правый борт, не дотянув до нейтрального Гонконга каких-то пятнадцати миль. Но зато уже спустя полтора часа с влетевшего на внутренний рейд английского колониального порта «Адмирала Корнилова» в город потекла река раненых. Из семи сотен человек экипажа «Рюрика», на борт бронепалубного крейсера были перенесены или перебрались самостоятельно лишь 478 офицеров и матросов, не менее половины которых оказались ранены. Потому на борту русского крейсера, покинувшего Гонконг уже следующим утром, сверх штата остались лишь двести семнадцать матросов и ни одного офицера, ибо из числа последних не раненых не осталось вовсе, да и тех набралось всего девять человек. Но случившаяся трагедия лишь дала толчок к скорейшему началу осуществления плана по искоренению японских крейсеров. И охранники конвоев должны были стать первыми жертвами нового витка крейсерской резни.

В то время как едва доползший до родной базы «Якумо» вновь встал на длительный ремонт, а пополнивший боекомплект и заменивший разорванные орудия «Токива» после непродолжительной стоянки убыл в компании остатков 7-го боевого отряда к восточному побережью — гонять «Россию», что уже сидела в печенках у всех американских судовладельцев, навстречу вышедшему из Шанхая конвою ринулся мелкий и совершенно нестрашный русский пограничный крейсер. Все же появление на пути шедших в охранении 9-го боевого отряда транспортов внушающей трепет «Славы» могло спугнуть добычу, и потому Протопопов до получения условного сигнала держал свой крейсер на изрядном удалении, вслух проклиная капитанов двух маячивших у него за кормой английских крейсеров. Если бы не эти достойные сыны Туманного Альбиона, ему вскорости не пришлось бы выжимать из машин своего корабля все возможные силы. Однако никто не обещал, что на войне будет легко и потому оставалось лишь сидеть и ждать, да изредка посылать проклятия на головы обнаглевших англичан. А вот с легкостью ушедший от своих надзирателей Лушков, пару дней поплутав близ Шанхая и получив по беспроводному телеграфу сообщение от находящейся в городе агентуры о выдвижении японского конвоя, отвел свою «Плутовку» подальше от берега и, рассчитав курс перехвата, принялся ждать ночи. Как бы японцы того ни хотели, но водить конвои без солидной иллюминации у них пока не выходило. Первая же подобная попытка окончилась столкновением и потерей одного из транспортов уже в первую ночь и потому, дабы не делать за противника его работу, пришлось смириться с отсутствием светомаскировки. Чем и поспешил воспользоваться Николай Михайлович, упустивший подобную возможность в войне десятилетней давности, когда его командиры так же ночью умудрились разгромить японский конвой. Правда, в данном конкретном случае приходилось рассчитывать не столько на незаметность, сколько на донельзя гражданский вид своего корабля. Если в дневное время небольшую яхту на близких дистанциях никак нельзя было спутать с пассажирским лайнером, то во тьме ночи освещенный всеми положенными огнями и блистающий на округу светом, льющимся через многочисленные иллюминаторы, замаскированный хищник смог сделать то, что оказалось бы не под силу его более боевитому собрату. Так, замеченный с шедшего в авангарде японского конвоя вспомогательного крейсера небольшой русский рейдер, как то и задумывалось, был принят за лайнер, благо вырисовывающийся на удалении мили силуэт этому весьма способствовал. Таковым же его посчитали и на шедшем головным флагмане 9-го боевого отряда — броненосном крейсере «Ниссин». Благодаря помощи англичан, вице-адмирал Катаока на момент выхода конвоя из Шанхая прекрасно знал, что ни одного русского броненосного рейдера поблизости нет. А одинокий бронепалубник или вспомогательный крейсер, сунувшись к его отряду, сам рисковал получить по первое число, отчего на душе было спокойнее. Впрочем, это вовсе не значило, что следует расслабляться и пренебрегать всеми доступными мерами предосторожности. Потому и шарили по обступившей корабли тьме лучи десятков прожекторов, выискивая малейшие следы противника.

Осветив приближающееся встречным курсом и обозначенное многочисленными огнями судно и, удостоверившись, что это не крейсер и не миноносец, японский матрос продолжил свое ночное бдение, неспешно водя по горизонту лучом силой в десятки тысяч свечей. Именно таких прожекторов в свое время не хватило защитникам японского конвоя, что некогда стал добычей экипажа «Полярного лиса». Но здесь и сейчас именно они стали причиной разыгрывающегося спектакля, ведь разгромить конвой путем применения грубой силы мог каждый, а вот превратить недостатки своего корабля в его преимущества было по силам далеко не всем.

Стоило лучу прожектора головного крейсера отправиться дальше на поиски возможных врагов, как «Плутовка» слегка изменила курс, начав сближаться с японским конвоем, а в ее бортах раскрылись по три люка с каждой стороны. Еще полминуты и в них выступили трубы спаренных минных аппаратов замерших на заранее рассчитанных углах с тем, чтобы обеспечить большую зону поражения для той полудюжины торпед, что уйдут в воду по одной единственной команде минного офицера пограничного крейсера.

Новейшие 450-мм торпеды, снаряженные гироскопическими приборами Обри, имели максимальную дальность хода на 25 узлах аж в два километра. Но будучи примененными, как это было принято на любом флоте, бережливо — то есть поодиночке, даже они не могли рассчитывать на должный успех в деле поражения намеченной цели. Потому на «Плутовке» и была применена система залповой стрельбы всеми торпедами того или иного борта разом. Что и произошло, стоило «Ниссину» оказаться на дальности менее 10 кабельтовых. Относительно тихий хлопок пороховых зарядов дал понять, что все шесть «стальных сигар» ушли по направлению к цели, после чего в рубку тут же поступил сигнал и шедшая на 12 узлах «Плутовка» с помощью руля и работы машин принялась совершать разворот на правый борт, чтобы успеть отстреляться по японскому крейсеру и оставшейся полудюжиной самоходных мин. Одновременно с этим на борту погасли все огни и замаскированный хищник на целую минуту исчез из поля зрения японских матросов. А когда его вновь нащупал заметавшийся по морю луч прожектора, левый борт пограничного крейсера уже выходил из дыма образованного срабатыванием второй шестерки вышибных зарядов минных аппаратов. Впрочем, распознать, что к чему, на «Ниссине» попросту не успели. Пока искали внезапно растворившийся во тьме лайнер, пока строили предположения по изменению им курса, пока принимали решение о дальнейших действиях, время, отведенное на ход торпед, вышло.

Из дюжины выпущенных по крейсеру самоходных мин намеченной цели достигли лишь две — по одной из каждой серии. Но для «Ниссина» этого оказалось достаточно. Ночное время, неготовность, как экипажа, так и корабля, к боестолкновению, начавшаяся после подрыва торпед паника — все вместе привело к трагическому для японского флота финалу. Хлынувшая во внутренние отсеки ледяная вода за какие-то десять минут затопила достаточное внутреннее пространство корабля, чтобы поставить его на грань гибели. Еще через пять минут «Ниссин» уже опустился в воду по верхнюю палубу, а спустя 22 минуты после атаки он уже полностью скрылся под водой, унеся с собой на морское дно большую часть команды. Из числа же успевших покинуть гибнущий корабль счастливчиков помощи смогли дождаться лишь те, кто оказался в двух спущенных на воду шлюпках, остальные же замерзли насмерть за считанные минуты. А отчитавшийся перед «большим братом» о проделанной работе «мелкий хищник» благополучно удрал подальше от разворошенного его стараниями муравейника, позволяя добить конвой тем, кто для этого и создавался.

Так уже к десяти часам утра следующего дня на шедшей в арьергарде «Мацусиме» заметили появившийся с кормы дым, вскоре преобразовавшийся в силуэт идущего полным ходом крейсера. Спустя же еще полчаса в нагнавшем конвой корабле японские матросы к своему ужасу опознали «Славу».

В принципе, все три старых японских бронепалубных крейсера: «Мацусима», «Ицукусима» и «Хасидате», создавались в свое время именно для противостояния китайским броненосцам, для чего и получали орудие главного калибра достойное броненосного корабля линии. Прикрытое 320-мм броней барбета 320-миллиметровое же орудие обладало поистине ужасающей мощью. И даже новейшая русская «Слава» не смогла бы пережить хотя бы десятка попаданий снарядов выпущенных из этих орудий. Вот только проект подобного крейсера, как показала история, оказался изначально мертворожденным. Ведь мало было иметь на борту столь грозное орудие. Из него еще требовалось вести огонь и, что еще более важно, попадать. А вот с двумя последними обстоятельствами дела у японцев обстояли весьма скверно. Так по итогам боя у реки Ялу в войне десятилетней давности удалось установить, что боевая скорострельность разработанного господином Канэ монстра никак не соответствовала технической. Если по документам орудие должно было стрелять не реже 1 раза в 5 минут, то в реальности тот же самый 1 выстрел производился в среднем за 1 час. А за этот самый час начавший пристрелку с дистанции в 50 кабельтовых русский броненосный крейсер имел все шансы пустить на дно любой из тройки японских визави, если не всех их. Причем уступавшие «Славе» по абсолютно всем параметрам защитники конвоя, даже выстроившись в одну линию, не смогли противопоставить что-либо своему противнику. Все те 120-мм скорострельные орудия Армстронга, что великолепно показали себя в противостоянии с Бэйянским флотом, попросту не могли докинуть свои снаряды на дистанцию свыше 44 кабельтовых, а почти 450-кг снаряды орудий главного калибра хоть и долетали до находившегося в 47 кабельтовых русского крейсера, падали от него столь далеко, что возникало ощущение будто японцы ведут огонь по кому-то другому. Да и было тех снарядов выпущено за все время боя менее десятка на все три орудия.

Кто-нибудь мог сказать — «Для чего вообще создавалась „Слава“, если за все время с начала войны этот самый мощный в мире крейсер только и делал, что охотился на транспорты, да топил небольшие японские бронепалубники? С подобной ролью вполне могли бы справиться и русские шеститысячники, не говоря уже о броненосных рейдерах.» И в принципе, подобный человек, в чем-то был бы прав. Создание этого корабля стоило империи десятка миллионов рублей золотом, кои можно было пустить на куда более важные цели. Да и обойтись без него, в принципе, могли. Каким бы мощным ни являлся этот корабль, но выиграть войну одним фактом своего присутствия, он не мог. Несколько приблизить столь необходимый Российской империи финал — да. Выиграть — нет. Однако он был заказан и построен, дав немало пищи для размышлений всем корабельным инженерам и адмиралам всего мира. Как бы Иениш ни был влюблен в свое детище, он изначально согласился пойти по пути, ведущему в тупик. Прекрасно зная о том, как именно будет размещаться вооружение на сильнейших артиллерийских кораблях будущего, Виктор Христианович сознательно решил подложить мину под кораблестроительные программы Великобритании, Германии и Франции, продемонстрировав им превосходство шестибашенного крейсера, размещение вооружения на котором было отнюдь не идеальным. По сути Иванов и Иениш рассчитывали заставить остальных начать выбрасывать деньги на ветер закладывая целые серии подобных кораблей, в то время как русский послевоенный флот обязан был сосредоточиться на создании стальных гигантов с башнями, размещенными в одной диаметральной плоскости. В итоге эти потраченные на «Славу» 10 миллионов рублей должны были преобразиться в многие сотни миллионов, что будут выкинуты всеми политическими противниками их родины на постройку аналогичных вымпелов. Да, подобные корабли, так или иначе, будут являться весьма мощными боевыми единицами. Но тысяча-другая тонн веса лишних башен и корпуса для их размещения в конечном итоге приводили к получению будущими русскими стальными исполинами дополнительных преимуществ, что, непременно, обещало сказаться в бою.

Но все это было делом будущего. А пока свое превосходство над кораблями предыдущего поколения демонстрировал практически недосягаемый для японцев «Слава». В конце концов, если технические характеристики корабля позволяли его капитану диктовать противнику условия боя, то не воспользоваться подобной возможностью являлось преступлением против своего экипажа. И следовало отметить, что Протопопов в полной мере понимал данную аксиому и действовал соответствующе. Потому в то время как снаряды многочисленных японских орудий среднего калибра совершенно безобидно для русского крейсера падали в воду метрах в пятистах от его борта, создавая этакую водную стену из всплесков, его тяжелые 203-мм фугасы раз за разом накрывали «Мацусиму» порождая куда более высокие фонтаны воды каждые 30 секунд. И в конечном итоге количество все же перешло в качество.

Шедший концевым в японской колонне крейсер вздрогнул, когда действительно тяжелый 113-кг фугас, пробив небронированный борт, разорвался на батарее 120-мм орудий, вызвав детонацию доставленных к одному из них боеприпасов. По сути, в точности повторилась ситуация десятилетней давности, когда та же «Мацусима» едва не погибла от похожего попадания с одного из китайских броненосцев. Вот и сейчас колоссальной силы взрыв не только вывел из строя разом три орудия правого борта, попутно уничтожив их расчеты, но и выгнул верхнюю палубу, не говоря уже о начавшемся прямиком над крюйт-камерой пожаре.

В то время как все прочие корабли Российского Императорского Флота, снабженные 203-мм орудиями, вынуждены были довольствоваться исключительно легкими снарядами весом в 87,8 килограмм, которые еще представлялось возможным зарядить посредством исключительно мускульной силы матросов, полностью механизированная система заряжания, примененная в башнях «Славы», позволила оперировать боеприпасами, так сказать, более тяжелого класса. А с учетом их изготовления из отличной стали, в снаряд удалось поместить аж 12 килограмм тротила, что делало его втрое более мощным, нежели вдвое более тяжелый чугунный фугас к 254-мм орудию. Одним словом, поражающая способность подобного снаряда оказалась столь высокой, что уже после седьмого попадания с борта «Мацусимы» прекратилась всякая ответная стрельба, а сильно горящий крейсер начал отставать от своих систершипов и заметно вилять на курсе.

«Ицукусима» и «Хасидате», общими усилиями сумели выиграть своим подопечным еще всего лишь полтора часа, превратившись за это время один за другим в столь же жалкие развалины, что и оставшаяся далеко за кормой «Мацусима». Причем попавший под раздачу последним «Хасидате», не просто получил серьезные повреждения, а потихоньку тонул пораженный помимо фугасов четверкой бронебойных снарядов, что, пробив бронепалубу, покорежили одну из машин и проделали пару подводных пробоин с противоположного борта. Такими их и обнаружили торпедные катера с примчавшегося на всех парах следом за своим флагманом «Капитана 1-го ранга Иениша». Стоило ли говорить, что все три крейсера не пережили этот день?

Вообще из состава охранников этого конвоя не смог уйти ни один корабль. Ведь в то время пока отряд «Славы» нагонял японцев, ему навстречу летел со всей возможной скоростью чуть менее грозный «Громобой», на чью долю и пришлись оба шедших в авангарде вспомогательных крейсера. Его же артиллеристы, не разобравшись сразу, обстреляли вырвавшийся далеко вперед транспорт, что исчез во вспышке от огромного силы взрыва, стоило первым снарядам пробить его борт. По всей видимости, на пароходе везли сотни тонн взрывчатки, подрыв которой практически испарил судно в долю секунды. Потому в число трофеев он и не попал, как и еще один — выброшенный командой на камни одного из многочисленных островков южной оконечности Корейского полуострова. Но как уже было сказано ранее, куда больше потери транспортов и их грузов командующего Объединенного флота печалила гибель своих моряков и кораблей, возместить которые не представлялось возможным, ни за какие деньги. Именно это и стало причиной столкновения, что должно было войти в историю под наименованием — «Второе сражение в Желтом море». Однако прежде требовалось несколько уравнять силы сторон, и вперед стальных исполинов в бой были пущены смертники, что ценою своих жизней обязаны были максимально сократить линейные силы русского Тихоокеанского флота.

Глава 5.1

У пограничной реки битва или опять Ялу

Совсем не такого исхода морских сражений ожидали в генеральном штабе японской армии. Все же не смотря на ярое противостояние группировок армии и флота, ни одна из этих структур не имела ни малейшего шанса на достижение победы без серьезных военных успехов своих конкурентов за бюджетные деньги и политическое влияние. Именно по этой причине все первичные планы продвижения японской армии по корейской земле были тесно завязаны на получение флотом контроля над всем Желтым морем. Более того, даже солдаты одной из наиболее элитных дивизий, став свидетелями жесточайшего сопротивления русских моряков и последующей гибели на рейде Чемульпо не добитых в предыдущих боях японских кораблей, то и дело принялись выказывать нотки нерешительности в деле будущего противостояния русской армии.

Нет, естественно, никто не смел назвать японского солдата или офицера трусом. Более того, при непосредственном боевом соприкосновении с противником, японцы демонстрировали такой уровень отваги, каковой можно было смело называть эталонным. Но вот до боя, до того как противник окажется на дистанции выстрела, а то и удара штыка, на моральные качества солдат и даже младших офицеров огромное воздействие оказывала расцветшая в Японии, наверное, как нигде во всем остальном мире, система подчинения младшего старшему. А ведь все европейские державы, к которым в японском обществе естественно причисляли и Российскую империю, воспринимались именно как старшие. Отсюда и росли ноги той неуверенности, с которой японские армия и флот вступали в войну. И надо же было такому случиться, что русский флот сумел продемонстрировать всю правоту наличия подобной «гражданской» неуверенности. Пусть русские, как и японцы, не могли похвастать безоговорочной победой в уже отгремевших морских сражениях, тот факт, что морские коммуникации в Желтом море, на которые возлагались столь высокие надежды, оказались под угрозой ежедневного и даже ежечасного нападения, свидетельствовал о начале весьма тяжелого противостояния, усугубленного огромными проблемами продвижения японских сухопутных частей от Чемульпо к реке Ялу, что являлась границей между Маньчжурией и Кореей.

Лишь благодаря приданию транспортным пароходам в качестве охраны наименее пострадавших эскадренных броненосцев армии удалось таки высадить в Чемульпо все три дивизии 1-й армии, должные не только препятствовать продвижению русских войск вглубь территории Кореи, но и самим стать авангардом готовящихся вступить на территорию Маньчжурии сил. Что ни говори, а солдаты 2-й, 12-й и гвардейской дивизий действительно являлись элитой японской армии, что отражалось не только во вхождении их в 1-ю армию, но и превосходным снабжением. Лучшие экземпляры винтовок Арисака образца 1897 года, шинели с меховым воротником, лучшая обувь, лучшая ткань обмундирования, лучшая кормежка, наличие медикаментов у каждого солдата. Этим бойцам предстояло сталь наконечником копья, что пробьет крепкую шкуру и вопьется в тушу русского медведя. Вот только прежде чем добраться до этой самой туши, японцам предстояло преодолеть «буреломы» корейского бездорожья. Естественно, тут не шло никакой речи о настоящих лесах, через которые японской армии пришлось бы прорубать себе просеку. Дорога от занятого японцами Сеула до приграничного города на берегу Ялу, где японцы уже однажды пересекали границу между Кореей и Империей Цин, никак не подходила для перемещения столь большого количества войск, не смотря на то, что она являлась одним из шести крупнейших путей проложенных по территории Кореи. Не имеющая твердого дорожного покрытия да к тому же то и дело перемежаемая горными перевалами или реками, эта протянувшаяся вдоль западного побережья дорога сама по себе представляла практически непреодолимое препятствие. Пусть крестьяне и относительно редкие повозки вполне сносно могли передвигаться по ней, проведение десятков тысяч солдат и протаскивание всего потребного такому скоплению войск имущества по узкой и расплывающейся под ногами полоске земли требовало приложения огромных усилий. Причем речь шла не столько о физической силе людей, сколько о потребности кормить всю эту ораву каждый день. А с последним выходила очень неприятная ситуация. Практически полное отсутствие возможности использования телег заставило японцев применять в огромных количествах вьючных животных и носильщиков. Исключение делалось лишь для артиллерии, в которой для перевозки всего одного 75-мм горного орудия с минимальным боекомплектом, приходилось использовать аж шесть небольших лошадок. Также у японцев имелся незначительный отряд кавалерии для ведения разведки и отлавливания дезертиров, но как боевая сила они не котировались вовсе. Во всяком случае, на фоне тех же казаков смотрелись они весьма блекло. Можно было даже смело говорить, что функции военной полиции были для японской кавалерии куда более свойственны, нежели участие в прямом столкновении с противником. Тем не менее, именно кавалерии предстояло идти в авангарде. Так что не было ничего удивительного в том, что первые потери японской армии пришлись именно на нее.

Хоть пограничные бригады Заамурского округа и числились пехотными частями, свои кавалерийские подразделения у них тоже имелись. Причем, в немалых количествах, учитывая их роль в охране столь протяженной железнодорожной линии. Так каждая бригада состояла не только из двух линейных пехотных полков, батальоны которых то и дело сменяли друг друга на охране «чугунки», но и одного кавалерийского полка. И в отличие от армии, где львиную долю кавалерии на Дальнем Востоке составляли казаки, пограничники сделали ставку на драгун, чья сила заключалась не столько в виртуозном владении холодным оружием и лихих наскоках, сколько в ведении маневренного огневого боя и преследовании противника.

В мирное время кавалерия пограничников в основном занималась разведкой на удалении до 60 верст от тонкой линии железной дороги, да применялась в качестве отрядов быстрого реагирования, если от какого-либо из ротных опорных пунктов поступал доклад о начале боя с хунхузами. Не брезговали они и нападениями на обнаруженные лагеря китайских бандитов, действуя в этих случаях при поддержке пары батарей горных орудий, что позволило за последние два года набраться изрядно опыта, что нижним чинам, что офицерам этих полков. Или поддержать свою квалификацию на приемлемом уровне тем, кто успел поучаствовать в подавлении Боксерского восстания или побыть членом Коммандо буров. Одним словом, для не имевшей практически никакого боевого опыта японской кавалерии их русские визави являлись натуральным бедствием, что вскоре и нашло свое подтверждение под стенами Пеньянга.

Уже на пятый день войны, не встречая по пути какого-либо сопротивления, что со стороны японцев, что со стороны корейских войск, все 6 эскадронов 2-го Заамурского драгунского полка пограничной стражи, подошли к городу, что в будущем также возможно будет переименован в Пхеньян, где и обнаружили передовые части японской армии. Как и в Китае, корейские поселения получали право именоваться городом, только если вокруг его границ устраивалась достаточных размеров защитная стена. Оставаться же без таковой населенный пункт, насчитывающий несколько тысяч лет истории, никак не мог. Вот только подобные укрепления называли безумно устаревшими еще японцы, что захватили этот город десять лет назад, выбив из него цинские войска. И теперь уже самим японцам предстояло на своем горьком опыте убедиться в правоте своих предшественников. Да и было тех японцев от силы две сотни, если не меньше. Впрочем, рисковать жизнями солдат никто из офицеров командующих драгунским полком не стал, здраво рассудив, что штурм окажется куда более легким после артиллерийской подготовки. Не зря ведь они взяли с собой батарею конно-горной артиллерии, что изрядно замедляла продвижение полка. Но именно на такой случай артиллерия и придавалась драгунам, как и двигавшимся где-то далеко позади «егерям», что должны были устроить несколько оборонительных узлов в корейских городах и на горных перевалах, дабы усложнить жизнь японской армии.

Естественно, никто находящийся в здравом уме и твердой памяти не стал тут же открывать огонь по мирному городу, к тому же принадлежащему нейтральной стране. Сперва выдвинувшиеся вперед парламентеры предложили японским офицерам сложить оружие или оставить Пеньянг. И только получив категорический отказ, возглавлявший группу переговорщиков штабс-ротмистр Леонтьев передал через одного из своих обер-офицеров — корейца по национальности, сообщение делегации от городской власти о скором начале артиллерийского обстрела того участка стены, где засели японцы. Успели ли власти вовремя сориентироваться и увести гражданское население или нет, спустя предоставленный на эвакуацию час перестало иметь смысл, поскольку все шесть орудий горной батареи окутались облаками пороховых газов и по старым укреплениям прошелся град шрапнели. Во избежание пожара внутри города было принято решение повременить с использованием гранат и посмотреть на то, как японцы перенесут «железный дождь».

К немалому удивлению, противник не отступил и даже пытался оказать какое-то сопротивление, ведя в течение четверти часа весьма плотный ружейный огонь. Правда, для кавалерийских карабинов расстояние в милю, с которого били орудия Барановского, оказалось чересчур великим и потому пули лишь изредка свистели над головой артиллеристов, зачастую зарывавшись в землю в километре — полутора от позиций стрелков. Впрочем, рикошеты тоже имели место быть, и один из русских солдат даже получил легкое ранение, что, впрочем, стало единственным успехом японских войск в этом сражении. Потеряв убитыми и ранеными свыше трех десятков человек, командир японского авангарда все же отдал приказ на отступление и все, кто мог держаться в седле, вскоре покинули город, умчавшись на юг. Вошедшим же спустя еще один час в город русским оставалось лишь похоронить мертвецов, да забрать те скудные трофеи, что еще не были растащены наиболее отчаянными местными жителями. Все же очень многим не пришлось по нраву распространение японского влияния в Корее и потому по всей стране возникали отряды, борющиеся с интервенцией. В основном они состояли из уволенных со службы солдат, когда под нажимом Японии император Кореи вынужден был объявить о сокращении армии. Но одного желания для противодействия японцам было мало — требовалось еще и оружие, припасы, деньги. Потому любая винтовка или карабин являлись весьма ценным приобретением, так что не менее десятка стволов обрели новых хозяев еще до того, как на залитые кровью стены поднялись победители. Те же полдюжины тяжелораненых, что обнаружились в ближайших домах, лишь были перевязаны да переданы на попечение местной администрации. Офицеров среди них не оказалось, а рядовые не обладали какими-либо знаниями о текущем положении дел в армии микадо. Потому связывать себе руки заботой о чужих раненых никто и не подумал. Вскоре количество таковых обещало возрасти на порядки, для чего драгуны, собственно, и вышли навстречу противнику. Но по причине бесчинства их флотских коллег, ждать очередного столкновения с противником передовому разведывательному отряду русской армии пришлось еще неделю.

В то время как большая часть броненосцев и крейсеров изрядно повоевавшего Российского Императорского Флота, находились в ремонте, занимались прерыванием торговли, или охраняли покой своих военно-морских баз, изредка выходя в разведку, в дело вступили менее грозные, но применяемые исключительно на своем месте вымпелы. Так уже спустя три дня после сражения броненосных эскадр к устью Ялу в полном составе ушел 2-й дивизион канонерских лодок, куда были включены все плоскодонные представители этого класса кораблей, имеющиеся у России на театре боевых действий.

Благодаря своей относительно невеликой осадке они вполне могли уклониться от возможных атак японских крейсеров, просто поднявшись вверх по реке, куда путь глубоко сидящим кораблям был заказан. А со всеми японскими одноклассниками, что могли последовать за ними, они имели весьма неплохие шансы расправиться собственными силами, пусть и поднапрягшись. Из полутора десятков канонерских лодок японского флота, лишь бывший китайский «Пинъюань», да, пожалуй, троица типа «Майя» могли на равных тягаться далеко не с самыми сильными канонерками 2-го дивизиона. Остальным же не советовалось сталкиваться в бою с русскими одноклассниками вовсе. Особенно это касалось полудюжины опять же трофейных «алфавитных» канонерок, которые еще 10 лет назад имели околонулевую боевую ценность. Учитывая же тот факт, что японцы не озаботились их перевооружением, первое же боевое столкновение с любым русским кораблем грозило для них стать последним — ни отбиться, ни убежать, у этих старичков не имелось ни малейшего шанса. Причем всем им, сперва, еще требовалось удачно преодолеть те минные поля, что собирались выставить в устье Ялу аж с двух минных транспортов.

Не были забыты и пограничники. Но если бывшие минные крейсера и эсминцы Макаров оставил для охраны акватории залива Талиенван, то вся пятерка куда более крупных крейсеров убыла к западному побережью Корейского полуострова для ведения разведки и атак на японские транспорты, буде таковые встретятся на пути. Естественно, у них не было нужды то и дело крейсировать с севера на юг и обратно вдоль всей протяженности корейского побережья. Вполне достаточным виделось контролировать пять — шесть мест, где японцы имели возможность высаживать довольно крупные силы или организовывать выгрузку провианта для своей армии. Кстати, именно от них и была получена информация о нахождении в Чемульпо сильно поврежденного японского броненосца. Но самим разобраться с ним не было никакой возможности, потому поделившись данными с командующим флотом, пограничники продолжили свой «обход».

Все же не только в японском генеральном штабе готовились к этой войне. В России тоже нашлись умные люди, что задались вопросом переброски потенциальным противником огромного количества живой силы по не предназначенной для этого местности. Война, как ни крути, обещала начаться скоро, а строительство железных дорог в Корее, на которые могла бы опереться японская армия, шло, ни шатко, ни валко. Собственно, единственная действующая железная дорога, что вела от Чемульпо к Сеулу, мало чем могла поспособствовать в плане доставки войск на север Кореи. А из четырех с половиной сотен километров железнодорожного пути, что мог бы соединить Сеул с Пусаном и тем самым снять потребность в использовании Чемульпо, к началу войны было уложено менее трети. Дорога же, что планировалось проложить к Ялу, и вовсе не была начата строительством, поскольку сами же японцы сделали все возможное, чтобы помешать ее воздвижению французской компанией, получившей соответственную концессию. Вот и выходило, что без организации трех-четырех промежуточных прибрежных баз снабжения, откуда продвигающимся на север войскам могли доставлять провиант, время в пути могло растянуться на месяцы, поскольку в ином случае огромное количество ресурсов требовалось бы выделять на нужды интендантов. И чем дальше от центров снабжения уходили бы японские войска, тем меньшее количество той же еды доходило бы непосредственно до солдат, оседая в желудках служащих тыловых частей и целой армии носильщиков. А без последних действовать в условиях корейского бездорожья, нечего было и мечтать. И поскольку японцы однажды уже проходили этот путь, они прекрасно знали всю бесперспективность применения армейских фургонов. Только небольшие легкие одноосные повозки, сотни вьючных животных и многие тысячи носильщиков были способны обеспечивать хотя бы минимальные потребности армии, которой требовалось преодолеть чуть более двухсот пятидесяти километров пути. Всего-то десять дневных переходов в складывающихся условиях обещали растянуться на целые месяцы, большую часть времени которых войскам предстояло бы сидеть на месте у очередного корейского города, в ожидании достаточного заполнения устраиваемого у его стен магазина, да строительство переправ через многочисленные реки, где мостов не имелось вовсе.

Именно по этой причине каждой дивизии полагалось иметь в штате аж шесть тысяч носильщиков, не считая местного населения, что было возможно нанять в тех же целях. Но даже так дивизия могла совершить не более шести дневных переходов, прежде чем подошли бы к концу абсолютно все съестные припасы, восполнить которые на местах за счет покупки у местного населения, никто не надеялся. Вот для пополнения этих самых припасов и требовался контроль над Желтым морем, чтобы иметь возможность создавать склады в удобных бухтах по пути следования армии. И таковая попытка была предпринята уже в начале марта.

Но тут свое веское слово сказали русские пограничные крейсера. Новенький «Полярный лис» не посрамил своего героического имени и первым из всей 1-й бригады пограничных крейсеров сумел обнаружить небольшой японский конвой, как раз везший запасы риса, рыбы и бобов для 1-й армии. А также сотни лошадей для доставки всего этого от побережья к пути продвижения основных сил.

К сожалению, четверка небольших пароходов шли не в гордом одиночестве, а под прикрытием пары японских безбронных крейсеров, которым, по-видимому, и предстояло впоследствии охранять бухту в течение всего времени разгрузки. Что «Цукуси», что «Такао», являлись уже довольно пожилыми кораблями и не могли похвастать, ни достойным вооружением, ни хорошей скоростью. Вдвоем они еще могли бы противостоять на равных одинокому крейсеру 2-го ранга русских, что как раз шныряли по всему Желтому морю, но при встрече с более грозным противником все, что им оставалось — погибнуть с честью. На их счастье, «Полярный лис» обладал куда более скромной броней и вооружением, нежели «Новики», отчего и лезть на такую охрану для флагмана пограничных крейсеров было гиблым делом. Не для того он проектировался и строился, чтобы тягаться в артиллерийской дуэли с вражескими крейсерами, пусть и столь небольшими. Ведение разведки, патрулирование, да охота на миноносные корабли — вот что являлось его стезей. Что капитан 2-го ранга Конкевич, Александр Егорович, командовавший «Полярным лисом» и выполнял на совесть. Вместо того, чтобы ввязываться в бой, он проследил за японцами до самого Цинампо, откуда по реке вполне можно было добраться до Пеньянга, после чего посчитал свой долг исполненным. Все равно за один единственный день японцы никак не могли полностью разгрузиться, учитывая скромные возможности порта, открытого для иностранной торговли лишь в 1897 году. Правда, его акватория являлась весьма протяженной и удобной, позволяя одновременно находиться на рейде не менее сотни судов. Причем, не каким-нибудь рыбацким шхунам, а океанским стальным пароходам. Для японцев вообще куда более предпочтительно было использовать для высадки основных сил именно этот корейский порт, нежели Чемульпо. Но в начале войны тем требовалось взять под контроль Сеул, а нынче уже никто не собирался давать противнику возможность облегчить себе жизнь.

К тому моменту, как небольшой японский конвой рискнул отправиться в обратный путь, близ Цинампо крутились уже все пять больших пограничных крейсеров, что общими усилиями вполне могли бы отправить на дно обоих охранников. Все же десять скорострельных 105-мм орудий являлись весьма серьезным аргументом в борьбе с парой небольших безбронных крейсеров. Но к чему было рисковать столь нужными кораблями, если и помимо них имелось кому расчехлить свои орудия?

В отличие от всех прочих броненосных кораблей Тихоокеанского флота, «Адмиралу Нахимову» никак не могли найти такое место применения, в котором он не был бы излишним и при этом мог максимально эффективно применять свои силы. Ни отправить в крейсерство, ни поставить в линию, его не представлялось возможным. Потому в силу нахождения «Дмитрия Донского» в продолжительном ремонте его временно назначили в помощь сторожам залива Талиенван в качестве основной ударной силы. Но для борьбы с японскими истребителями и миноносцами, что время от времени предпринимали попытки прорваться на внутренний рейд, он виделся излишне мощным — тут вполне хватало собственных контрминоносцев и крейсеров 2-го ранга. Потому, как только возникала потребность в достойном охраннике для судов, что доставляли припасы для войск окапывающихся на левом берегу Ялу, или, как сейчас, в бронированном и тяжело вооруженном корабле для расправы с японской «мелочью», Степан Осипович всегда вспоминал об этом ветеране отечественного флота, выдавая ему в качестве эскорта дивизион контрминоносцев. После модернизации он вполне мог убежать от любого японского эскадренного броненосца, случись столь неприятная встреча, или пустить на дно любой японский бронепалубный крейсер. Его же японские одноклассники, либо все еще находились в ремонте, либо охотились на рейдеры, отчего не появлялись в водах Желтого моря. Потому отпускали броненосный крейсер к корейскому берегу с легким сердцем. Наводимый же с неотрывно следящих за японцами пограничников, он настиг японский конвой примерно на полпути между Цинампо и Чемульпо, что предрешило судьбу вражеских кораблей.

Пусть тот же «Цукуси» имел на вооружении в качестве главного калибра аж две десятидюймовки, эти орудия были еще более старыми, нежели сам корабль. Даже их техническая скорострельность не превышала одного выстрела в три минуты. Что уж было говорить про боевую? Модернизированные же восьмидюймовки «Адмирала Нахимова» могли похвастать уже одним выстрелом в минуту, что позволяло за то же время выпустить в противника больший вес «стали и огня». Учитывая же наличие аж шести таких орудий, способных вести огонь на один борт, превосходство в огневой мощи становилось более чем троекратным. И пара современных шестидюймовок «Такао» вряд ли могли серьезно склонить чашу весов грядущего противостояния в сторону японских кораблей, тем более что русский крейсер обладал еще и батареей орудий среднего калибра. Добавив же к этому всему успевший повоевать экипаж и наличие на борту дальномеров «Барра и Струда», у охранников конвоя не было и тени шанса на успешное отбитие атаки русского крейсера.

Начав пристрелку с сорока кабельтов, артиллеристы «Адмирала Нахимова» добились накрытия уже на третьей минуте боя, а спустя еще четверть часа весело полыхающий по всей длине «Цукуси» вообще перестал подавать признаки жизни. Подобно своим китайским собратьям, что столь же скоро погибли десять лет назад во время сражения у реки Ялу, японский безбронный крейсер имел слишком много деревянных частей в своей конструкции, которые и поспешили заняться огнем, стоило снарядам начать рваться на его палубе. Небольшому кораблю в полторы тысячи тонн водоизмещения хватило всего десяти попаданий, лишь три из которых пришлись на 203-мм фугасы. Впоследствии корпус чадящего, и местами все еще горящего «Цукуси» был добит пограничными крейсерами, подошедшими к нему на расстояние пистолетного выстрела. Но прежде вслед за своим мателотом требовалось отправить в небытие успевший всадить в «Адмирала Нахимова» аж четыре 152-мм снаряда «Такао». Собственно, этот безбронный крейсер, лишь немного превосходивший своего напарника по размерам и водоизмещению, продержался не дольше. Попав под сосредоточенный огонь орудий броненосного крейсера, к которым очень скоро присоединились пушки пограничников, он сумел отметиться еще одним результативным попаданием, выбившим 120-мм орудие левого борта «Адмирала Нахимова», после чего отвернул к берегу и вскоре выскочил на прибрежные камни, где и был разбит артиллерией подошедшего поближе «русского тяжеловеса». По всей видимости, один из снарядов угодил в не затопленный бомбовый погреб, поскольку прозвучавший взрыв разорвал корабль на две части, окончательно превращая его в груду металлолома. Капитаны же транспортных судов не решились геройствовать и, будучи нагнанными пограничными крейсерами, сдались на милость победителю. Вот бы где японцам сильно пригодился проданный американцам «Чин-Иен». Но пить «Боржоми» было уже поздно.

Тем не менее, японцы еще дважды предпринимали попытки доставить в Цинампо грузы и даже войска. Но второй конвой, из пары небольших судов шедший под прикрытием четверки истребителей, оказался перехвачен «Полярным лисом» и «Песцом» еще на подходе к корейскому порту и, потеряв в артиллерийском бою «Югири», был брошен охраной на произвол судьбы. Догонять чуть более шустрые, чем пограничные крейсера, истребители никто не стал, как в силу необходимости взять трофеи, так и по причине полученных от огня японцев повреждений. Оценив же взятые призы, в трюмах которых находился лишь рис, да паршивый уголь, Конкевич с командовавшим «Песцом» Бурхановским сошлись во мнении, что японцы отправляли этих смертников в путь в надежде на авось, загрузив их тем, что не жалко было бы потерять, случись им быть перехваченными. Другими словами, это была проверка, продолжили ли русские патрулировать западное побережье или ушли восвояси. Получив же подтверждение их наличия, для охраны третьего конвоя они выставили уже очень значительные силы, противостоять которым Макаров не решился. Все же четверка эскадренных броненосцев, восемь крейсеров и дюжина, все что сохранились, истребителей требовали от Степана Осиповича вывода на перехват всех боеготовых кораблей, что обязано было привести к очередному, и возможно последнему, эскадренному сражению, что шло в разрез с приказом императора. Потому состоявший из двух десятков транспортов конвой спокойно дошел до порта назначения и высадил всю 2-ю пехотную дивизию, так и не встретив какого-либо сопротивления. А почувствовавшие свою силу японские моряки даже позволили себе погонять русских пограничников, что следили за столь солидным конвоем с почтительного расстояния. Все же четверка японских истребителей вполне могла «загрызть» одиночный пограничный крейсер и даже принудить к отступлению «Полярного лиса», отчего рисковать никто не решился.

Зато в очередной раз представился случай проверить в деле эффективность подводных лодок. Так находившийся в Дальнем и уже вставший под Андреевский флаг «Командор Беринг» весьма споро принял под гини миноносец № 113 после чего, прикрываемый «Цесаревичем» с «Ретвизаном», не считая крейсеров и эсминцев, покинул рейд, взяв курс к Цинампо. Все равно ловить японцев где-то на переходе столь несовершенной подводной лодке было не с руки, а соваться в Чемульпо виделось слишком рискованным мероприятием. Это в Цинампо японцы вряд ли успели выставить минные поля, в то время как в Чемульпо они хозяйничали уже очень долго. Вот командующий и принял решение попытать счастье там, где ныне разгружались с бортов десятков транспортов тысячи солдат и офицеров японской армии. И капитан 2-го ранга Керн был отнюдь не против размять кости, успев соскучиться по настоящему делу за время ничегонеделания после первого боя. Впрочем, подходить близко к устью реки Тедонган катамаран не стал, предоставив право доставки подводной лодки поближе к намеченным целям «Полярному лису», что взял корабль Керна на буксир на удалении в 40 миль от стоявших на якорях японцев. Естественно, идя на бензиновом моторе, подводная лодка и сама могла достичь Цинампо, имея дальность хода под тысячу миль. Но, во-первых, двигатель внутреннего сгорания до сих пор, время от времени, подкидывал неприятные сюрпризы и потому требовал экономии своего ресурса, во-вторых, волнение на море было слишком сильным для столь небольшого кораблика, как миноносец № 113. Продвигаться вперед своим ходом подлодка, конечно, смогла бы, но скорость при этом вряд ли превышала бы 4 узла. Потому и было принято решение воспользоваться услугой «буксира». Хотя бы для преодоления половины пути.

Прильнув к окулярам перископа, Георгий Федорович привычно выругался про себя — не смотря на все эксперименты и доработки, запотевание линз перископа в холодной воде все еще имело место, пусть и не столь значительное, как в первый год. Тем не менее, на «Миноге» Беклемишева уже был установлен лишенный данного недостатка оптический прибор, тогда как ему до сих пор приходилось мириться с ухудшением видимости. Да и пара часов уже проведенных исключительно под водой не способствовали повышению настроения. К сожалению, малые размеры подводной лодки не позволяли находиться под водой все то время, что могли продержаться полностью заряженные батареи. Так уже спустя два часа подводного хода температура в отсеках поднялась на 3 градуса, и с каждым новым выдохом воздух становился все более спертым. Как он точно знал по собственному опыту, еще полтора-два часа и люди начнут клевать носом от недостатка кислорода, что было недопустимо на ведущем бой корабле. А его корабль, кто бы что ни думал, начал вести бой с того самого момента, как был убран шноркель и над водой время от времени принялся показываться только перископ. Так они и двигались практически вслепую, пока не пришло время выбирать себе жертву.

К счастью, пара японских крейсеров и большая часть истребителей унеслись атаковать показавшиеся на виду русские пограничные крейсера, коим и ставилась задача отвлечь как можно большее количество охранников рейда на себя, тем самым позволив подводной лодке не опасаться обнаружения со сновавших туда-сюда миноносных кораблей. Не смотря на получение информации о наличии у русских подводных лодок, японцы все еще не смогли осознать всей опасности, которую представляли эти небольшие хрупкие скорлупки, а потому вахтенным не ставилось задачи таращиться на море в поисках едва заметного перископа. Куда большее внимание они уделяли горизонту, где виднелись многочисленные шлейфы дымов, да грохотали раскаты орудийной стрельбы, в то время как прямо у них под носом крался хищник нового времени.

И вот, оставив за кормой не только последнюю четверку истребителей, но и большую часть бронепалубных крейсеров, Керн смог вывести свой маленький, но грозный корабль на японский броненосец. Причем, чтобы не рисковать преждевременным обнаружением, он не стал атаковать японца со стороны моря, а обойдя того вокруг, выпустил обе находившиеся на внешних подвесках самоходные мины с расстояния чуть более кабельтова, в надежде, что их не заметят и примут подрывы за детонацию снарядов в бомбовых погребах. Кстати именно по этой причине он и целился в район бомбового погреба кормовой башни главного калибра флагманской «Микасы».

Вполне возможно, что, и людям, и кораблям, откуда-то свыше было предписано получать определенные удары судьбы. Возможно не в то же самое время и в иных обстоятельствах, но результат оставался тем же. Вот и «Микаса» не смогла избежать предначертанного, так и не дождавшись окончания войны. Впрочем, благодаря некоторой помощи русских самоходных мин.

От одновременного подрыва двух, на удивление, не только дошедших и сработавших, но и не сбившихся с курса 450-мм торпед в борту броненосца образовались две солидных пробоины из-за близкого расположения слившиеся фактически в одну. Да, нынче не было преступной халатности японских матросов, пытавшихся добыть из того, что имелось под рукой, чего-нибудь спиртосодержащее. Соответственно, не происходило возгорания зарядов к 152-мм орудиям в бомбовом погребе. Но эффект вышел тот же. Получив огромную подводную пробоину и множественные повреждения близлежащих внутренних отсеков, броненосец очень скоро лег на дно, так что верхняя палуба ушла под воду более чем на метр. В результате произошедшего не менее двух третей экипажа погибли или оказались ранены, включая лишившегося трех зубов, заработавшего тяжелое сотрясение мозга и получившего гематому на пол лица вице-адмирала Того, что изрядно приложился головой о поручень левого крыла мостика, когда пятнадцать тысяч тонн стали его флагманского корабля тряхнуло, словно выбиваемый от пыли ковер.

Впрочем, справедливости ради стоило отменить, что плохо было не одним японцам. Слишком уж близко подошел Керн к намеченной жертве. Выпусти он менее мощные 381-мм мины, и все могло бы обойтись одной лишь встряской. Но сделанного было уже не воротить. От одновременного подрыва 140 килограмм тротила его небольшую лодку накрыл гидравлический удар такой силы, что мигом полопались все лампы, погрузив ее нутро в непроглядный мрак, а через ряд растянувшихся заклепок даже началось поступление воды на борт. Пусть она и не била тугой струей, но даже принявшиеся сочиться по внутренним стенкам и перископу ручейки не добавляли спокойствия. Особенно понимающим людям, что находились под водой в кромешной тьме и отчетливо слышали, как со всех сторон принялась журчать и капать вода. Паники, конечно, не последовало, но седых волос на головах всех без исключения членов экипажа прибавилось изрядно.

Но что было хуже всего, в топливной системе сорвало трубки, отчего бензин начал поступать в двигательный отсек, а саму лодку даже выкинуло на поверхность, и ее смогли хорошо разглядеть, как наблюдатели с берега, так и матросы с ближайших судов. Впрочем, пробыв над водой с десяток секунд, она снова канула под воду, едва удержавшись от проваливания на грунт. Но, даже избежав неконтролируемого погружения, экипаж подводной лодки оказался в незавидном положении. К счастью, дураков среди них не водилось и потому, стоило офицерам и матросам учуять резкий запах бензина, как все тут же прекратили всякие попытки добыть свет путем зажигания спичек. Открытый огонь на подводной лодке и так, мягко говоря, никогда не приветствовался и потому в экипаж старались набирать некурящих, во избежание, так сказать. Вот только спички требовались не только для того, чтобы разжечь трубку или самокрутку, потому в карманах и личных вещах членов экипажей они водились всегда. Впрочем, как уже было сказано, никто не успел допустить роковую ошибку и потому миноносец № 113 не отправился на дно вслед за своей жертвой. Более того, стоило бьющимся обо все подряд офицерам добраться на ощупь до своих коек и вытащить из находящихся при них ящиков ручные фонари, как тьму центрального отсека прорезали луч света. Лишь один из них благополучно пережил удар, но и этого оказалось достаточно, чтобы вернуть людям возможность ориентироваться на борту.

Естественно, перво-наперво озаботились проблемой утечки топлива, благо все коммуникации шли открыто, и обнаружить места прорыва удалось всего за пять минут ползания на коленках. Потом в течение получаса предпринимались попытки выкачать все вылившееся в отсек топливо посредством применения небольшого и маломощного ручного осушительного насоса, но к тому времени немалое количество бензиновых паров успело заполнить все внутреннее пространство, отчего людей жутко мутило, вплоть до рвоты. Следом всем личным составом была прочитана молитва, после чего дан малый ход. Столь притягательную идею, как предварительную вентиляцию внутренних отсеков посредством подъема шноркеля, Керн зарубил на корню, опасаясь, что японцы откроют огонь из всей доступной артиллерии по воде в попытке достать обнаружившую себя подлодку. Во всяком случае, он бы поступил точно так, появись недалеко от борта подорванного корабля какая-то непонятная штуковина. Находись он на солидном удалении от японцев — хотя бы в полумиле, то идея с подъемом шноркеля не казалась бы ему столь опрометчивой, ведь без предварительной вентиляции, не то что давать ход, а даже менять лопнувшие лампочки, было откровенно страшно, поскольку одна единственная искра грозила превратить лодку в крематорий. По этой же причине для откачки топлива не был использован один из электронасосов. Но, как полагал он сам, сейчас у них не имелось иного выхода.

Помогла ли молитва или добротное качество сборки их маленького подводного хищника, но каким-то чудом им не пришлось сводить близкое знакомство с моряками японского флота. Так на покинувшей рейд Цинампо лодке уже спустя полтора часа смогли поднять шноркель, после чего включили систему осушения и даже поменяли лампочки — четыре штуки из числа запасных уцелели, позволив вернуть свет в отсеки.

Еще не менее двух часов ушло у экипажа на то, чтобы продышаться и вернуть лицам хотя бы белый цвет, на замену тех серых и зеленых рож с испещренными красными прожилками глазами, что получились в результате отравления парами бензина. На этом они, в принципе, имели полное право завершить свой поход. И так достигнутый результат можно было считать великолепным. Однако Керн не был бы тем, кем стал, если бы согласился уйти, не попробовав отправить на встречу с Нептуном еще кого-нибудь из японцев. На борту стотринадцатой оставалось еще 4 самоходные мины, две из которых уже покоились в торпедных аппаратах. И не попытаться потратить их с пользой здесь, где стояли на якорях еще не менее полутора десятков только боевых кораблей, он себе позволить не мог. Правда и соваться вглубь ордера Георгий Федорович ныне не рискнул, решив обойтись атакой на ближайший бронепалубник, каковым оказался «Акицусима».

Все же бить по неподвижной цели с расстояния в 3 кабельтова, было куда легче, чем выцеливать идущий с солидной скоростью броненосный крейсер, отчего и результативность стрельбы оказалась очень даже высокой, не смотря на недостатки торпед. Не прошло и минуты с отдачи команды «Пли!» как у правого борта японского крейсера поднялся высоченный фонтан воды, свидетельствующий о штатном срабатывании хотя бы одной самоходной мины. Как он впоследствии узнал, торпеда попала между двух котельных отделений и те довольно скоро оказались затоплены, что не позволило крейсеру дать ход и хотя бы попытаться выкинуться на мель. А к тому моменту, как на него подали концы с подошедшего на помощь «Акаси», русские подводники как раз успели перезарядить оба торпедных аппарата и отправить в сторону не желавшего гибнуть противника еще пару взрывоопасных подарков. Удара же еще одной 381-мм мины крейсер не пережил. После второго подрыва крен на правый борт у того мгновенно вырос до 30 градусов отчего отличающийся весьма плохой остойчивостью корабль менее чем за две минуты перевернулся и затонул, упокоившись на глубине в 10 метров. Так был поставлен крест на надеждах японской армии использовать корейские порты западного побережья для облегчения своего продвижения к границе с Маньчжурией. Что же касается миноносца № 113, то он без особых приключений добрался до места рандеву с «Полярным лисом» уже спустя сутки и вскоре был дотянут обратно к борту «Командора Беринга». Впереди подводную лодку ждал продолжительный ремонт с проверкой на герметичность всех заклепок и заменой не прошедших ее, а экипаж заслуженный отдых и не менее заслуженные награды.

Тем не менее, не смотря на понесенные моряками потери, 2-я дивизия в полном составе подошла к Пеньянгу уже на третий день после завершения высадки, чтобы обнаружить его оставленным русскими, которые ушли, отбив первый штурм авангарда 12-й дивизии. Все же одного эскадрона драгун было слишком мало, чтобы пытаться тягаться с двумя пехотными батальонами. Потому, быстро расстреляв остатки снарядов приданной батареи, они покинули город, по которому вскоре принялась бить японская артиллерия. Но как прекрасно понимали обе стороны, это были лишь цветочки, а ягодки ждали японскую армию где-то там, впереди, где очень теплую встречу им готовили куда большие силы. Правда, прежде им предстояло прочувствовать на собственной шкуре все те знания и умения, что получил штабс-ротмистр Леонтьев, сражаясь против англичан в Трансваале. Так что засады, минные поля, снайперский огонь и атаки тыловых обозов ожидали японских солдат на протяжении всего их пути и даже после достижения границы. Все же это только пехотным частям пограничников следовало потихоньку отступать к Ялу, то и дело огрызаясь на очередном горном перевале, а вот большей части кавалерийских эскадронов предстояло остаться на территории Кореи, где и поддерживать борьбу с интервентами местных «партизан» разбавленных изрядным количеством бывших ихэтуаней, что пару лет назад были эвакуированы из Империи Цин их русскими кураторами. Пусть из тех двадцати тысяч не менее половины успело разбежаться кто куда, оставшихся вполне хватило для формирования полусотни смешанных отрядов из русской кавалерии, корейских «подпольщиков» и, собственно, главной ударной силы в лице бывших китайских борцов за справедливость. Со временем японцы, несомненно, уничтожат или вытеснят к границе с Россией все эти отряды. Но при этом будут вынуждены выделять на борьбу с ними и охрану своих тыловых частей столь великие силы, что нагрузка на русские войска в Маньчжурии обещала быть куда меньшей, чем планировали в японском генеральном штабе. Так потихоньку на континент можно было выманить вообще все наличные силы японской армии, чтобы они смогли выполнить отведенную им в далеком Санкт-Петербурге неблагодарную роль. Правда, прежде чем пропустить их в Маньчжурию, требовалось с минимальным напряжением сил и минимальными жертвами со своей стороны выбить у японцев их лучшие силы.

Спустя три дня после ухода из Цинампо опасающегося очередных атак русских подводных лодок японского флота, в нем высадили десант теперь уже русские. При артиллерийской поддержке пограничных крейсеров к берегу устремилась забитые под завязку морскими пехотинцами шлюпки. Сбив небольшое охранение, они весьма скоро захватили все доставленные в этот небольшой порт припасы, что еще не были отправлены вглубь территории, которые и уничтожили на месте по причине невозможности вывезти их имеющимися силами.

Параллельно с этим на борт притопленного «Микаса» были высажены команды подрывников, которым ставилась задача уничтожения орудий главного и среднего калибра броненосца, что еще торчали над водой. Кто знал, что могли придумать японцы для возвращения в строй своего флагмана! А так, у них увеличивался объем работ. К тому же исчезала возможность применения этих орудий для замены поврежденных на других броненосцах, как это произошло с восьмидюймовками разбитого у Чемульпо «Асама», что были демонтированы японцами с остатков крейсера в первую очередь. Заодно русские повторно продемонстрировали, что использовать Цинампо в качестве оперативной базы для высадки войск у японской стороны никак не выйдет и в лучшем случае тем придется преодолевать все 450 километров пути, что отделяли Чемульпо от раскинувшегося на корейском берегу Ялу приграничного города Ыйджу.

Самый же простой расчет показывал, что, даже используя теоретические данные по дневному переходу пехоты по равнинной местности, на преодоление столь солидного расстояния войскам требовалось не менее месяца. То есть даже с учетом всего имеющегося обоза японской армии грозила гибель от голода и холода задолго до встречи с основными силами русских войск, что по данным разведки активно закапывались в землю на китайской стороне границы, выстраивая там солидную полосу полевых укреплений. Вот тут и началось перекладывание вины с больной армейской головы командующего 1-й армии, на не менее больную флотскую командующего Объединенным флотом, что в течение целого месяца вынужден был пребывать на берегу, дожидаясь, пока пройдут все симптомы полученного сотрясения мозга. И пока вице-адмирал Того получал свою долю высочайшего неудовольствия за потерянные корабли, генерал Куроку, стиснув зубы, выслушивал свою долю негатива за топтание на месте. Японская империя объявила об установлении протектората над Корейским полуостровом еще в феврале, а нога японского солдата едва дотянулась до Пеньянга, где и застряла намертво, не имея достаточного количества припасов для дальнейшего продвижения, что разрушало все намеченные планы наступления.

Естественно, любви моряков к армейцам подобное перекладывание стрелок не добавило, но в результате по голове получили все причастные и непричастные. Ну и не подлежащие обсуждению приказы начать наступление — для армии, и обеспечить этой самой армии снабжение — для флота, также не заставили себя долго ждать. Как результат, на Корейском полуострове образовался натуральный филиал Ада любого интенданта. Отныне продвижение войск оказывалось плотно завязано не на физические возможности солдат, а на скорость наращивания запасов продовольствия в полевых магазинах, что устраивались по пути продвижения 1-й армии. В свою очередь это привело не только к многократному увеличению числа носильщиков, что уже спустя две недели по своему числу вдвое превзошли количество солдат в дивизиях, но и потребность отказаться от практически всей артиллерии. Точнее, артиллерия все же потихоньку подтягивалась за пехотой, как только та вставала на длительный отдых в ожидании заполнения очередного магазина, но отныне непосредственно с войсками двигалась всего одна батарея горных орудий. Во-первых, с превеликим трудом удавалось доставить провиант хотя бы для людей и офицерских лошадей. Во-вторых, с увеличением расстояния целая армия носильщиков съедала в пути все большее количество переносимого на горбу припаса, так что спустя уже полмесяца непосредственно до войск доходило не более половины того продовольствия, что удавалось протащить мимо русских крейсеров в Чемульпо. А ведь состав 1-й армии едва превышал пятьдесят тысяч человек с учетом носильщиков, если не считать нанятых корейцев! О каком же снабжении можно было вообще вести речь при доведении количества войск хотя бы по 100 тысяч человек? И мало было этого, пришедшая весна принесла столько талых вод, что на тех бурных реках, что имелись на пути японской армии, попросту снесло все деревянные мосты, так что для устройства переправ в состав передового отряда пришлось отрядить два из трех имевшихся саперных батальонов. Учитывая же отрыв от главных сил армии на более чем 50 километров, не было ничего удивительного в том, что именно этот авангардный отряд японцев стал первой крупной жертвой готовивших горячий прием противнику русских пограничников.

Два пехотных батальона, два кавалерийских эскадрона, два саперных батальона и шесть горных орудий, не смотря на наличие огромного количества японских шпионов и соглядатаев, сами вползли в подготовленную для них ловушку, втянувшись всей своей массой в протяженную узкую долину по обеим сторонам которой возвышались горы.

Стоило хвосту японской колонны пересечь намеченную черту, как в одном из давно подготовленных секретов принялись крутить ручку подрывной машинки, и спустя считанные секунды дорога на протяжении не менее полукилометра вздыбилась, скрывшись от взора за облаком поднятого в воздух грунта. Так погибли практически в полном составе батарея горных орудий, что была придана авангарду, и один из саперных батальонов. Практически, потому что фугасы закладывались не вплотную друг к другу, а через каждые 30 шагов. Времени на подготовку у пограничников было вдосталь, как и взрывчатки, потому заложить под дорогу удалось все запасы последней.

Не успели находящиеся подальше от взрыва японцы испугаться и даже понять, что же там произошло, как еще два менее мощных взрыва раскидали в стороны от дороги еще не менее трехсот человек в начале и конце колонны. А после над головами уцелевших принялись рваться шрапнельные снаряды русской горной артиллерии. Пусть устаревшие пушки Барановского и не могли похвастать солидной убойной мощью, они были достаточно легкими, чтобы их могла спокойно тянуть даже одна пара лошадей 2-го разряда. С учетом наличия тех же трудностей со снабжением, от которых страдали японцы, малый вес орудий и, соответственно, меньшее количество потребных для их перевозки лошадей, с лихвой компенсировали недостаток убойной силы. Все же именно для боев в условиях корейского бездорожья их изначально и выдавали, как дальневосточным пограничникам, так и морпехам. Впрочем, по причине все того же бездорожья и отсутствия должного снабжения, привести в первую, сильно отдаленную от подготовленных магазинов, западню большое количество орудий не вышло. Отчего здесь и сейчас бить по противнику могли всего две батареи общим числом в 12 орудий. Впрочем, учитывая работу с закрытых позиций, да еще с возвышенностей, работать по японской пехоте артиллеристы могли в спокойной рабочей атмосфере, не отвлекаясь на жужжащие над головой пули, коих попросту не было. Пусть японцы, с перепугу, и начали палить во все стороны, не столько в целях поразить до сих пор остающегося незамеченным противника, сколько в целях самоуспокоения, ни одна пуля не долетела до позиций русской артиллерии, чей огонь корректировали по полевому телефону с замаскированного командного пункта.

Как в свое время подметили английские наблюдатели, японские младшие офицеры отличались весьма хорошим уровнем исполнения отданных приказов, но при этом весьма далеки от проявления инициативы и попросту теряются, не имея связи с командованием. Вот и сейчас вышло так, что из всех старших офицеров пережить диверсию и последующий артиллерийский налет смог командир лишь одного батальона, да и то получил картечину в ногу, отчего потерял сознание. Младшие же офицеры, именно что растерялись и принялись командовать, кто во что горазд. Кто-то повел свою роту вперед по дороге, на прорыв из ловушки, полагая, что там они непременно встретят заслон. Кто-то приказал своим солдатам рассредоточиться и залечь. Кто-то развернул пехотные цепи и устремился в сторону окружающих дорогу возвышенностей. А кто-то лишь крутил по сторонам головой, не понимая, что делать, в то время как шрапнель продолжала убивать и калечить его солдат. Но, кто бы что ни думал и ни предпринимал, конец у них всех должен был быть один. Не зря ведь еще за несколько лет до начала этого противостояния путь от Сеула до Ялу был исследован вдоль и поперек агентами одного частного пароходства и пограничники выдвигались вперед, прекрасно зная, где и какими силами им следует бить врага. А то, что авангард японской армии столь сильно оторвался от основных сил, и вовсе оказалось подарком небес, от которого было грешно отказываться. Потому те храбрецы, что бросились вперед по дороге в намерении встретиться лицом к лицу хоть с каким-нибудь противником, как и те, кто постарался отступить из долины, рванув обратно, на своей шкуре познали, что такое современная война. В общей сложности шесть станковых и двадцать семь ручных пулеметов, не считая сотен винтовок, встретили их натуральным ливнем свинца. Могло быть и больше. Но, во-первых, пулеметы все же являлись весьма дорогим оружием, отчего поступали в войска не в тех количествах, в каких хотелось бы. Во-вторых, что вытекало из первого, численность пехотных рот пограничников, на базе которых и проводили эксперименты по формированию войск нового строя, почти вдвое уступала численности обычной армейской пехотной роты, составляя всего 135 человек, из числа которых лишь сотня могла принимать непосредственное участие в перестрелке, тогда как остальные обеспечивали им связь, снабжение, да медицинский уход. По этой же причине организовавший засаду пограничный батальон мог выставить всего три сотни бойцов против почти четырех тысяч японцев, не считая обоза и носильщиков. Разница — колоссальная, если бы речь шла о прямом столкновении. Но в том-то и состояло дело, что прямого столкновения не предполагалось вовсе. Или почти не предполагалось. Во всяком случае, лишь те, кто рванул вперед, смогли увидеть линию русских укреплений, с которой и били все полдюжины Максимов, поддержанные вдвое большим количеством Мадсенов. С учетом отличного обзора и не сильно широкого фронта, такого количества пулеметов оказалось вполне достаточно, чтобы полностью выкосить те полтысячи японских солдат, что устремились на них весьма плотной группой, в которой одна выпущенная пуля порой находила по две жертвы, пробивая тела воинов микадо насквозь. Это, конечно, была еще не «Верденская мясорубка», но рассмотренный впоследствии курган из человеческих тел, образовавшийся в результате того, что задние ряды пытались наступать по телам павших товарищей, заставил расстаться с завтраком не один десяток русских солдат и офицеров. А вот тех, кто предпочел отступить, провожали исключительно фланговым огнем с обеих сторон — по одной роте с каждой. Потому хоть этот путь также был усеян сотнями тел павших, они оказались равномерно распределены на протяжении почти двух километров, отчего вид не вызывал столь же негативных эмоций, как в голове колонны или ее центре, где последствиями подрывов стали сотни разбросанных во все стороны фрагментов человеческих тел.

В любом случае, продолжавшаяся свыше двух часов интенсивная стрельба полностью затихла лишь после того, как упал последний японский солдат из четвертой по счету волны, что предприняла попытку вырваться из ловушки. Не смотря на подрыв трех групп мощнейших фугасов и расстрел артиллерией всех прихваченных с собой снарядов, что составляло по 90 штук гранат и шрапнелей на ствол, не менее двух тысяч человек смогли уйти обратно на юг. Причем в последний прорыв шли даже те раненные, что еще могли держаться на ногах. Оставив оружие и зажимая руками кровоточащие раны, они неслись назад вместе со своими более везучими сослуживцами, давая тем лишний шанс на спасение. Как именно? Да очень просто! Представляя собой точно такую же мишень для русских солдат, что и не потерявший винтовку боец. Потому, принимая на себя русские пули, они дарили шанс на спасение тем, кто впоследствии еще мог продолжать сражаться.

Те же из раненых, кто не имел возможности двинуться с места, отстреливались от пограничников еще почти двое суток, не позволяя последним приблизиться и оказать выжившим посильную помощь. Они даже обстреляли выдвинувшихся под белым флагом парламентеров. А по ночам продолжавшие удерживать свои позиции бойцы пограничной стражи то и дело вздрагивали от разносившихся тут и там одиночных выстрелов, ознаменовавших собой добровольный уход из жизни очередного воина не пожелавшего попасть в плен к западным демонам.

В результате из более чем четырех тысяч человек в плен были взяты лишь двадцать восемь впавших в беспамятство рядовых, большая часть которых погибли в пути к русскому госпиталю. Остальные же предпочли умереть, но не посрамить чести. Все же, что ни говори, они действительно являлись элитой японской армии. С учетом же менталитета японцев, от них трудно было ожидать иного выбора. Вот только геройской в сложившейся ситуации у японцев была только гибель, поскольку нанести сколь либо серьезный урон противнику они не смогли. Одиннадцать погибших и пятнадцать раненых — именно таковой оказалась цена, заплаченная одним единственным батальоном 1-й бригады Заамурского округа пограничной стражи, что являлось каплей в море по сравнению с нанесенным ущербом. Правда, оставаться на этом месте в ожидании очередного отряда японцев никто не стал. Обеспечивавший разведку эскадрон драгун к вечеру второго дня принес вести, что в одном дневном переходе находятся куда большие силы японцев, потому, собрав обнаруженные документы, подорвав стволы и так поврежденных орудий, да прихватив не сильно обременяющие трофеи, пограничники снялись с места, дабы спустя неделю начать обустраиваться на новом рубеже, предоставляя своим, оставшимся на пути японской армии, сослуживцам возможность тоже отметиться в деле противостояния противнику.

Как уже было сказано, еще за несколько лет до начала войны, в этих местах начала вестись работа по подготовке горячей встречи того, кто позарился бы на русские земли. Или те земли, что в России уже начали считать своими. Так что на всем протяжении пути до Ялу 1-ю армию Японии ждало аж восемь засад, после чего ей предстояло полностью растаять в атаках основной оборонительной линии, что по своей неприступности и насыщенности вооружением даже не снилась защитникам Тюренчена в иной истории.

Терзаемый пограничниками, холодом, болезнями и недостатком питания авангард японских войск вышел к Ыйджу лишь 29 мая, затратив на переход почти на месяц больше, чем планировалось изначально. Сводный пехотный батальон — все, что осталось от растаявшей по пути, словно снег под лучами весеннего солнца, 2-й дивизии, первым подступился к границам Ыйджу лишь затем, чтобы навсегда остаться на улицах этого подготовленного к встрече противника города. Даже будучи прекрасно осведомленными о большой любви русских пограничников к тактике засад и наличии целой армии соглядатаев, японцы втянулись в узкие городские улочки, не имея иного выбора. Где-то там, позади, всего в одном дневном переходе находились силы еще двух дивизий, для которых в самом срочном порядке требовалось подготовить место квартирования. Да и своя артиллерия — аж дюжина уцелевших за время всех боев горных орудий, успела развернуться на ближайшей возвышенности, готовая обрушить гранаты и шрапнель на голову любого, кто осмелился бы оказать сопротивление пехотному батальону. И встреть русские своих противников на подходе к городу, так бы оно, несомненно, и случилось бы. Однако, когда едва ли не по всему городу началась заполошная стрельба, японские артиллеристы попросту не смогли показать себя во всей красе, опасаясь поразить своих же солдат, так как не было видно, где именно скрывался противник.

К сожалению, одноэтажные деревянные лачуги, из которых и состоял Ыйджу, не сильно способствовали укреплению обороны засевших в городе пограничников. Единственное, что играло им на руку — полное отсутствие местного населения, что ушло еще неделю назад, после того как было уведомлено о скором уничтожении этого города подходящими японскими войсками, да те укрепления, что удалось воздвигнуть за прошедшее время.

Дабы не демаскировать себя раньше времени, десятки тысяч набитых песком мешков укладывались не снаружи зданий, а внутри их стен, и уже за подобными баррикадами устраивались позиции для стрелков и пулеметчиков. Большей частью, конечно, для последних, ведь именно пулеметные команды, помимо станковых Максимов, каждый из которых позволял спокойно контролировать и удерживать целую улицу, простреливая ту на всю длину, имели на вооружении самозарядные карабины под пистолетный патрон, что, как никакое другое оружие, подходили для ведения боя на близкой дистанцию. То есть на тех самых городских улицах. Конечно, не были забыты и куда более многочисленные ручные пулеметы, неплохо показавшие себя в горных засадах. А вот простые стрелки, дабы не перенасыщать не сильно крупный город войсками, уже давно находились на китайском берегу Ялу, за исключением пары сотен оставленных для усиления пулеметчиков собранных вместе аж с двух бригад.

Все закончилось менее чем за полчаса. Растекшимся по улицам Ыйджу японским солдатам попросту не удалось скрыться в домах, когда начали работать русские пулеметы. Нет, конечно, они пытались выбить двери и ввалиться внутрь, ближайших лачуг. Но все дома, что не были заняты русскими бойцами, оказались добротно забаррикадированы изнутри, а двери к тому же забиты досками, так что даже налегая с разбега втроем их не удавалось вынести. В итоге, под тем ливнем пуль, что заполонил городские улицы, смогли уцелеть только те, кто залег за телами своих погибших товарищей или умудрился найти какую-нибудь щель, в которую и забиться.

Не менее половины батальона полегло в первые же пять минут боя. Все же командование пограничников прекрасно знало о наличии у противника артиллерии и потому часть японских войск требовалось взять в кольцо окружения, дабы не позволить их сослуживцам разнести в щепки весь этот город после того как поддет последний японский солдат. Накрыть же японские горные орудия огнем своей дальнобойной артиллерии, развернутой на противоположном берегу, тоже было нельзя, дабы не выдавать факта ее наличия раньше времени. Не зря ведь многочисленные конные разъезды уже несколько месяцев рыскали в округе, отлавливая всех подряд, кто пытался приблизиться к месту устройства оборонительных укреплений. Не везде, конечно, так как на подобное не хватило бы никаких сил. А только у Тюренчена и Аньдуня или Саходзы, как его еще именовали. Причем последний оборонялся исключительно силами флота и морской пехоты. Причиной тому являлся тот факт, что именно до Аньдуня могли подняться вверх по Ялу относительно крупные пароходы с осадкой в четыре метра и менее. Именно поэтому в нем и базировались русские канонерки, тогда как способные ходить куда выше по реке пограничные пулеметные бронекатера и даже пара речных мониторов, переделанных на скорую руку из небольших колесных пароходов, что с началом войны были переброшены с реки Ляохэ, «квартировали» в притоке Ялу — реке Эйхо, откуда они могли действовать в районе Тюренчена, не опасаясь появления вражеских кораблей, и заодно прикрывать имеющийся на Эйхо брод, напротив которого как раз устроила оборонительную линию одна из пограничных бригад.

Вообще, не смотря на сосредоточение солидного количества войск, русские никак не могли похвастать той же слаженностью, что японская армия. А все дело было в раздробленности бригад принадлежащих к разным ведомствам. Так моряки наотрез отказывались подчиняться приказам армейского командования и выполняли те или иные действия только после получения соответствующего приказа из Дальнего. Пограничники, хоть и обязаны были с началом войны пойти под армейское командование, все равно умудрялись сохранять некоторую независимость, так сказать, на местах, оправдывая это совершенно иными, нежели у армейских частей, штатами своих подразделений и имеющегося у них вооружения. Причем в силу поддержки их самостоятельных действий из самого Санкт-Петербурга, оспаривать приказы отдаваемые своим войскам генерал-лейтенантом Чичаговым, являющимся начальником Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи, не решался даже командующий всей Маньчжурской армии. Потому из пяти имеющихся на линии будущего фронта «пехотных» дивизий, только две армейские, что и занимали позиции у Тюренчена, имели непосредственное подчинение генералу Куропаткину. Да, да, вопреки уже известному исходу этой войны и даже вспомненной Иваном Ивановичем фамилии этого самого генерала, император назначил Алексея Николаевича командующим и на этот раз. А все потому что в своем докладе годовой давности по возможной скорой войне с Японской империей, генерал-адъютант и генерал от инфантерии Куропаткин предлагал тот же сценарий ведения боевых действий, что и сам Николай II. Во всяком случае, в начальный период войны. Сам генерал не был сторонником присоединения к России территорий Маньчжурии и Кореи. Он полагал, что неотвратимая война с Японией не стоила возможности распространения российского влияния на эти земли, что автоматически делало его противником Витте. При этом Куропаткин понимал, что никто не будет возвращать назад уже взятое и потому, дабы не плодить еще больше проблем, предлагал стратегию как можно более длительного сдерживания японцев на заранее подготовленных оборонительных позициях с постепенным отступлением и сдачей территории Южной Маньчжурии. Иными словами, для императора он являлся натуральным громоотводом, поскольку, претворяя в жизнь свою стратегию, прикрывал тем самым помыслы всероссийского самодержца, желавшего получить в первой половине войны подобных же результатов. При этом предоставлялась возможность сохранения в тайне собственных идей, что впоследствии позволяло свалить все неудачи отступления на командующего Маньчжурской армии. После этого, сделавшего свое дело мавра можно было бы заменить куда более боевитым Субботичем, успевшим изрядно повоевать в тех краях во времена подавления Боксерского восстания. Кстати именно по причине пассивности позиции Куропаткина в плане ведения боевых действий, ему и не позволили «наложить лапы» на пограничников и морских пехотинцев, коим как раз предстояло проводить немало активных операций, пока армия сидела бы в обороне. И уничтожение целой японской дивизии еще на корейской земле, было как раз одним из тех деяний, что получило возможность быть реализованным вопреки приказам Куропаткина. Кстати, вся 2-я дивизия японской армии и вправду была уничтожена. Ведь в то время, когда в Ыйджу пограничники добивали окруженных солдат сводного батальона, по расположению батарей горных орудий и обозу с тыла ударили прежде скрывавшиеся эскадроны драгун все тех же пограничных бригад. Молниеносный налет не позволил тем оказать достойное сопротивление, и потому в плен попало свыше двух тысяч человек только носильщиков. Также столь скорая расправа над авангардом 1-й армии позволила пограничникам перебраться на правый берег Ялу не только в спокойной обстановке, но также с немалыми трофеями. По этой же причине генерал Куроку, стоило ему ознакомиться с видимой частью оборонительных укреплений русских, затребовал к себе в качестве подкрепления всю 2-ю армию, что, в свою очередь, привело у началу операции уже давно разрабатываемой штабом флота. А как могло быть иначе, если по всем возвышенностям противоположного берега, куда ни падал взгляд, виднелась паутина окопов, и целые леса заграждений выполненных из колючей проволоки. И вот это им вскоре предстояло штурмовать, не имея ни одного орудия осадной артиллерии, которые не смогли доставить по той простой причине, что русские канонерки намертво перекрыли устье Ялу! Тащить же тяжеленные 120-мм орудия по дорогам, где с превеликим трудом удавалось, буквально на руках, пронести 75-мм пушки полевой артиллерии, виделось невозможным даже для японских солдат. Нет, имейся время и хоть какие-нибудь средства, они бы, несомненно, справились. Вот только окончательно задерганное высоким начальством командование не располагало этим самым временем и потому очень скоро им всем предстояло пойти на штурм той крепости, что устроили здесь русские.

Это они еще не знали о сотнях замаскированных пулеметных ДЗОТ-ах, в которые установили все имевшиеся в армии и флоте устаревшие митральезы, и скрывающейся на обратной стороне холмов русской артиллерии. Помимо полутора сотен 87-мм и 107-мм орудий полевой артиллерии, с началом войны там расположили два десятка 120-пудовых шестидюймовок и вдвое большее количество 42-линейных осадных пушек способных со своих закрытых позиций добить фугасным снарядом до того самого Ыйджу. Потому даже с учетом того, что оборону в этом месте обеспечивали всего 2 пехотных дивизии, растянутые на фронте в 10 километров, японским войскам для успешного прорыва требовалось создать здесь куда большее превосходство в живой силе, нежели 3 к 1. Но об этом им еще только предстояло узнать. А пока, расположившиеся лагерем 12-я и гвардейская дивизии, принялись ждать результатов грядущего сражения за доступ к устью Ялу, победа в котором позволила бы доставить подкрепления почти вплотную к линии соприкосновения войск. Да и паровые катера с многочисленными понтонами для возведения переправ требовалось как-то доставить сюда, чтобы не убивать еще месяц на вырубку ближайших лесов для сооружения сотен, если не тысяч, плотов потребных для преодоления реки.

Прекрасно понимали положение японцев и с другой стороны. Точно так же, как некогда нашедшему здесь начало своего конца Бэйянскому флоту Империи Цин, Русскому императорскому флоту требовалось не допустить противника в акваторию реки, дабы облегчить жизнь сухопутным частям. Более того, даже не смотря на изменчивый характер реки, отчего фарватер требовалось обследовать и обмерять ежегодно, столкновение армий противостоящих сторон должно было произойти на том же месте, что и десять лет назад. Слишком уж немало удобств при форсировании водной преграды давали японцам находившиеся там многочисленные песчаные острова, чтобы не воспользоваться их наличием. Но если воевавший здесь в свое время китайский флот даже и не думал закупоривать реку для недопущения ее использования японцами, лишь прикрывая армейские транспорты, то ныне обосновавшиеся в этих краях русские канонерские лодки, как раз имели задачу преградить путь вверх по течению всякому вражескому кораблю. Конечно, с подобной работой куда лучше справились бы крейсера и броненосцы. Но у Макарова не было нужды держать у Ялу столь мощные боевые единицы в силу невеликих глубин и наличия огромного числа мелей, делавших акваторию недоступной для крупных кораблей. Ведь тот же «Адмирал Нахимов» одним своим присутствием мог легко обезопасить русские канонерские лодки от атаки любых их японских одноклассников. С его броней, скоростью и вооружением, он вообще имел все возможности в одиночку пустить на дно все японские канонерки вместе взятые. Однако по тем же причиним, по которым близко к устью не могли подойти японские броненосцы, командующему Тихоокеанским флотом пришлось обойтись отдачей приказа о выставлении минных полей, для чего сюда и бегали «Амур» с «Енисеем».

К сожалению, мины отнюдь не являлись панацеей от всех напастей. По причине необходимости сосредоточения всех «сторожевых» кораблей в заливе Талиенван, куда то и дело пытались пробраться японские истребители и миноносцы, экипажи канонерских лодок 2-го дивизиона, в который входили все четыре плоскодонные канонерки, были вынуждены самостоятельно заниматься обеспечением собственной безопасности. Лишь полдюжины вооруженных одним 47-мм орудием да пулеметом пограничных артиллерийских катеров составили им компанию. Но последние в силу своих скромных размеров и легкого вооружения обладали околонулевой боевой ценностью, будучи способными противостоять разве что только минным катерам, да миноносцам 3-го класса противника. А столь малые боевые единицы японцы даже и не думали сюда присылать. Сперва на разведку, а после проводить минные атаки, да выставлять минные банки к Ялу ходили куда более крупные миноносцы 1-го и 2-го классов, прикрываемые крейсерами или авизо. Все же больших пограничных крейсеров на все Желтое море, имелось всего 5 штук, отчего полностью перекрыть столь большую акваторию настолько малыми силами не имелось никакой возможности, что позволяло японцам то и дело подходить к устью Ялу, оставаясь не обнаруженными. Не сильно в этом деле помогали и контрминоносцы с крейсерами 2-го ранга, что также время от времени отсылались в разведку. В отличие от пограничников, флотские все больше крутились в Печилийском проливе, изредка наведываясь к Чемульпо. Какой бы ни была необходимость, Макаров старался сберегать ресурс машин и механизмов своих лучших ходоков для будущих свершений.

Как результат — в одно не самое прекрасное утро вышедшая в устье Ялу для встречи небольшого каравана судов, что доставляли продовольствие для армии, канонерская лодка «Бурят» подорвалась на японской мине и, потеряв ход, затонула уже спустя четверть часа. Тогда вместе с кораблем погибла вся смена машинной команды, но остальные смогли спастись на шлюпках и вскоре были подобраны на те самые транспорты. Впоследствии еще одной жертвой выставленных здесь японцами мин стал небольшой пароход «Маука» зафрахтованный флотом у пароходства «Иениш и Ко». Пусть судно затонуло на мелководье, разрушения от подрыва аж трех мин оказались столь велики, что о его последующем подъеме и ремонте не могло быть и речи. Еще два парохода пусть и подорвались на минах, смогли сохранить плавучесть, но до конца войны провели на речном песчаном мелководье, куда успели выброситься до того, как в трюмы поступило слишком много воды.

Лишь после этой трагедии в качестве усиления пикета к Ялу были отправлены корабли пограничной стражи — дюжина небольших пограничных крейсеров, что прежде числились в Российском Императорском Флоте минными крейсерами, и чья осадка также позволяла в случае чего скрыться от крупных японских кораблей выше по течению Ялу. С какой-то стороны они помогли. Однако каковой оказалась цена! Японцы, не будь дураками, не оставляли попыток беспокоить охранников реки, ночь за ночью выставляя все новые и новые мины, на одной из которых и подорвался «Часовой». С практически оторванной кормой он продержался над водой менее минуты, позволив спастись только расчету носового орудия, да тем счастливчикам, кого сбросило в море с мостика ударной волной, не убив при этом. А спустя три дня потерявший в темноте всякие ориентиры командир «Мытаря» вывел его на мины выставленные «Енисеем», о чем узнали уже после окончания войны, так как на следующее утро живых с этого пограничного крейсера найти не удалось. И лишь прогремевший в ночи сильный взрыв дал понять, что корабль подорвался на «подводной смерти».

С другой стороны, и плату за пролитую кровь русские моряки смогли взять немалую. Так в течение месяца два миноносца — № 69 и № 74 были уничтожены огнем 75-мм орудий пограничных крейсеров, а еще три получили серьезные повреждения. Наскочил на мину, потерял ход и впоследствии утонул во время буксировки авизо «Тацута», специально выделенный для огневого прикрытия миноносцев. Не разобравшиеся на чьих минах погиб авизо, японцы вскоре лишились еще одного корабля. Предпоследнее авизо японского флота также как и его предшественник умудрился влезть в одно из минных полей выставленных «Енисеем». Но в отличие от «Тацута», с которого японцы смогли снять большую часть экипажа, «Яеяма» утащил на дно всех до единого, подорвавшись аж на трех минах подряд. Так японцы узнали о наличии у Ялу, не только своих, но и русских мин, к чему и подготовились во время организации своего удара имевшего сразу несколько стратегических целей.

Глава 5.2

Нисколько не скрываясь, и даже специально выставляя себя напоказ русским разведчикам, свыше сотни судов и кораблей японского флота вошли в Западно-Корейский залив, держа курс прямиком к Ялу. Конечно, перевозимую аж на 80 транспортах пехоту можно было высадить не только в Иогампо, что находился всего в 22 километрах южнее Ыйджу, но и в Аньгуне и даже Дагушане, чтобы та оказалась в тылу русских укреплений. Но без взятия флотом контроля над Желтым морем, перевозимые войска могли погибнуть, как в сражениях с неизвестными силами русской армии, так и от банального истощения ресурсов, если бы русские смогли организовать блокаду с воды. Потому изначальный план предусматривал высадку именно в небольшом Иогампо, где те же русские имели до войны склады и жилые бараки своей лесной концессии, ныне захваченные японской армией. Конечно, провести до самого Иогампо крупные пароходы нечего было и мечтать, но для того в состав огромного флота были включены все шесть старых китайских канонерских лодки, с которых демонтировали их громоздкие, но совершенно ни на что не годные 280-мм орудия, установив взамен по паре 76-мм скорострелок. Все равно им предстояло выполнять исключительно транспортную роль, принимая пехоту с крупных судов и доставляя ее вверх по течению Ялу, так что даже два орудия противоминного калибра, возможно, были лишними. Из-за них же скорость всего ордера приходилось удерживать на уровне 7 узлов. Но, возможно, это было даже к лучшему, ведь у русских появлялось время собраться с силами и прийти на бой туда, куда их выманивал Хэйхатиро Того — подальше от орудий береговой обороны, многочисленных минных полей и затаившихся под водой подводных лодок. Туда, где итог сражения зависел от количества кораблей, выучки экипажей и, чего уж там, воинской удачи. Впрочем, первыми встретиться в бою с противником предстояло уцелевшим кораблям 2-го дивизиона канонерских лодок и 2-й бригады пограничных крейсеров.

— Это, пожалуй, будет чересчур. — Только и смог что пробормотать себе под нос капитан 1-го ранга Егорьев, являвшийся старшим над всеми собранными на Ялу русскими кораблями. И расслышавший его слова командир «Гиляка» не мог не согласиться. От того обилия дымов, что поднимались из труб более чем двух сотен пароходов, оказался затянут весь горизонт, так что чудилось будто с юга идет широченный грозовой фронт. Впрочем, мысли его были недалеки от истины — через час или чуть более, и гром, и стальной дождь, обещали обрушиться на семь небольших русских кораблей с поистине убийственной силой.

— Какие будут указания? — оторвавшись от своего бинокля и, украдкой стерев со лба выступивший холодный пот, поинтересовался капитан 2-го ранга Алексеев 1-й. После гибели систершипа его канонерки, Евгений Романович ежедневно выводил «Гиляк» на большую воду вслед за парой пограничников, которые в свою очередь прикрывали от возможных атак японских миноносцев занимающиеся тралением артиллерийские картера. Все же снабжение продовольствием почти семидесятитысячной группировки войск требовало постоянных поставок, которые, в силу убожества местных дорог, виделось возможным осуществлять исключительно морем. Вот моряки и занимались ежедневным тралением, уничтожив за последние пару недель одиннадцать якорных мин.

— Прикажите подать на катера и крейсера приказ уходить вслед за нами. — Сняв фуражку и, в отличие от командира канонерки, не стесняясь, промокнув платком лоб, он кивнул в сторону японского флота, — Это не те силы, что возможно применить для простых минных постановок. Да и ради нас, грешных, японцы не стали бы гнать сюда, судя по всему, весь свой флот. Так что, думается мне, вскоре можно ожидать подхода Степана Осиповича со всеми крейсерами и броненосцами. Нам же, в грядущей драке места точно не будет. Раздавят и не заметят. Так что будем заниматься тем, что и было изначально приказано — недопущением японцев вверх по реке. Василий Алексеевич, — обратился он к капитану 2-го ранга, — поднимаемся до Йонгампо и встаем там на якоря как раз напротив острова Вихва-До правым бортом в сторону устья, чтобы иметь возможность вести огонь по противнику как можно большим количеством орудий. А по бокам от острова поставим «Бобра» с «Сивучем». Они со своими девятидюймовками ой как попортят жизнь любому, кто только посмеет сунуться вслед за нами. Крейсерам, кроме совсем небольших, туда не пройти, так что, даст Бог, отобьемся. Да и глубины там совсем небольшие — напоследок завуалировал он немалую возможность пойти на дно по результатам встречи с противником на столь короткой дистанции. Все же это для броненосных канонерских лодок 1-го дивизиона получить фугас или даже бронебойный снаряд в борт не являлось особой опасностью. Броневой пояс в 127-мм мог выдержать все, кроме снарядов крупного калибра. «Гиляк» на их фоне смотрелся совсем картонным. Но именно благодаря этому имел возможность ходить на мелководье, тогда как броненосным канонеркам с их осадкой даже до Аньдуня было не добраться. Потому вся четверка и находилась до сих пор в Порт-Артуре, дожидаясь своего звездного часа. Иными словами говоря, у экипажей трех русских канонерок было мало шансов уцелеть в грядущем противостоянии, особенно учитывая вид десятка гражданских пароходов, что смело шли впереди боевых кораблей, наводя на неприятные мысли о минопрорывателях. Ох, не по их душу минные заградители опустошали в этих водах свои трюмы.

Идя строем пеленга, или, точнее, пытаясь изобразить этот самый строй, десяток назначенных на заклание судов уже спустя полчаса начали подрываться, как на русских, так и на японских минах, расчищая путь своим боевым товарищам. В силу того, что одной сплошной минной линии здесь не существовало, три судна умудрились пройти весь путь до устья Ялу совершенно невредимыми, где и попали под огонь орудий русской канонерки. Правда, долго вести обстрел с ее борта не стали, удовлетворившись тем фактом, что вся тройка минопрорывателей отвернула назад. Не смотря на отсутствие вооружения и брони, под завязку забитые пустыми бочками суда могли спокойно продолжать держаться на воде, даже получив с полсотни попаданий 75-мм и 120-мм снарядами. И этих самых снарядов, что вскоре должны были пригодиться для боя с японскими одноклассниками, на «Гиляке» имелось не сказать, что сильно много. Всего по две сотне первых и по сотне вторых на каждый ствол, что в случае начала интенсивного боя можно было израсходовать менее чем за полчаса. Хотя эти самые полчаса еще требовалось прожить. Но, тем не менее, тратить снаряды на борьбу с уже выполнившими свою грязную роль минопрорывателями, виделось излишним. К тому же, один из них вскоре подорвался таки, явно наскочив на одну из японских мин, а другой умудрился выскочить на мель, где и застрял намертво. Потому из всего десятка обратно к авангарду японского флота вернулось всего одно судно, которое спустя час вновь устремилось обратно к Ялу в качестве лидера отряда японских канонерских лодок.

Что же можно было сказать о японских канонерках? Все они, за исключением своего флагмана, уступали русским кораблям, что по размерам, что по вооружению. Сложилось же это подобным образом по той простой причине, что русским кораблям требовалась изрядная мореходность и дальность плавания, чтобы преодолеть отнюдь неблизкий путь с Балтики на Дальний Восток. Это в свою очередь диктовало потребность строить крупные мореходные канонерки. Японцам же изначально требовались корабли исключительно прибрежной зоны, которые имели бы возможность заходить в крупные реки Китая и Кореи, так что в той же Ялу они должны были чувствовать себя на порядок свободнее, нежели русские, что порой не доставали своим килем или винтами до дна какие-то жалкие 10–15 сантиметров. И лишь «Хейен», трофей времен войны с Китаем, превосходил по всем параметрам любую из канонерских лодок 2-го дивизиона.

К какому классу кораблей его только ни причисляли. За почти полтора десятилетия службы он успел побывать, и броненосным крейсером, и броненосной канонерской лодкой, и кораблем береговой обороны, а кое-кто даже причислял его к броненосцам береговой обороны. Но правильнее всего его, наверное, было отнести к мониторам, для которых были характерны плоское днище, невысокий, но хорошо бронированный борт и более чем посредственная мореходность в сочетании с достойным вооружением. Он-то и стал первым японским кораблем открывшим огонь по противнику во «Втором сражении в Желтом море».

К величайшему сожалению экипажа «Хейена», командование практически не уделяло внимания канонерским лодкам, сосредоточившись на крейсерах и броненосцах. Как результат, все канонерки, за исключением вновь построенной малышки «Удзи» и трофея времен Боксерского восстания, «Таку», вступили в новую войну с тем же самым вооружением, кое имели десять лет назад. Причем для орудий «Хейена» даже не были заказаны новые снаряды, отчего львиную долю его боекомплекта составляли бронебойные болванки. Каким образом ими предполагалось наносить ущерб сухопутным войскам противника, история умалчивает, но даже в морском сражении они оказались не шибко пригодными, проделывая сквозную пробоину в бортах и надстройках русских кораблей, но и только.

В противовес шедшему головным японцу, на уже занявших свои позиции «Гиляке», «Бобре» и «Сивуче» бронебойных снарядов, кроме как 75-мм, не имелось вовсе. Все они несли в бомбовых погребах исключительно фугасы лучше всего подходящие для обстрела береговых целей. Наверное, потому бой начавшийся с дистанции в 25 кабельтов и перешел в конечном итоге едва ли не в клинч, что хорошо бронированный «Хейен» хоть и горел изрядно после получения не менее пяти попаданий только 229-мм снарядами, тонуть не спешил, как и трижды прошитый насквозь 260-мм стальными болванками «Гиляк». Зато стоило прочим японским канонеркам начать обходить с обоих бортов сильно страдающий от вражеского огня и теряющий скорость флагман, как начался отчет жертв этого эпизода грандиозной битвы.

Из тройки однотипных «Майя», «Чокай», «Атаго», что первыми выскочили из-под прикрытия флагмана, получив свыше двух десятков снарядов в носовую оконечность, сильно зарылась в воду и принялась отползать задним ходом лишившаяся к тому же носовой восьмидюймовки «Атаго». Скорострельные орудия «Гиляка» не оставили той ни малейшего шанса, поскольку на один выстрел японского корабля, отвечали тремя десятками своих. Зато эта жертва позволила «Майя» и «Чокай» работать по флагману небольшого русского отряда едва ли не в полигонных условиях, отчего на борту «Гиляка» возник пожар, и прямым попаданием было уничтожено одно 75-мм орудие. К тому же моменту как его артиллеристы перенесли огонь на «Майя», канонерская лодка успела получить с нее один шестидюймовый снаряд под ватерлинию, который, прорвавшись сквозь сталь борта, разорвался в бомбовом погребе выстрелов к орудиям противоминной артиллерии. Пусть оглушительного взрыва не последовало из-за того что порох в гильзах снарядов начал лишь гореть, но не рваться, палуба над пораженным отсеком вздыбилась, а переборки полопались, позволив сперва огню, а после и воде начать проникновение внутрь корабля.

В силу полученных повреждений «Гиляк» уже спустя три минуты лег на дно, но якоря удержали его на прежней позиции, не дав течению развернуть корабль, а малые глубины даже позволили продолжить вести бой. Пусть один из бомбовых погребов был потерян, во всех остальных воды пока что имелось лишь по колено, и потому орудия русской канонерки продолжили бить по ее обидчикам. А уменьшившаяся уже до 8 кабельтов дистанция и отсутствие качки позволили даже улучшить результативность. Так подбившая «Гиляк» японская канонерская лодка продержалась на воде не многим дольше. Не прошло и четверти часа, как сильно горящая «Майя» потеряла управление и ушла в неконтролируемую циркуляцию, позволившую артиллеристам «Гиляка» всадить остатки снарядов ей в борт. Учитывая же сравнительно небольшие размеры, отсутствие брони и достаточное количество деревянных частей, не было ничего удивительного в ее скорой гибели — получив еще свыше полутора десятков пробоин в не сильно высокий борт, «Майя» затонула уже спустя двадцать минут, опустившись на дно на ровном киле. При этом ее экипажу еще несказанно повезло. Ну, той части, что умудрилась уцелеть в артиллерийской дуэли и впоследствии покинуть борт гибнущего корабля. В отличие от них с борта «Чокай» никто не спасся.

В то время, как флагман воевал с «Майя» по ее последнему систершипу начал вести огонь «Сивуч». Пусть стрельба из его носовой 9-дюймовки велась еще более редко, нежели из 8-дюймовки «Чокай», вес снаряда, большая длина ствола и более устойчивая платформа, позволили уничтожить противника всего с двух попаданий. Так первый 229-мм фугас разорвавшись прямо под рубкой, не только уничтожил управление вражеской канонерки, но и вывел из строя весь расчет ее носового орудия. Второй же поразивший ее русский фугас и вовсе умудрился продраться сквозь палубу, разорвавшись уже в бомбовом погребе. В мгновение ока корабль скрылся во вспышке сильнейшего взрыва, а когда огонь и дым рассеялись, над водой оказалась видна лишь постепенно опускающаяся под воду корма — небольшую канонерку попросту разорвало пополам.

Так из девяти кинувшихся в бой японских канонерок четыре наиболее сильные уже были выведены из игры, тогда как русские потеряли только оставленный командой после израсходования всех снарядов «Гиляк». Все же продолжать сидеть на избиваемом противником корабле и ждать своей неминуемой гибели у офицеров и матросов «Гиляка» не было никакого желания и потому приказ «Покинуть корабль!» был выполнен со вздохом облегчения, благо до берега острова было рукой подать и потому на единственной спущенной шлюпке переправили лишь раненых, тогда как остальные доплыли самостоятельно.

Но не только флагману 2-й дивизии канонерских лодок было назначено судьбой упокоиться у Вихва-До. Прекрасно понимая, что в узости реки у их кораблей шансов отбиться от японских канонерок будет еще меньше, командиры «Бобра» и «Сивуча» удерживали свои позиции до последнего. Потому к тому моменту как после первого же попадания перевернулась через борт и затонула «Таку», а сильно горящая «Осима» лишилась хода, продолжать бой мог только «Сивуч», тогда как получивший несколько подводных пробоин «Бобр» опустился носовой частью на дно, отчего из-под воды показались оба винта канонерской лодки. Но к началу японской десантной операции она полностью легла на дно, отчего над водой остались торчать лишь ходовая рубка, да дымовая труба с мачтами. Экипаж же «Бобра», как и с флагмана, на время схоронился в зарослях невысокого кустарника, которым изобиловал остров, откуда и наблюдал последний бой «Сивуча».

Что было обиднее всего, пятящаяся задним ходом канонерка получила критические повреждения не столько от огня японцев, сколько из-за навигационной ошибки. Видимо, штурман неправильно определил курс, или же рулевой недоработал, но та уткнулась кормой в песчаное дно, капитально завязнув в нем обоими винтами. В дальнейшем же ценой гибели старушки «Иваки», чей деревянный корпус раскрылся, словно бутон цветка, после первого же попадания 229-мм фугаса, оставшимся на плаву «Удзи» и шедшему замыкающим авизо «Мияко» удалось вывести из строя орудие главного калибра последней русской канонерки, после чего добить ту совместным сосредоточенным огнем. Впоследствии именно эта пара японских кораблей, поднявшихся вверх по реке до Йонгампо, встали там пикетом, не позволяя скрывшимся выше по течению четырем русским пограничным крейсерам мешать высадке войск. Хотя, если бы русские пограничники знали, что помимо этой пары им более ни с кем не придется встретиться в бою, оба японца вряд ли смогли удержать свои позиции. Пусть ценой собственной гибели, пограничники смогли бы уничтожить обоих. Вот только, не располагая какой-либо информацией, они вынуждены были выполнять последний полученный приказ и потому в свою очередь перекрывали японцам путь к Аньдуню. Но все это было такой мелочью по сравнению с битвой, что вот-вот грозила разразиться тридцатью милями южнее, где навстречу друг другу шли в сопровождении десятков крейсеров и миноносцев две линии броненосцев.

Ох, как Степан Осипович одновременно не желал и жаждал этого сражения, что, по идее, должно было расставить все точки над «i» в плане определения кто же именно останется хозяином Желтого моря, а кому придется сидеть на своих военно-морских базах, опасаясь высунуть нос наружу. С одной стороны, японцы еще даже не предприняли попытки форсирования Ялу или же организовать высадку на побережье Маньчжурии, что связывало его по рукам и ногам в канве выполнения высочайшего приказа о недопущении генерального морского сражения прежде проникновения основных сил японской армии на территорию Китая. С другой стороны, он сильно опасался, что к тому моменту, когда японцы все же сумеют прорваться из Кореи, от его флота останутся рожки да ножки. Видимо, пораженные в самое сердце потерей аж двух броненосцев, такого же количества броненосных крейсеров и постоянными набегами рейдеров на транспортные коммуникации, в штабе Объединенного флота решили пожертвовать малоценными кораблями и экипажами, в угоду уничтожения хотя бы одного русского броненосца. Потому налеты японских миноносцев на базу в Дальнем, сперва, просто участились, а в ночь с 11 на 12 июня японские моряки продемонстрировали ярчайший пример самопожертвования ради достижения высшей цели. Тогда некоторые корабли не спасли даже выставляемые в обязательном порядке на ночь противоторпедные сети.

Сколько на начало войны имелось у японцев миноносцев 2-го и 3-го классов? Пять, может шесть, десятков. Вряд ли больше. Примерно восемь — десять штук погибли за последние месяцы от огня русских кораблей при попытках прорыва в акваторию Талиенвана. Но всего, чего они смогли добиться — пустить на дно старичка «Джигита». Прочие же выпущенные ими самоходные мины, что доходили до намеченных целей, надежно застревали в сетях. В общем итоге целых пять торпед удалось извлечь из ячеек этой защиты, что уже дважды спасала «Полтаву» и по одному разу «Ретвизан», «Севастополь» и «Витязя». Так было прежде. Война, которая велась по понятным правилам.

Все изменилось в ту роковую июньскую ночь 1904 года. Эскадра как раз закончила приготовления к выходу на перехват обнаруженного разведчиками громаднейшего японского конвоя, в котором насчитывалось одних только гражданских пароходов свыше сотни штук, когда со стороны моря послышалась частая артиллерийская стрельба и отзвуки мощных взрывов. Да-а-а, кто бы мог предположить, что японцы не только кинутся в столь самоубийственную атаку, но и смогут набрать для нее столь великое множество кораблей.

Конечно, любой морской бой впоследствии обрастает огромным количеством победителей и побежденных, когда с десяток экипажей начинает претендовать на одержанные победы, тогда как противник отделывался лишь повреждениями или гибелью одного единственного корабля. Что уж тогда говорить о ночном бое, когда у страха и глаза велики. Но в этот раз, вице-адмирал Макаров, вынужден был соглашаться с офицерами своего штаба и командирами кораблей, что японцев было много. Очень много!

Все началось с того, что первая волна в два, а то и три десятка миноносцев 3-го класса и минных катеров, специально обнаружив себя огнями, вызвала на себя огонь береговых батарей и находящихся в охранении кораблей. Все ли они тогда полегли под обрушившимися на них снарядами или кому-то удалось прорваться и принять посильное участие в последующем бое, доподлинно неизвестно. Зато известно, что своей основной цели они добились — обозначившие себя светом прожекторов и огнем орудий русские корабли тут же стали объектами атаки второй волны японских миноносцев 2-го класса, которые шли как раз таки соблюдая полную светомаскировку, не смотря на опасность столкновения со своими же. Причем подобные столкновения, несомненно, имели место быть, но узнать их количество впоследствии оказалось невозможно. Слишком мало свидетелей той атаки осталось в живых, что с одной, что с другой стороны. Сталкиваясь друг с другом, получая русские снаряды в борта, палубы и трубы, теряя одного члена экипажа за другим, не менее трех десятков небольших миноносных кораблей смогли подобраться к своим целям достаточно близко, чтобы надеяться на успех выпущенных самоходных мин.

Так за какие-то четверть часа Тихоокеанский флот лишился последних старых рангоутных крейсеров 2-го ранга, «Дмитрия Донского», «Адмирала Нахимова» и минного транспорта «Волга», который после завершения минных постановок решением Макарова вновь был переведен в класс крейсеров, пусть и располагая весьма урезанным вооружением. Для крейсерских операций бывший «Герцог Эдинбургский», конечно более не годился, но в качестве сторожевого корабля еще вполне мог послужить.

Шесть! Шесть столь необходимых флоту крейсеров оказались в одночасье потоплены! Однако не это стало главной бедой. Ведь у японцев имелась еще одна, третья, волна, в которой, помимо чертовой дюжины миноносцев 1-го класса, к немалому удивлению, обнаружилось с полдесятка минных крейсеров, ведомых в бой парой совсем уж уникальных кораблей. А чтобы они наверняка прорвались сквозь многочисленные минные поля русских, кильватерный строй возглавляли минопрорыватели. Это для небольших мелкосидящих миноносцев русские мины зачастую не представляли опасности в силу глубины их установки, а вот для прорыва более крупных кораблей уже требовалось принести кого-нибудь в жертву. И полдюжины старых транспортов стали приемлемой ценой для японского флота.

Все эти минопрорыватели упокоились на дне залива, сперва, будучи подорванными на минах, а после расстрелянные орудиями батарей береговой обороны. Но пока шести-, девяти- и даже двенадцатидюймовые снаряды терзали их стальные борта, в проделанные проходы успели просочиться все 20 кораблей третьей волны, которые тут же разошлись в разные стороны, чтобы действовать поодиночке. Все равно в складывающейся ситуации ни о каком управлении отрядом не могло идти и речи. А так хоть у части экипажей имелся шанс выполнить поставленную командованием задачу.

Наверное, на только вышедшем из ремонта «Сисое Великом» очень сильно удивились, когда лучи его прожекторов нащупали во тьме ночи натуральное морское чудовище, что явилось из неведомых глубин по души несчастных. А как еще можно было описать черный покатый корпус, что едва выступал из воды? Именно так должно быть следовало выглядеть тому самому Моби Дику, но уже парового века, к тому же если бы он являлся не разгневанным китом, а творением рук человеческих.

Жутко чадя своей единственной дымовой трубой единственный же в мире ныне существующий, если можно так выразиться, «чистый», таранный корабль, что, пребывая на службе во флоте САСШ, изначально не имел вообще никакого вооружения кроме своего таран, в данный конкретный момент шел полным ходом прямо в борт русского броненосца.

Неудачная концепция, малая скорость, изношенность котлов и машины, плохая маневренность, все вместе делали его неприменимым в любом нормальном сражении. Это лет сорок назад, когда корабельная артиллерия не отличалась, ни скорострельностью, ни способностью пробить железную броню, он вполне мог иметь право на существование и даже рассчитывать на определенный успех. Недаром ведь в свое время пошла мода на устройство таранов у всех без исключения кораблей. Но, будучи построенным в последнем десятилетии XIX века, этот корабль стал лишь очередным неудачным экспериментом кораблестроителей, что сплошь и рядом случалось по всему миру. И быть бы ему уже через пару лет разобранным на металл или потопленным в качестве мишени, если бы в штабе Объединенного флота Японской империи какой-то умник ни пришел к идее таранить стоящие на якорях русские корабли, коли не выходило подбить их самоходными минами.

С одной стороны, японцы, не смотря на понесенные потери, еще вполне обладали достаточными силами, чтобы испробовать подобную тактику, не прибегая к заметной помощи своих ставленников. Те же десятки миноносцев 1-го, 2-го и 3-го классов вполне годились на роль управляемых таранов. Вот только слишком хорошо у русских была поставлена сторожевая служба, что потребовало пожертвовать большей частью своих миноносных кораблей на первом этапе этой невероятно наглой и невероятно рисковой атаки. И экипажи справились. Без малого тысяча японских матросов отдали свои жизни для того, чтобы подарить своим, идущим следом, сослуживцам шанс дотянуться торпедами и таранами до бортов русских кораблей. Так бывший «Катадин», что в японском флоте так и не получил нового наименования, обзаведясь лишь номером, не только совершил переход через 3 океана, но и оказался этой ночью в заливе Талиенван, чтобы раз и навсегда продемонстрировать, имел ли он право на появление на свет или все же являлся результатом воплощения в металл мертворожденной идеи.