Энцо Феррари. Победивший скорость

Гигантская толпа, собравшаяся 28 июля на Нюрбургринге, похоже, готова была приветствовать победу немецких гонщиков еще до начала соревнований. И тому были причины: германские команды выставили на гонки свои лучшие силы — лучших водителей и новейшие машины: пять Mercedes и четыре Auto Union. Необходимо, однако, добавить, что немецкая трасса изобиловала поворотами, шиканами, шпильками и так называемыми «трудными местами», которых в общей сложности насчитывалось до 174. Это была своего рода «Mille Miglia» в миниатюре, дававшая возможность опытному гонщику даже на устаревшей технике показать все, на что он способен. Началось с того, что Нуволари на квалификационных заездах удивил немцев, показав время, примерно равное результату Бернда Роземайера — нового аса фирмы Auto Union, бывшего мотоциклиста, которого высмотрел и пригласил в команду сам доктор Порше.

Утром в день гонок шел дождь, потом проглянуло солнце. Отовсюду поднимались к небу дымки от тысяч жаровен, на которых жарились сосиски, колбаса и тому подобная снедь. Трибуны для почетных гостей пестрели от флагов с нацистской символикой. Кроме того, свастика красовалась на подголовниках сидений всех немецких автомобилей. Играли многочисленные оркестры. В небе неожиданно появился прототип знаменитого германского пикирующего бомбардировщика «Штука», который несколькими годами позже снискал себе мрачную славу, бомбя Гернику и морские конвои, вывозившие английские войска из окруженного Дюнкерка. Завывая, как злой дух, бомбардировщик, демонстрируя свои возможности, спикировал прямо на трибуны, после чего свечой взмыл вверх, вызвав рукоплескания и восторженные крики толпы. Потом на трибуне для почетных гостей появился «корпсфюрер» Адольф Гюнляйн — министр спорта в правительстве Гитлера. В кармане у него лежала заранее заготовленная речь, с которой он собирался выступить после гонок, приветствуя победу немецких команд.

Нуволари прошел к стартовому полю в красном кожаном шлеме и повязанном вокруг горла красно-бело-зеленом шелковом шарфе — это были цвета национального флага Италии. На кармане его желтой рубашки было вышито изображение маленького черепашьего панциря — вроде того, который ему презентовал писатель Д'Аннунцио. Водители германских машин были все как один одеты в белое. Децимо Компаньони, механик Нуволари, наклонившись к сидевшему в машине гонщику, пожелал ему ни пуха ни пера. Нуволари ухмыльнулся, послал его, как водится, к черту, и добавил: «Похоже, гонки выйдут на славу. Небо-то почти совсем расчистилось».

Нуволари очень боялся, что многочисленные немецкие машины блокируют его в самом начале гонок, поэтому стал поглаживать ручку переключения передач еще за десять секунд до старта. Когда маршал дал отмашку флагом к началу гонок, первыми сорвались с места Караччиола и Фаджиоли; сразу вслед за ними ушел со стартового ноля Нуволари. Уже где-то к середине первого круга он обошел Фаджиоли и следующий начал на втором месте, отставая от Караччиолы на двенадцать секунд. В скором времени, правда, его обошел Роземайер, затем фон Браухич, а потом и Фаджиоли. Нуволари, однако, чувствовал себе на трассе вполне уверенно, сдаваться не собирался и продолжал давить на газ. Между тем для его напарников по команде гонки складывались не слишком удачно. Сначала сошел Бривио, а вслед за ним — Широн. Казалось, еще немного, и старая Alfa Нуволари не выдержит напряженного ритма гонок на одной из труднейших трасс Европы и по техническим причинам сойдет с дистанции. Ничуть не бывало. Когда между Караччиолой и Роземайером началась борьба за лидерство и зрители окончательно пришли к выводу, что эти гонки станут ареной соперничества германских команд Mercedes и Auto Union, тут-то Нуволари и устремился в атаку.

Постепенно ему удалось нагнать немцев, а когда машины пошли на десятый круг, он, ко всеобщему удивлению, уже возглавлял гонку. Однако через два круга машины стали заезжать на пит-стоп, чтобы заправиться и сменить колеса. Караччиола затратил на эту операцию шестьдесят семь секунд. Фон Браухичу понадобилось на это и того меньше времени — всего сорок семь секунд — до того споро работали у него механики. В боксе «Скудерии» механики установили на машину Нуволари колеса с новыми шинами фирмы Engelbert, имевшими в отличие от прежних более глубокий протектор, который не так быстро стирался. Внезапно Нелло Уголини заметил, что заело бензонасос и подача топлива прекратилась; механикам пришлось заканчивать заправку вручную, заливая горючее в бензобак через воронку. По этой причине Нуволари выехал из боксов только через две минуты четырнадцать секунд после того, как туда заехал.

Теперь он оказался на шестом месте; но сразу же, едва вырулив на трассу, устремился в погоню за лидерами. За один только крут он обошел одну за другой четыре немецкие машины. Нуволари ехал, как еще никогда не ездил в жизни, точно реагируя на каждый изгиб дороги и малейшие толчки или вибрации, исходившие от его болида, ощущая их всем своим существом. Атакуя очередной крутой поворот или шпильку, он руководствовался скорее инстинктом и талантом истинного художника-импровизатора, нежели опытом или умением. Впрочем, все движения, которые Тацио совершал, управляя машиной, давно уже были отработаны у него до автоматизма. На спидометр он не смотрел — росшие вдоль обочины деревья, которые пролетали мимо, слившись в одну сплошную бесконечную стену, говорили ему о скорости, с какой он шел, больше, нежели любые приборы. Он смотрел только перед собой, на дорогу, отыскивая взглядом ту единственную машину, которая по-прежнему шла впереди.

Сидя в боксах команды Mercedes, Нойбауэр внимательно осматривал шины автомобиля фон Браухича всякий раз, когда тот проносился мимо. Когда до финиша оставалось два круга, менеджер увидел то, чего более веет опасался: на полустертой резине ясно обозначился белесый след от тормозных колодок — теперь шины могли лопнуть в любую минуту. К Нойбауэру с озабоченным видом подошел техник, отвечавший за колеса и шины, и вопросительно на него посмотрел — дескать, не пора ли менять? Но Нойбауэр отрицательно помотал головой.

«Браухич дотянет! — крикнул он. — И шины тоже. Тут и ехать-то осталось всего несколько минут».

Когда машины промчались мимо боксов и пошли на последний из 22 кругов Нюрбургринга, Mercedes фон Браухича все еще опережал Alfa Нуволари на тридцать пять секунд. Фон Браухич — потомственный аристократ, свысока относившийся к водителям, которые вышли из низов и в прошлом были простыми механиками, прилагал все усилия, чтобы не позволить Нуволари сократить разрыв. Не следует, однако, забывать, что круг Нюрбургринга имел протяженность 14 миль, а на такой дистанции преимущество в тридцать пять секунд нельзя считать абсолютным, особенно когда твой соперник, без скидок, гениальный гонщик и настроен только на победу. Пройдя половину крута, фон Браухич заметил в зеркале заднего вида автомобиль Нуволари — крохотного жучка красного цвета, который с каждой секундой увеличивался в размерах. Вполне возможно, фон Браухичу удалось бы все-таки поддержать честь своей команды и прийти к финишу первым: на прямых участках пути превосходство его мощной машины над устаревшей машиной Нуволари было подавляющим. Но за шесть миль до финиша при выходе из поворота «Карусель» у него лопнула шина, и немец сошел с трассы. Нуволари как метеор промчался мимо замершего на обочине Mercedes и пересек финишную черту.

В боксах «Скудерии Феррари» орали от восторга как сумасшедшие; на трибунах, наоборот, на мгновение установилась напряженная тишина. Уже потом, когда зрители наконец осознали, что произошло, послышались аплодисменты, предназначавшиеся победителю. Корпсфюрер Гюнляйн сунул руку в карман, судорожно скомкал заготовленные им листочки с торжественной речью в честь немецких гонщиков и, подойдя к микрофону, выдавил из себя несколько вежливых слов, приветствуя великого Нуволари. Прошло несколько минут, прежде чем началась церемония награждения победителей: в офисе организаторов соревнований никак не могли найти итальянский флаг и пластинку с записью итальянского гимна. Вероятно, до начала церемонии прошло бы еще больше времени, если бы не Децимо Компаньони: он вспомнил, что Нуволари всегда возил с собой пластинку с итальянским гимном — «на счастье». Компаньони достал пластинку из чемодана гонщика и помчался с ней к подиуму. Через минуту над немецким автодромом покатились звуки «Marcia Reale» — гимна Итальянского королевства.

«За свою жизнь я знал только одного по-настоящему великого гонщика, — много позже писал Феррари. — Обычно в случае победы пятьдесят процентов успеха относят на счет машины, а пятьдесят — на счет водителя. Но в случае с Нуволари подобное соотношение представляется мне неверным. Он обеспечивал по меньшей мере семьдесят пять процентов успеха».

Хотя Нуволари одержал достаточно побед во второстепенных гонках — в По, Бергамо, Бьелле, Турине, Аденау, Ливорно и Модене, — этого было недостаточно, чтобы стать чемпионом Италии. И его триумф на Нюрбургринге, как это ни прискорбно, оказался лишь исключением из правила. Все остальные гонки на Большие призы благодаря подавляющему техническому превосходству своих машин выигрывали немцы. До сентября 1935 года Яно так и не удалось собрать опытный образец новой машины формулы Гран При — по настоянию недавно назначенного вице-президента фирмы Alfa Romeo У го Гоббато ему пришлось принять участие в разработке авиационного двигателя для нового самолета-истребителя. Шла война с Абиссинией, и Муссолини начал переводить экономику на военные рельсы. Между тем с выпуском новой гоночной машины следовало поторапливаться — после гонок на Кубок Ачербо и Большой приз Швейцарии, где победу опять одержали немцы, до конца сезона оставалось не так много времени. В «Скудерии Феррари» царили недовольство и уныние — гонщики постоянно жаловались на технику. Дошло до того, что Феррари особым приказом запретил своим сотрудникам давать интервью — не хотел, чтобы газетчики раструбили на весь свет о проблемах в его команде.

Когда новую модель Alfa 8С-35 выкатили наконец из ворот экспериментального цеха в Портелло, сразу стали очевидными две вещи. Первое: новая машина, без сомнения, представляла собой шаг вперед в развитии итальянского гоночного автомобилестроения. И второе: по сравнению с новейшими Mercedes и Auto Union она, хотя и вышла только что из цеха, выглядела безнадежно устаревшей. Яно придерживался старой концепции в конструировании гоночных болидов и считал, что высокая, но узкая машина ничуть не менее аэродинамична, чем автомобиль с низким, как бы приплюснутым кузовом. В то время аэродинамика как наука только еще развивалась; конструкторы, создавая образцы новой техники, основывались большей частью не на результатах экспериментов, но на требованиях тогдашней эстетики и самой обыкновенной инженерной догадке. Яно, не имея в своем распоряжении аэродинамической трубы, работал над новой машиной, руководствуясь исключительно собственными вкусами и пристрастиями, которые в данном случае его подвели. К примеру, он не уделил должного внимания такой важной вещи в конструкции автомобиля, как расположение центра тяжести. Двигатель на 8С-35 тоже был, в общем, устаревший (Яно работал над новым, но до конца работ было еще далеко) и представлял собой улучшенный вариант восьмицилиндрового мотора модели РЗ, концепция которого насчитывала уже как минимум десять лег. Что было на 8С-35 нового — так это независимая подвеска и гидравлические тормоза.

Хотя 8С-35 можно было рассматривать лишь как переходную модель, итальянская пресса широко ее разрекламировала. Считалось, что эта машина составит немцам достойную конкуренцию. Когда 8С-35 впервые появились на гонках в Монце, на автодроме присутствовали Уго Гоббато и Энцо Феррари. Появление последнего особенно удивило прессу — глава «Скудерии» не слишком любил показываться на публике. Дрейфус говорил по этому поводу так: «Феррари можно было увидеть с гарантией только на одном мероприятии — банкете по случаю завершения сезона». Нуволари сделал все, что было в его силах, чтобы оправдать возложенные на него боссом надежды, и, пока у него не полетел поршень, показал лучшее время на трассе. Дрейфус шел на втором месте. Когда Нуволари направлялся к боксам, толпа стала скандировать: «Нуволари — машину! Нуволари — машину!» Когда француз подъехал к боксам, чтобы заправиться и сменить колеса, Феррари и Гоббато спросили у него, не будет ли он возражать, если его машину возьмет Нуволари. «Конечно, не буду, — сказал Дрейфус, который всегда был большим поклонником Нуволари и дружил с ним. — Как-никак, Тацио — капитан нашей команды». Нуволари просиял, сказал «grazie» — «спасибо», вскочил в машину Дрейфуса и сорвался с места. Гонку в Монце он закончил вторым. При этом тормоза у него стерлись чуть ли не до колодок, а в моторе вышел из строя один цилиндр. На следующей неделе в гонках на «домашней» трассе в Модене модель 8С-35, пилотируемая Нуволари, впервые принесла победу команде Феррари. А еще через неделю на гонках в Брно Роземайер побил Нуволари.

Новый двенадцати цилиндровый мотор прибыл из экспериментального цеха в Портелло только в мае следующего года. Между тем в составе «Скудерии» произошли значительные изменения. Из команды ушел граф Тросси — гонщик-любитель старой школы, которому предложили место вице-президента крупного концерна. Нуволари остался, но Луи Широн объявил, что в сезоне 1936 года будет выступать за команду Mercedes Benz. Дрейфус вернулся во Францию и подписал договор с командой Talbot. В «Скудерии» же появился новый гонщик — двадцатидевятилетний Джузеппе Фарина, доктор политических наук и представитель большого семейства, члены которого подвизались в вагоностроительном бизнесе. В 1935 году Фарина выступал за команду Maserati, был знаком с Нуволари и даже являлся в определенном смысле его протеже.

В 1936 году обстановка в Европе резко обострилась. Франция, одна из стран — основательниц Лиги Наций, из-за развязанной Муссолини войны в Абиссинии объявила Италию агрессором. По этой причине в феврале этого года французские пограничники не пропустили на французскую территорию грузовики «Скудерии Феррари», направлявшиеся на гонки в По. Нуволари, Фарина и Бривио были вынуждены вернуться в Модеиу ни с чем.

Яно, помимо гоночной модели 8С-35, построил для «Скудерии» несколько новых спортивных машин 8С-2900, на которых Бривио и дотторе Фарина заняли первое и второе место на тысячемильных гонках «Мille Miglia», причем первый еще и установил новый рекорд трассы, хотя и разбил на последнем отрезке пути фару. Так что сезон в общем начался для «Скудерии» неплохо. Потом дела пошли куда хуже. В Монако четырем 8С-35 противостояли новые и более мощные Auto Union с шестнадцатицилиндровыми моторами. На старте был настоящий хаос. Alfa Бривио стала терять масло уже на стартовом поле. Бривио поменялся машинами с Тадини, который помчался по улицам города, орошая уже мокрую от дождя трассу маслом из пробитого маслобака. Возглавлявший гонку Mercedes Широн в повороте «Табак» потерял управление, и его занесло; последовала цепь столкновений. Всего пострадало шесть машин. Нуволари, которому удалось выбраться из этой сумятицы без повреждений, на десятом круге возглавил гонку, обойдя Mercedes Караччиолы, но проблемы с управлением позже заставили его сбавить темп, и гонку он закончил лишь четвертым.

Гран При Триполи почтил своим присутствием доктор Йозеф Бюхлер — государственный секретарь Гитлера. Стоя рядом с маршалом военно-воздушных сил Италии Бальбо, он принял парад гоночных машин, проследовавших в торжественном кортеже мимо трибун для почетных гостей. Это событие ознаменовало начало эпохи тесного сотрудничества между фашистскими режимами Италии и Германии. «Скудерия Феррари» тоже отметила это событие — правда, по-своему. В этой гонке впервые были представлены три Alfa 12С-36 с новым двенадцатицилиндровым двигателем объемом 4 литра. Вместо Фарины в гонках участвовал Тадини. Он заменил приятеля, который получил травму во время испытательных заездов в Монце, где у него лопнула шина. Когда Нуволари отправился на квалификационные заезды в Меллах, где выступавший перед ним Варци по казал среднюю скорость 135 миль в час, его постигла та же участь, что и Фарину. Нуволари шел со скоростью 120 миль в час, когда заднее колесо у него неожиданно лопнуло; машина перевернулась в воздухе, а гонщика выбросило из кабины. По счастью, он упал не на бетон, а в кучу сухой травы и морских водорослей у обочины. Его нашли только через десять минут и в бессознательном состоянии отвезли в госпиталь. Сравнительно мягкое приземление спасло его от серьезных травм, а возможно, и от смерти. Несколько ребер, однако, были сломаны. Другой гонщик на его месте и пальцем бы не пошевелил до полного выздоровления, но загипсованный Нуволари на следующее утро уже сидел за рулем своего автомобиля. Ехал он, правда, чуть осторожнее, чем обычно, но при этом пришел к финишу седьмым. Первые же четыре места достались немцам.

«Наше шоу накрылось», — произнес, как говорят, Феррари, когда услышал невеселые известия из Триполи, но уже через месяц в Пенья-Рин близ Барселоны Нуволари на машине 12С-36 обошел два Auto Union и два Mercedes, что основательно подняло боевой дух «Скудерии». Одновременно в целях пропаганды достижений «Скудерии» два ее гонщика — Пинтакуда и Мариньяни — отправились в длительную поездку по Бразилии, прихватив с собой две машины модели 8С. Поездка предполагала участие гонщиков в соревнованиях и рекламной кампании по продаже автомобилей фирмы Alfa Romeo. Потерпев неудачу из-за проблем с трансмиссией на трассе «Гавеа» в Рио-де-Жанейро, которую прозвали «Дьявольскими кочками» из-за бесконечных подъемов и спусков, итальянские гонщики взяли реванш в гонке по улицам города Сан-Пауло, заняв первое и второе места. После гонок машины 8С были проданы двум местным энтузиастам автоспорта, мечтавшим заполучить новейшие образцы автотехники из Европы. Интересно, что в тот же самый день, когда состоялись соревнования в Сан-Пауло, гонщики «Скудерии» выиграли 24-часовые гонки в Сна. «Скудерию» в этом марафоне представляли Сиена и Раймон Соммер — сын парижского текстильного фабриканта. Последнего включили в команду по настоянию месье Энгельберта — бельгийского производителя шин и официального поставщика команды Феррари. Соммер был своего рода специалистом по части марафонов и дважды выигрывал гонки «24 часа Ле-Мана», концепция которой легла в основу аналогичных гонок в Сна.

На Нюрбургринге Роземайер побил Нуволари во время тонок «Айфельреннен» (10 кругов). Стоял туман, и молодой немец, который знал особенности трассы куда лучше прочих гонщиков, одержал вполне заслуженную победу. Неделей позже Нуволари взял реванш в парке Будапешта, а потом выиграл гонки в парке Сем-пионе в Милане. Модель 12С, возможно, уступала немецким машинам на прямых участках трассы, но в гонках по улицам города или извилистым парковым дорожкам вполне» могла составить им конкуренцию — особенно когда за рулем сидел Нуволари. На Гран При Германии царствовал Роземайер, но в соревнованиях на Кубок Чиано в Ливорно Нуволари опять одержал над ним верх, хотя его машина сломалась в самом начале гонок и он пересел на автомобиль Пинтакуды. Победа Нуволари тем более заслуживает уважения, что он, оказавшись в хвосте колонны, обошел одного за другим всех гонщиков, приблизился к лидерам, сел на хвост Роземайеру и, обойдя его на одном из наиболее крутых поворотов трассы Монтенеро, где немец чувствовал себя не слишком уверенно, вырвал победу у ушедшего далеко вперед Варци. Последний был настолько обескуражен обгоном, что сразу же после этого прекратил гонку и сошел с трассы, сославшись на проблемы с тормозами.

«Скудерия Феррари» еще больше упрочила свое положение в мире гонок, отправившись в свое первое турне по Соединенным Штатам, где водителям итальянской команды предстояло принять участие в гонках на Кубок Вандсрбильта. В соответствии с замыслом устроителей эти гонки должны были стать крупнейшими соревнованиями между гонщиками Старого и Нового Света. В сентябре 1935 года грузовики «Скудерии» доставили в порт города Генуи машины и персонал команды. Всего на пароход «Рекс» погрузили три машины модели 12С и одну — модели 8С. В Америку отправились Нуволари, Фарина и Бривио. Мариньони был в резерве. Помимо гонщиков, в Штаты плыли руководители команды Бацци и Уголини, а также механики «Скудерии» — Меацца, Стефани, Мамбелли и Баи. Энцо Феррари, как обычно, остался дома, в Модене, где, находясь в своей штаб-квартире, стал дожидаться новостей.

В июне Муссолини в торжественной обстановке провозгласил Нуволари лучшим гонщиком Италии, после чего сказал ему: «В Нью-Йорке мы должны победить. Ты меня понял?» К тому времени в Испании началась гражданская война, и Муссолини, который послал в Испанию в помощь генералу Франко солдат, танки и самолеты, пользовался малейшей возможностью, чтобы заручиться симпатиями американцев. «Мы победим, дуче», — ответил диктатору Нуволари.

12 октября 1936 года на стартовом поле выстроились сорок три автомобиля, готовясь принять участие в гонках на Кубок Вандербильта. Гонки должны были состояться на трассе, сооруженной на аэродроме Рузвельта — том самом, откуда девятью годами раньше на одно местном самолете вылетел в Париж знаменитый летчик Чарльз Линдберг. Победитель гонок должен был получить приз в шесть миллионов лир. Кроме гонщиков «Скудерии», Европу представляли Жан-Пьер Вимиль на Bugatti, а также Эрл Хоув и Пэг Фэйрфилд на двух английских ERA. Впрочем, американцы не особенно принимали европейцев в расчет, поскольку не сомневались в победе своих мощных машин формулы «Индианаполис». Но вот маршал взмахнул флагом, подавая знак к началу гонок. Нуволари сорвался с места, как выпущенный из пращи камень, и на протяжении четырех с половиной часов, пока шли гонки, сохранял лидерство, уступив его только раз — когда заезжал на пит-стоп. Замешкавшись на одном из пит-стопов, Бривио, который шел вторым, уступил свое место Жан-Пьеру Вимилю, а сам оказался на третьем. Фарина попал в аварию. Раймон Соммер, управлявший собственной Alfa Romeo, пришел четвертым. Фэйрфилд на ERA занял пятое место. В результате американцы не получили ничего. Их машины формулы «Индианаполис» были лучше приспособлены для гонок по овалам. Импровизированная трасса на аэродроме имени Рузвельта, изобиловавшая шиканами и поворотами, как ни странно, больше подходила для европейских машин формулы Гран При. После успеха, которого добился Нуволари, один американский автоэнтузиаст купил себе Alfa 8С; вырученные за продажу деньги — наряду с призовыми деньгами — пополнили денежные фонды «Скудерии Феррари».

Менеджер команды Уголини сообщил по телефону радостное известие о победе в Модену, после чего отправился на прием в «Эль Марокко» — эксклюзивный ресторан на Манхэттене, которым владел выходец из Италии. Нуволари тоже был на приеме, где его окружили американские бизнесмены, предлагавшие крупные суммы за одно только упоминание его имени на упаковке мыла или на этикетке бутылки с лимонадом. Не привыкший к подобным предложениям Нуволари — только для того, чтобы от него отстали, сунул в карман запечатанный конверт, в котором, между прочим, лежал чек на 32 тысячи долларов. Но от трехминутного интервью, за которое ему предлагали 50 тысяч, он, памятуя распоряжение Феррари избегать общения с прессой, категорически отказался. Зато внял увещеваниям одного американца итальянского происхождения, который хотел, чтобы Нуволари сделал несколько показательных кругов на старом автодроме, расположенном неподалеку от Нью-Йорка. «Ваше выступление, — говорил итальянский эмигрант, — поможет взрастить новое поколение чемпионов». Великий Нуволари подумал — и согласился.

Муссолини хотел, чтобы итальянские машины могли на равных соперничать с немецкими. Руководство фирмы Alfa Romeo, восприняв желание дуче как руководство к действию, решило возобновить спортивную программу. В 1937 году менеджеры Alfa встретились с Феррари и подписали с ним новое соглашение о сотрудничестве. Alfa собиралась приобрести 80 процентов акций «Скудерии», сохранив за Феррари место главы команды и оставив за ним право продавать машины фирмы состоятельным гонщикам-любителям и жителям округа Модены. Такой поворот событий почти не отразился на деятельности рядовых сотрудников команды и графике ее выступлений. Зато «Скудерия» н скором времени заполучила одного из инженеров фирмы Alfa по имени Джоакино Коломбо. Коломбо работал на фабрике в Портелло с 1924 года. Он вместе с Яно участвовал в разработке модели РЗ, машин серии 1750, а также всех остальных спортивных и гоночных машин, которые до начала 30-х выпускались на фирме. Он перенял опыт Яно, но, в отличие от последнего, привычных схем не придерживался и отличался широким кругозором. Теперь, получив относительную самостоятельность, он жаждал проявить себя в настоящем деле. Оказавшись в мастерских «Скудерии» в Модене, Коломбо вместе с Феррари и Бацци стал думать над тем, как перемудрить немецких конструкторов и отобрать у них пальму первенства.

После неудачи, постигшей Bimotore, Феррари окончательно осознал, что даже объединенных сил Alfa Romeo и «Скудерии» не хватит, чтобы противостоять в гонках на Большой приз крупнейшим немецким фирмам, которым оказывало щедрую помощь фашистское государство. Чтобы овладеть вниманием сотен тысяч болельщиков, следовало ввести с моду другие гонки и другую формулу. И тогда Феррари решил попробовать свои силы в категории «voiturette» — «вуатюреток», гонках, где участвовали небольшие автомобили с объемом двигателя до 1,5 литра — с нагнетателем или без него. Пока что в этой категории конкурировали фирмы ERA, Bugatti, Delage и Maserati. Немцы в такого рода второстепенных соревнованиях участия не принимали.

«Когда я приехал в Модену, — вспоминал Коломбо, — у меня в голове уже созрел план: строить небольшие машины с мотором в задней части — своего рода миниатюрные Auto Union». При первой же возможности Коломбо поделился своими замыслами с Феррари. «Падроне» внимательно его выслушал, после чего задал несколько вопросов по конструкции новой машины. Коломбо ответил. Феррари пожевал губами и вынес свой вердикт. «Не пойдет, — сказал он. — Бык тащит телегу, а не толкает ее».

Последнее высказывание отлично характеризует присущий Феррари консерватизм. Ведь он видел, как его лучшие машины и лучшие гонщики терпели поражение от болидов с задним расположением двигателя, когда, если воспользоваться образным выражением Феррари, «бык толкал телегу». Но он вырос в мире, где вполне реальные быки таскали за собой вполне реальные телеги, и собственными руками ковал мулов, тянувших за собой по горам пушки. Он родился в прошлом веке, был выходцем из консервативной семьи и всегда об этом помнил. Впрочем, Феррари умел избавляться от своего консерватизма, по крайней мере на время, — в тех случаях, когда консервативный подход к делу себя не оправдывал и требовалось принять нестандартное решение. Коломбо писал о нем так: «Если он вас вышучивал или с вами не соглашался, это ничего не значило. Просто он таким образом побуждал вас развивать свои идеи. Но, предоставляя инженерам свободу творческого самовыражения, он сохранял за собой право вмешиваться в их деятельность, если результаты работы его не удовлетворяли».

Вскоре в доме на Виале Тренто-э-Триесте начало действовать самое настоящее конструкторское бюро. Помимо Коломбо, в маленьком дизайнерском офисе трудились Бацци и Анджело Нази — еще один инженер Alfa Romeo; там же обосновались Альберто Массими-но — бывший дизайнер фирмы Fiat, и Федерико Джиберти, племянник вагоностроителя Ренцо Орланди — старого друга Феррари. Все эти люди работали над машиной, которая создавалась, что называется, с нуля. «Мы торчали в офисе даже по воскресеньям, — вспоминал Джиберти. — Сначала разрабатывали общую концепцию нового автомобиля, а потом его конструкцию во всех деталях. Феррари давал нам на разработку того или иного узла определенные сроки, которых мы должны были придерживаться. Мы очень много сделали, но только потому, что у нас был отличный коллектив, состоявший из специалистов своего дела, а задача, которую поставил перед нами Феррари, нас вдохновляла».

Пока инженеры и конструкторы Феррари в поте лица трудились над новым проектом, гонщики «Скудерии» включились в соревнования сезона 1937 года. В «Mille Miglia» первым к финишу пришел Пинтакуда, обставив машины французских фирм Talbot и Delahaye. Потом «Скудерия» одержала одну за другой пять побед в соревнованиях на различных местных трассах. Но в международных гонках серии Гран При похвастать высокими результатами «Скудерия» не могла. Там по-прежнему доминировали немцы. К началу сезона 1937 года они подготовили две новые машины — Mercedes W125 с объемом двигателя 5,6 литра, и шестнадцатицилиндровый Auto Union VI6. Интересно, что и Mercedes, и Auto Union буквально засыпали Нуволари чрезвычайно выгодными предложениями; складывалось впечатление, что великий итальянец, не видя для себя достойной перспективы в «Скудерии Феррари», рано или поздно подпишет договор с одной из этих команд. На первых же гонках серии Гран При (Avus) победил Герман Ланг — бывший механик, ставший гонщиком команды Mercedes. «Скудерия», выставившая на гонки полдюжины машин серии 12С, выглядела более чем бледно. Потом гонщики «Скудерии» потерпели сокрушительное поражение на Нюрбургринге, где царил Роземайер, установивший новый рекорд трассы.

Не принес «Скудерии» успеха и второй визит в Соединенные Штаты. Менеджеры Mercedes и Auto Union отлично помнили, какое паблисити создали себе в 1936 году итальянцы, выиграв гонки на Кубок Вандербильта, и послали в Нью-Йорк по дне машины от каждой команды, а также своих лучших гонщиков — Караччиолу и Роземайера. Гонки в Нью-Йорке без труда выиграл Ро-земайер; вторым пришел молодой англичанин Дик Си-мэн на Mercedes. Нуволари и Фарина заняли лишь пятое место: 12С вышла из строя, и итальянцы ехали вдвоем на 8С, принадлежавшей Фарине.

Признаться, у Нуволари не было ни малейшего желания ехать в Нью-Йорк. Его старший сын — восемнадцатилетний Джорджо — был болен перикардитом, лежал в постели на вилле в Мантуе, и врачи говорили Нуволари, что он безнадежен. Феррари, у которого тоже был безнадежно больной сын, тем не менее считал, что Нуволари должен ехать. «Не волнуйся, — говорил он гонщику, — Джорджо уж как-нибудь до твоего приезда продержится». Возможно, Нуволари все-таки не послушался бы Феррари и остался дома, если бы… Если бы сам Джорджо не уговорил его ехать. «Команде, — сказал он отцу, — без тебя не обойтись». Когда Нуволари плыл на «Рексе» к берегам Америки, его товарищи по команде делали все, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей. Но вот как-то вечером к нему подошел стюард и сказал, что его ждут в радиорубке корабля, так как на его имя поступило важное сообщение. Когда Нуволари прижал к уху трубку радиотелефона, Компаньони, который остался на его вилле в Мантуе, сообщил ему, что Джорджо умер.

После неудачи в Нью-Йорке неприятности посыпались на «Скудерию» словно из рога изобилия. К примеру, Нуволари получил от фирмы Alfa Romeo за испытания новой гоночной модели 12С с низким силуэтом 100 000 лир. Но новая машина, которую руководство Alfa Romeo собиралось проверить в деле в Пескаре, должна была выступать не под знаком «Скудерии», на в цветах заводской команды Alfa. Хотя 12С с низким силуэтом зарекомендовала себя неважно и в гонках на Гран При Швейцарии не участвовала, Феррари почувствовал себя оскорбленным. Дальше — больше. В тот день, когда Феррари послал две свои 12С в Швейцарию, выяснилось, что Нуволари дал согласие единовременно выступить за команду Auto Union. Гонки в Швейцарии не принесли успеха ни «Скудерии», ни «отступнику» Нуволари. Последний никак не мог приспособиться к управлению машиной с задним расположением двигателя и занял лишь седьмое место. Что же касается гонщиков «Скудерии» Фарины и Соммера, то они сошли с трассы по техническим причинам. Соммер, у которого сломался рычаг переключения передач, отправляясь в боксы, с мрачной ухмылкой помахал обломком перед носом инженьере Мариньони.

После этого поражения боевой дух в «Скудерии Феррари» упал ниже критического уровня. Пилоты в открытую поговаривали о грядущих радикальных переменах в команде. Между тем в экспериментальный цех в Портелло начали завозить новое оборудование. Руководство Alfa Romeo прилагало все силы к тому, чтобы к следующему сезону довести и поставить на свои машины класса Гран При два новых шестнадцати цилиндровых двигателя — с объемом 3 литра с нагнетателем и 4,5 литра без нагнетателя. Кроме того, руководство Alfa Romeo — неожиданно для многих — уволило своего ведущего конструктора Яно. Это была запоздалая реакция руководства на то, что Яно так и не сумел создать машину, которая могла бы на равных кон курировать с немецкими. Когда сезон 1937 года завершился, Нуволари все-таки ушел из «Скудерии», подписав контракт с Auto Union.

1 января 1938 года, ровно через восемь лет после своего появления на свет, «Скудерия Феррари» перестала существовать. Уго Гоббато, вице-президент Alfa Romeo, заявил, что отныне фирма сама будет участвовать в гонках и посредники ей не нужны. Alfa скупила все, чем располагала прежде «Скудерия», и в скором времени в Милан из Модены отправили все старые машины, запасные части, станки, а также все разработки по новому проекту «158». Слухи о том, что Феррари собирается в компании с Яно создать новую команду, оказались беспочвенными. Яно ушел работать на фирму Lancia, в то время как Феррари готовился возглавить гоночную команду Alfa Romeo, которая стала именоваться Alfa Corse. Инженеры Феррари ушли на фирму вместе с ним. Интересно, что в соответствии с новым контрактом Феррари запрещалось в течение четырех лет иметь собственную эмблему и выпускать машины под своим именем. После ликвидации «Скудерии» фирма Alfa стала использовать принадлежавшие ей мастерские и гаражи в качестве своих автосалонов и обслуживающих центров. Руководство фирмы Alfa назначило Феррари высокий оклад и предоставило определенную самостоятельность в делах. Но Феррари отлично сознавал, что в его карьере это шаг назад. Из «падроне» — полноправного хозяина — он превратился в одного из служащих фирмы, хотя и высокооплачиваемого.

В Милане, где обосновался Феррари, он встретил множество знакомых. Кроме того, с ним были Бацци и Уголини, которые перешли на фирму вместе с ним. Но в конструкторском бюро, где раньше всем заправлял Яно, теперь царствовал испанец по имени Вильфредо Ри-карт, или, как было записано у него в паспорте, Вильфредо Пелайя Рикарт и Медина. Феррари невзлюбил испанца с первого дня. «Этот «spagnolo» (испанец) говорил на четырех или пяти языках, был очень обходителен и обладал вкрадчивыми манерами, — писал Энцо двадцать лет спустя. — Он буквально приворожил, лично я другого слова подобрать не могу, вице-президента У го Гоббато и пользовался полным доверием с его стороны. Рикарт умел все хорошо объяснить, зачитать с авторитетным видом статью из иностранного журнала или предложить вниманию начальства красочный чертеж или диаграмму. Руководству это нравилось, и оно просто души в нем не чаяло, не зная того, что все эти материалы готовил молодой секретарь экспериментального цеха Орацио Сатта». Феррари тем самым хотел сказать, что Рикарт, который как дизайнер ничего из себя, в общем, не представлял, беззастенчиво эксплуатировал других, куда более талантливых инженеров. Феррари с неприязнью отмечал, что Рикарт носил экстравагантные костюмы «в эдаком левантийском (колониальном) духе» и ботинки на толстенной каучуковой подошве. Когда Феррари спросил Рикарта, зачем ему такие толстые подошвы, последний, сохраняя полнейшую серьезность, ответил, что он как ведущий инженер обязан предохранять свой мозг от ненужных сотрясений, которые могут происходить от соприкосновения ступни с неровностями почвы. «Обменяться с ним рукопожатием, — писал далее в своих мемуарах Феррари, — было все равно что пожать холодную осклизлую руку трупа».

Между Феррари и покровителем Рикарта вице-президентом Alfa Уго Гоббато отношения тоже складывались непросто. «Он (Гоббато. — Р.В.) не верил ни в интуицию, ни в возможность импровизации и считал, что в работе инженера все можно разложить по полочкам и распланировать заранее. Он отказывался воспринимать то, что не укладывалось в строгие рамки той или иной системы. Между тем я полагал и полагаю, что инженеру подчас просто необходимо принимать нестандартные решения, — писал Феррари. — Уго хотел поставить производство гоночных машин на конвейер, который, как известно, остановок не терпит; я же больше верил в возможности небольших мастерских, способных реализовать оригинальное инженерное решение или внести необходимые изменения в тот или иной узел, так сказать, по ходу дела».

Через год после того, как конструкторы «Скудерии» засели за разработку проекта «158», механики экспериментального цеха в Портелло выкатили из ворот Alfa Romeo 158. Новую машину обкатал в Монце бывший тест-пилот «Скудерии» Энрико Нарди. Она ему понравилась. Машина знаменовала собой отход от традиционных схем, которых придерживался Джано: имела низкую посадку, гидравлические тормоза, независимую подвеску и коробку передач с дифференциалом. Alfa тип 158 представляла собой современную одноместную гоночную машину, которая нисколько не уступала новейшим разработкам аналогичного класса братьев Мазерати. Интересно, что после смерти старшего брата Альфиери Мазерати младшие продали контрольный пакет акций фирмы богатому моденскому семейству Ор-си и в 1938 году перебрались из Болоньи в Модену. Теперь их офис располагался на той же Виа Эмилиа, что и старая штаб-квартира «Скудерии Феррари», — только с противоположной от нее стороны.

Когда руководимая Энцо Феррари команда Alfa Corse приехала в августе в Ливорно, три машины модели 158 стали объектом самого пристального внимания со стороны специалистов и любителей гонок. Увы, черной вздыбленной лошади Феррари на желтом поле на капотах машин уже не было — ее заменила эмблема гоночной команды Alfa — четырехлистник клевера. Машинами управляли гонщики фирмы Клементе Биондетти, Франческо Севери и Эмилио Виллорези по прозвищу Мими. Брат Мими Луиджи служил у братьев Мазерати и уже выиграл несколько гонок в классе «вуатюреток» — машин с объемом двигателя до 1,5 литра. Этот Луиджи — или Джиджи, как его все называли, — приехал в Ливорно на Maserati, которую специально модифицировали для того, чтобы она могла противостоять новым Alfa 158.

Три Alfetta (так болельщики окрестили модель 158) ушли на трассу из первого ряда стартового ноля. Лидерство сразу же после старта захватил Севери, но в скором времени его обошел Джиджи Виллорези на Maserati. Его брат Мими устремился за ним вдогонку и гак отчаянно боролся с ним за первенство, что мотор Maserati не выдержал и Джиджи был вынужден сойти с трассы. Таким образом, дебют машин серии 158 сразу же обернулся крупным успехом. В дальнейшем «Альфетты» конкурировали во время гонок в основном с Maserati. Но это были настоящие гонки, увлекавшие итальянскую публику — в отличие от своего рода показательных выступлений немецких машин формулы Гран При, у которых в этом классе фактически соперников не было. Конечно, Alfa Corse продолжала посылать на международные гонки более мощные машины с шестнадцатицилиндровыми двигателями, но они так и не смогли составить достойную конкуренцию немецким Mercedes и Auto Union. К концу сезона 1938 года Тацио Нуволари наконец овладел секретами вождения машины с задним расположением двигателя. После того как Роземайер погиб при попытке установить очередной рекорд скорости, Тацио в сорок шесть лет стал ведущим гонщиком Auto Union и выиграл Гран При в Монце и Донингтон-парке, продемонстрировав все присущее ему мастерство. Постоянные неудачи в гонках Гран При заставили итальянцев в корне пересмотреть свое к ним отношение. Руководство итальянского автоспорта объявило, что начиная с 1939 года Большие призы на территории Италии будут разыгрываться только в классе «voiturette» — автомобилей с объемом двигателя до 1,5 литра. Таким образом руководство итальянского автоспорта хотело восстановить былую славу национальных гоночных «конюшен» и фирм-производителей гоночных и спортивных машин.

Первый из серии Больших призов итальянской формулы должен был состояться в Триполи на занесенной песком трассе в Меллахе. 7 мая 1939 года на стартовом поле выстроились 30 машин, из которых 28 были итальянского производства. Одна Maserati со специальным аэродинамической формы кузовом предназначалась для Джиджи Виллорези. Появление на стартовом поле двух иностранных машин вызвало среди итальянских зрителей некоторое замешательство. Прежде всего потому, что они прибыли из Германии — из Штутгарта.

Ходило множество слухов о том, что немцы тоже строят машину класса «voiturette» — «вуатюреток», но менеджеры Mercedes всячески это отрицали. Английский фотограф Джордж Монкхаус, желая получить достоверную информацию по этому вопросу, послал письмо своему приятелю Дику Симэну — одному из ведущих гонщиков фирмы Mercedes. Симэн ответил ему шутливым посланием, в котором между прочим писал: «Ной-бауэр благодарит тебя за письмо, где ты спрашиваешь о машинах класса 1,5 литра, но утверждает, что ничего о такого рода разработках не знает. Доктор Киссел, со своей стороны, готов прислать тебе чертежи машины другого класса — нового Mercedes 750 сс с двухрядным 24-цилиндровым мотором». Между тем через два месяца после того, как итальянцы объявили о введении новой формулы, немцы в обстановке большой секретности стали разрабатывать гоночный болид, имевший условное обозначение W165 и представлявший собой миниатюрную версию мощной модели VI2 Grand Prix. Уже через шесть месяцев немецкие механики выкатили из ворот фабрики две новые машины, которые были полностью готовы к гонкам.

О том, что на фирме строятся два миниатюрных Mercedes, не знали даже гонщики, которым предстояло ими управлять. Герман Ланг и Руди Караччиола сразу же после гонок в По получили предписание ехать в Хокенхайм, где обычно проходили мотогонки. «Почему в Хокенхайм, подумал я, — писал позже Герман Ланг. — Неужели Mercedes стал строить мотоциклы и мне придется их испытывать?» Только оказавшись на трассе и увидев новые машины, он и Караччиола все поняли. До погрузки на пароход, отправлявшийся в Триполи, оставалось всего три дня. Между тем Нойбауэр хотел окончательно для себя уяснить, имеет ли смысл объявлять об участии немецких машин в гонках или нет. Предстоящие испытательные заезды должны были дать ответ на этот вопрос. «Выяви мы хоть малейшую неисправность, ехать в Триполи нам бы не пришлось», — писал Ланг. Испытательные заезды, однако, прошли без всяких шероховатостей, и машины повезли в Неаполь, чтобы позже переправить их морем в Северную Африку.

На том же корабле, что и немцы, плыли члены команды Alfa Corse во главе со своим менеджером Мео Констатини. Пока корабль резал острым форштевнем волны, гонщики немецкой и итальянской команд играли на палубе в теннис, бадминтон и тому подобные игры. В полночь, когда с парохода уже было видно землю, к гонщикам вышел с ног до головы обмотанный водорослями Нойбауэр, объявил, что он — Нептун, после чего от лица этого морского божества поздравил всю компанию с успешным завершением плавания. Когда гонщики приехали в Триполи, задул «ghibli» — ветер из пустыни и небо над автодромом окрасилось в желтый цвет. Потом, когда ветер утих, начались квалификационные заезды. Итальянцы не зря беспокоились — немецкие машины оказались очень быстрыми и маневренными. Один только Джиджи Виллорези — к большому удивлению немецких пилотов — сумел показать лучшее время. Вечером после квалификационных заездов Нойбауэр пригласил своих сотрудников и гонщиков к себе и обрисовал им в общих чертах план предстоящих гонок. В соответствии с его замыслом Лант должен был гнать во всю силу и обязательно войти в группу лидеров. При этом он должен был иметь в виду, что заехать в боксы и сменить колеса ему все-таки придется. Караччиоле же, напротив, особенно спешить не рекомендовалось; Нойбауэр требовал от него другого — чтобы он берег шины и доехал до финиша на одном комплекте резины.

Ланг отлично спланировал свой старт. Сигнал к началу гонок подавал маршал Итало Бальбо — губернатор провинции. После того как погаснут сигнальные огни, он должен был взмахнуть флагом. Ланг знал об этом и смотрел не на флаг в руках маршала, а на сигнальные огни. Как только они погасли, он рванулся с места. Вслед за ним сорвался со стартового ноля и Караччиола — его напарник. Итало Бальбо, созерцая с трибуны для почетных гостей построенный его усилиями автодром, видел, как две серебристые машины устремились вперед, оставив позади хваленую Maserati со специальным аэродинамическим корпусом и остальные 27 машин итальянского производства. Когда машины прошли первый крут, на обтекаемой Maserati Джиджи Виллорези взорвался мотор. Это означало, что плану братьев Виллорези, которые собирались, попеременно атакуя немцев, измотать их и вырвать у них победу, не суждено было осуществиться. Фарина на Alfa 158 прилагал сверхчеловеческие усилия, чтобы обойти немцев, но, когда он вышел на второе место, оттеснив Караччиолу на третье, мотор у него задымил, и он был вынужден сбавить темп. Следует заметить, что жара стояла страшная: на солнце в тот день было 52 градуса по Цельсию и 37 градусов в тени. Немецкие машины отлично выдерживали высокую температуру, в то время как итальянские из-за перегрева одна за другой сходили с дистанции. В результате Ланг и Караччиола заняли первое и второе места. Третьим, через несколько минут после немцев, пришел Мими Виллорези, который управлял последней оставшейся в строю Alfetta с перегревшимся мотором. Джиджи Виллорези позже писал, что у всех итальянских гонщиков, которые какое-то время шли за немецкими машинами и вдыхали их выхлоп, к концу гонок страшно слезились глаза и распухли губы. Он даже высказал невероятное, в общем, предположение, что это произошло из-за того, что немцы использовали какой-то сильный реагент, обладавший способностью снижать температуру горючей смеси. Как косвенное свидетельство вредного воздействия немецкого выхлопа, по мнению Джиджи, можно было рассматривать и тот факт, что, когда гонщику Овидио Капелл и дали в боксах пососать лимон и влажную губку, чтобы обтереть лицо, он проглотил губку, а лицо стал тереть лимоном. И это не говоря о том, что в скором времени он сошел с трассы и, едва успев выбраться из машины, упал в обморок.

Был ли использован немцами ядовитый реагент или нет — неизвестно, но членов команды Mercedes достигнутый их гонщиками успех, похоже, поразил ничуть не меньше, чем итальянцев. «Когда после окончания гонок я заехал в боксы, там все прыгали чуть ли не до потолка, — писал позже по этому поводу Ланг, — а Нойбауэр лучился от счастья, как именинник. Механики вытащили меня из машины, желая отнести к подиуму на руках; при этом они едва не сломали мне ноги». Награды, которые получили победители, говорят о том, что итальянцы не сомневались в победе своих гонщиков и готовились устроить им чествования невиданного масштаба. Увы, все призы достались немцам. Главный приз, кубок князя Пьемонтского за самый быстрый круг, кубок министра колоний за лидерство на протяжении половины дистанции, кубок города Милана за лидерство на протяжении 10 кругов, кубок графа Волыш за «виртуозное вождение», кубок короля Италии за «дебют в новом классе» и «командный» кубок герцога Д'Аоста увезли с собой Ланг и Караччиола. Возвращаясь на пароходе в Неаполь, Нойбауэр большую часть времени провел в радиорубке, получая приветственные радиограммы и отвечая на них. Менеджер Alfa Мео Констатини сидел у себя в каюте, размышляя над тем, как лучше преподнести Феррари известие о поражении, которого никто из них не предвидел.

Единственным утешением для итальянцев явилось то обстоятельство, что Mercedes W165 больше в гонках не участвовали. Казалось бы, ничего удивительного: в Европе вот-вот должна была разразиться война. Складывалось, однако, впечатление, что мини-«Мерседесы» создавались не столько для гонок, сколько для того, чтобы немцы могли продемонстрировать в Триполи свое техническое превосходство над итальянцами. На торжественном обеде в Штутгарте по случаю окончания сезона Макс Сейлор, спортивный менеджер Mercedes, выступая с речью, сформулировал философию фирмы следующим образом: «Мы побеждали в гонках на протяжении сорока лет и собираемся побеждать впредь — в любой формуле — будь то гоночные машины с объемом двигателя 1,5 литра или мощные спортивные автомобили с объемом 4,5 литра и Выше. Машины команды Mercedes, которая располагает лучшей в мире технической базой и организацией, всегда будут стоять на первой линии стартового поля».

После неудачи в Триполи братья Мазерати несколько воспрянули духом, когда их машина 8 CTF, пилотируемая Уилбуром Смитом, одержала победу в гонках «Инди 500». Интересно, что это была первая победа в подобных гонках, одержанная машиной иностранного производства с 1919 года. Пока в стане Maserati ликовали, в Alfa Corse зализывали раны. Через месяц после гонок в Триполи талантливый Мими Виллорези разбился на испытаниях модифицированной модели 158. Феррари отказался выплачивать его семейству страховку, мотивируя это тем, что Мими в день испытаний чувствовал себя неважно, но скрыл этот факт от руководства команды. Брата Мими — Джиджи Виллорези — решение Феррари оскорбило до крайности. «Он утверждал, что Мими попал в аварию, поскольку у него болел живот, — говорил Виллорези. — Между тем позже было доказано, что на машине сломалась рулевая тяга. Феррари, однако, отказался признать этот факт. Последнее обстоятельство, как вы понимаете, установлению между нами теплых отношений не способствовало».

Через несколько месяцев после гонок в Триполи Уго Гоббато сообщил директору Alfa Corse, что вынужден с ним расстаться. Поскольку распри между Феррари и Рикартом продолжались, стало очевидно, что одному из них придется уйти. Выбор вице-президента пал на Феррари. «Я был уволен, — писал Феррари. — В сложившихся обстоятельствах это казалось мне вполне логичным». Разбирая стол в своем миланском кабинете перед тем, как отбыть в Модену, Феррари окончательно осознал, что его отношения с фирмой Alfa Romeo, завязавшиеся девятнадцать лет назад после того, как он занял второе место в гонке Тарга-Флорио, закончились.

Со временем Феррари продемонстрировал Уго Гоббато и менеджменту фирмы Alfa, чего он на самом деле стоит и кого они в его лице потеряли. Но в тот момент он был просто рад тому, что едет домой. «Возвращение в Модену, — писал он, — стало в моей жизни знаковым событием, которое я могу сравнить только с завершением некоего биологического цикла. Я окончательно отказался от карьеры менеджера гоночной команды и решил заняться производством. Это было попыткой доказать и себе, и миру, что я как личность и деятель тоже кое-что значу в этой жизни. Настало время ответить на вопрос, смогу ли я добиться успеха, действуя исключительно на свой страх и риск».

Глава четвертая

1 сентября 1939 года, когда войска Гитлера начали вторжение в Польшу, Муссолини объявил в Риме о нейтралитете Италии. Через два дня Британия и Франция объявили войну Германии. Италия оказалась в странном положении: симпатии ее правительства были целиком на стороне Гитлера. При этом страна на некоторое время отдалилась от государств, которые готовились растерзать друг друга на части.

Прочитав в газете II Popolo di Brescia, что гонка «Mille Miglia» в 1940 году состоится, Феррари написал одному из ее устроителей Ренцо Кастаньето письмо, где всячески приветствовал это известие. Письмо Феррари датируется 1 ноября 1939 года. На конверте стоит его старый моденский адрес по Виале Тренто-э-Триесте, но название предприятия теперь иное: Auto-Avia Construzioni. Поскольку в соответствии с договором с фирмой Alfa Romeo Феррари запрещалось создавать автомобильное производство под своим именем, ему пришлось изобрести новое название. На конверте нет и эмблемы со вздыбленной лошадью. «Скудерия Феррари» являлась предприятием с акционерным капиталом, — писал Энцо. — И как таковое была ликвидирована. После этого я на собственные средства основал в Модене новую фирму — Auto-Avia Construzioni». Если верить названию, Феррари должен был производить и кое-какие детали для самолетов, что по тем временам было чрезвычайно выгодным бизнесом. В скором времени на фабрике уже трудилось до сорока рабочих и сотрудников, включая Альберто Массимино — дизайнера, который принимал участие в разработке проекта «158». В 20-х годах Массимино подвизался в авиационной промышленности, и Феррари считал, что такого рода опыт может ему пригодиться. В скором времени на фабрику поступил моденский инженер Витторио Беллантани, 33 лет, который прежде работал у одного местного производителя мотоциклов.

В 1938 году после серьезного инцидента во время гонок «Mille Miglia» итальянское правительство запретило автомобильные соревнования на муниципальных дорогах. Два гонщика-любителя из Генуи, ехавшие на Lancia Aprilia, в районе Болоньи потеряли управление и врезались в стоявшую у обочины толпу. Погибли десять человек, в том числе семеро детей; двадцать четыре человека были ранены. По причине запрета в 1939 году тысячемильные гонки не проводились. Тогда граф Джованни Лурани по прозвищу Джонни обратился к организаторам соревнований с любопытным предложением. В соответствии с его замыслом гонки должны были проходить по замкнутой трассе, имевшей протяженность 100 миль и опоясывавшей три города — Брешию, Кремону и Мантую. Такого рода кольцевые гонки уже проводились в начале века, просто потом о них основательно подзабыли. В гонках должны были участвовать спортивные машины без нагнетателя — таковы были требования Итальянского национального спортивного комитета. Гонщикам предстояло сделать по новой трассе девять кругов, что в общей сложности составляло примерно тысячу «римских» миль. Другими словами, это были те же тысячемильные гонки, хотя конфигурация трассы по сравнению с прежней «Mille Miglia» была теперь совершенно иной. Название, впрочем, оставили прежнее.

Вскоре после того, как о планах графа Джонни Лурани и устроителей гонок «Mille Miglia» было объявлено во всеуслышание, к Феррари обратился один из его прежних клиентов. Он был родом из знатной и богатой моденской семьи и носил пышное имя — Марчезе Лотарио Альфонсо Раньоии Макиавелли. Марчезе был молод — ему было 26 лет, и он имел два диплома: доктора правоведения, а также социальных и политических наук. Работал он в семейном бизнесе, а в свободное время участвовал в гонках. Сначала он ездил на маленьком Fiat, а потом переключился на машины фирмы Alfa. Одну из спортивных Alfa ему продал Феррари — в то время, когда его «Скудерия» находилась на пике популярности. Теперь Марчезе хотел, чтобы Феррари сконструировал для него машину специально для новых тысячемильных гонок.

Примерно в то же самое время к Феррари с аналогичной просьбой обратился сын покойного гонщика Антонио Аскари. Хотя Альберто Аскари шел только двадцать второй год, он уже успел зарекомендовать себя как отличный мотогонщик. Мать молодого Аскари и слышать не хотела о том, чтобы ее сын стал гонщиком — ведь в гонках погиб ее муж. Но Альберто, окончив школу, пошел по стопам отца: открыл в Милане салон по продаже автомобилей марки Fiat, а в свободное от работы время участвовал в гонках. 13 июля 1939 года Альберто исполнился 21 год, он стал совершеннолетним и получил в свое распоряжение крупные денежные суммы, доставшиеся ему в наследство от отца. Деньги, что называется, жгли ему карман, и он решил заказать для себя машину у приятеля своего отца Энцо Феррари.

Проконсультировавшись со своими инженерами, Феррари предложил своим клиентам экспериментальную модель, конструкция которой основывалась на Fiat 508С — быстром и маневренном спортивном автомобиле, построенном известным дизайнером Данте Джакозой. Fiat 508С имел четырехцилиндровый мотор с рабочим объемом 1,1 литра и верхним расположением клапанов, четырехступенчатую коробку передач и независимую переднюю подвеску. Феррари, Массимино и Беллентани намеревались взять два двигателя от Fiat 508С и установить их в ряд, одновременно уменьшив рабочий объем до 1,5 литра. Последнее делалось для того, чтобы новая машина избежала конкуренции с более мощными автомобилями Alfa Romeo. Взявшись переделывать Fiat 508С, Феррари также надеялся заполучить приз, который фирма Fiat вручала автопроизводителям за лучшую модификацию одной из своих базовых конструкций.

Новая модель получила условное обозначение «815» — в силу того, что имела восьмицилиндровый мотор с рабочим объемом 1,5 литра. Феррари определил цену машины в 20 000 лир, пообещав Альберто Аскари обеспечить эксклюзивную отделку. Подписав с клиентами договор во время праздничного рождественского обеда, Феррари приступил к работе. Его мастерская заказала алюминиевые детали для нового двигателя на фабрике «Калыюни» в Болонье, а новый корпус из особого сплава — на фабрике «Карроцерия Туринг» в Милане. Шасси, подвеска, трансмиссия, тормоза и рулевая трапеция были взяты от серийного Fiat 508С. Коленчатый и распределительный валы изготовлялись непосредственно в мастерской Феррари. В работе Массимино и Беллентани помогал Энрико Нарди — гонщик-испытатель, работавший в свое время в «Скудерии Феррари».

На «Карроцерия Туринг» в Милане существовал принцип, которого работники фирмы должны были придерживаться. Главный дизайнер Феличе Бьянки Андерлони сформулировал его так: «Главный наш враг — вес, главное препятствие — сопротивление воздуха». Колдуя над двумя присланными Феррари шасси, Феличе и его работники стремились воплотить этот принцип в реальность. Отправляя шасси на миланскую фирму, Феррари определил задачу кузовщиков следующим образом: «Это должна быть настоящая гоночная машина — но с элементами автомобиля класса люкс». Это изречение показывает, что Феррари отказался (на время) от мысли строить чисто гоночные машины вроде Bimotore или модели «158» и стремился отыскать свою пишу среди производителей «штучного» товара — очень дорогих и эстетически безупречных спортивных машин для богатых клиентов. Сын дизайнера Бьянки, цитируя в своих воспоминаниях Феррари, приводит следующие его слова: «Я хотел создать нечто неповторимое — настоящее произведение искусства, увидев которое люди сразу бы сказали: это Ferrari».

Дизайнеры фирмы «Туринг» изготовили модель автомобиля в масштабе один к десяти и продули ее в самодельной аэродинамической трубе. По образному выражению Феличе Бьянки, силуэт машины «был очерчен ветром». Когда кузов был изготовлен в натуральную величину, специалисты фирмы продолжили испытания. Они привязывали к кузову длинные полоски шерсти и производили фотографирование машины на различных скоростях, чтобы иметь наглядное представление о том, как воздушный поток обтекает корпус. Испытания модели 815 проводились на прямом участке шоссе у Линате, что между Миланом и озерами. Молодому Аскари до того не терпелось увидеть новую машину, что он со своим приятелем мотогонщиком Сильвио Ваилати под надуманным предлогом приехал на фабрику «Туринг», увидел, как модель 815 выкатывают из цеха, и, словно тайный агент, сфотографировал ее, не выходя из собственного автомобиля — через боковое стекло. Когда первая полностью законченная и укомплектованная машина отправилась в испытательный пробег по Виа Эмилиа, инженеры и рабочие мастерских Феррари чувствовали себя на седьмом небе от счастья. «Должен, правда, отметить, — писал Феррари, — что к всеобщему восторгу примешивалась и изрядная доля тревоги».

Когда в последнюю неделю апреля 1940 года на площади Победы в Брешии выстроились 88 машин, готовых принять участие в новых тысячемильных гонках, Италия находилась уже на грани войны. 2 апреля дуче объявил, что молодые люди старше семнадцати лет могут быть в любой момент призваны в армию. По этой причине в последнем довоенном «Mille Miglia» участвовали только немцы и итальянцы. Команда Alfa Corse прислала на гонки четыре мощные машины серии 2500. В классе машин с объемом 2 литра доминировали пять обтекаемых BMW. Машины с объемом двигателя 1,5 литра были представлены в основном небольшими спортивными Fiat и Lancia; неожиданное появление в этом классе двух изящных машин типа 815 из Модены, разработанных и построенных в течение каких-то трех месяцев, вызвало настоящий фурор. Раньони — так в списке гонщиков значился Марчезе — ехал вместе со своим механиком Нарди; у молодого Аскари механиком был его кузен Джованни Миноцци. Он родился в деревушке Кастель-д'Арио — там же, где появился на свет великий Нуволари. Миноцци было сорок два года; в 20-х годах он участвовал в гонках вместе с отцом молодого Аскари. Близкие Аскари считали, что более опытный Миноцци в состоянии обуздать пыл молодого человека и, в случае необходимости, подать ему дельный совет или оказать практическую помощь.

Самые маленькие машины стартовали в четыре часа утра в воскресенье, 28 апреля. Первым ушел со стартового поля юркий красный Fiat Topolino. Через час стартовали две машины Феррари серии 815. На машине Раньони был номер 65, а на машине Аскари — 66. В отличие от более мощных собратьев, машины с объемом двигателя 1,5 литра ехали не по бульвару Ребуффоне в центре Брешии, а по улочке на окраине, где Кастаньето воздвиг огромный указатель со стрелой, указывавшей на выезд из города. Машины 815-й серии стартовали уверенно и к концу первого крута возглавляли гонку; Аскари шел на первом, а Раньони — на втором месте. В общей классификации они занимали соответственно двенадцатое и тринадцатое место. День был сухой, яркий и солнечный; ветра не было. Вырвавшись за Кремоной на равнину Падано, где дороги были прямые и ровные как стрела, гонщики с такой силой давили на педаль газа, установив невероятный темп, что он начал сказываться на машинах — особенно на необкатанных конструкциях. На втором круге у Аскари полетел балансир, и молодой пилот вынужден был сойти с трассы. Марчезе, который лидировал в своем классе, сохранял лидирующее положение на протяжении 600 миль и вышел в общей классификации на 10-е место. Это был его наивысший успех в гонке, поскольку сразу же после этого у него сломалась задняя ось и он тоже выбыл из соревнований. В общем зачете победу одержала белоснежная BMW, которой управляли Гушке фон Ханштайн и Вальтер Баумер. Они показали среднюю скорость 100 миль в час. К разочарованию итальянских болельщиков, машины команды Alfa Corse безнадежно отстали от немцев. Среди машин с объемом двигателя 1,5 литра первой пришла к финишу Lancia Aprilia.

По мнению Феррари, причиной неудачи новых машин были слишком сжатые сроки, отведенные на их разработку и конструирование. Машины типа 815 были хотя и перспективными, но сырыми и недоведенными. Их погрузили на трейлер, отвезли в Модену и поставили на ремонт. Марчезе, который был не только автогонщиком, но и неплохим летчиком-любителем, поступил в итальянские военно-воздушные силы и погиб во время войны, испытывая новый самолет. Уже когда Марчезе служил в военно-воздушных силах, Феррари отправил в его поместье купленную им машину серии 815. Машина прибыла в разобранном виде в больших ящиках, которые простояли в гараже до конца войны. Когда война закончилась, Роландо, младший брат покойного Марчезе, решил распаковать ящики и попытаться собрать машину. Выяснилось, однако, что в ящиках не хватает нескольких важных деталей. Роландо поехал к Феррари, чтобы потребовать недостающие части. Феррари, однако, не дал ему даже винтика — под тем предлогом, что, когда он посылал ящики его брату, в них было все до последней мелочи. Пока Роландо раздумывал, чем заменить недостающие детали, от Феррари пришло письмо, в котором он предлагал продать машину ему. «Я возмутился, — писал Роландо впоследствии, — и сказал Феррари следующее: «Коммендаторе, когда я пришел к вам просить запасные части, вы отказали мне, сославшись на полное их отсутствие. Теперь же вы предлагаете продать машину брата вам, причем за бесценок. Извините, конечно, но я вам ничего ни продавать, ни тем более отдавать даром не намерен». Позже Роландо в своих записках упомянул, что машину он так и не собрал, и она ржавела у него в гараже, пока не пришла в полную негодность.

Аскари свою машину забрал сам, после чего отвез ее в Милан. В 1943 году он продал ее своему приятелю Энрико Белтраччини. Последний тоже принимал участие в гонках 1940 года, управляя Fiar 1100 Special вместе с Арнальдо Розелли. В мае 1947 года Белтраччини за рулем модели 815 принял участие в гонках в Пьяченце — тех самых, на которые Феррари выставил первую машину, носившую его имя. Прямо скажем, 815-я показала себя не лучшим образом, и Белтраччини ее продал. В течение последующих лет эта машина переходила из рук в руки, пока ее не приобрел известный коллекционер, живший в Эмилии. В 1996 году, накануне Гран При Сан-Марино на автодроме имени Энцо и Дино Феррари в Имоле 815-я предстала в качестве главного экспоната небольшой автомобильной выставки, проходившей на площади Маттеоти. В лучах заходящего солнца безупречно выкрашенный и отполированный кузов автомобиля сверкал и искрился, как налитое в хрустальный бокал дорогое красное вино.

10 июня 1940 года фашистская Италия объявила войну Англии и Франции. Об этом заявил с высокой государственной трибуны министр иностранных дел правительства Муссолини граф Галеаццо Чиано, именем которого был назван кубок, вручавшийся победителям гонок на автодроме в Ливорно. В свое время этот кубок из рук графа получили Нуволари и Варци, ездившие на принадлежавших «Скудерии Феррари» автомобилях марки Alfa Romeo.

Женатый на дочери Муссолини Эдде, граф Чиано являлся одним из главных вдохновителей нападения Италии на Албанию. При этом он отрицательно относился к союзу Муссолини и Гитлера. Во многом благодаря его усилиям Италия в 1939 году осталась нейтральной. Но Гитлер постоянно подталкивал Муссолини на открытое выступление на его стороне, и дуче поддался на его уговоры. «Подобно шакалу, который крадется по следам более крупного хищника, дожидаясь удобного момента, чтобы поживиться, — писала газета New York Times, — Муссолини выскочил наконец из засады, явив всему миру свое истинное лицо. Мотивы его поступков ясны как день. Он хотел с минимальными для себя потерями урвать часть добычи, которая досталась Гитлеру в результате падения Франции и эвакуации британских войск из Дюнкерка». В сентябре 1940 года итальянские войска начали наступление на английские владения в Северной Африке, а в октябре вторглись через албанскую границу в Грецию. Избежать тяжелых потерь Муссолини, однако, не удалось. В декабре англичане захватили у итальянцев город Сиди-Барани; итальянская армия оказалась в таком отчаянном положении, что Гитлеру пришлось прислать ей на помощь так называемый «Африканский корпус» под командованием Роммеля.

Феррари было в то время сорок два года, и призыву он уже не подлежал. В 1934 году он вступил в фашистскую партию, но, подобно множеству итальянцев, оказавшихся в ее рядах, особой радости по этому поводу не испытывал. Он был скорее конформистом, нежели убежденным сторонником чернорубашечников. К тому же не следует забывать, что на фирме Alfa Romeo, от которой Феррари зависел материально и где вице-президентом был убежденный фашист Уго Гоббато, вступление в фашистскую партию считалось чуть ли не священным долгом каждого менеджера и руководящего сотрудника.

Когда началась война, производство спортивных и гоночных автомобилей прекратилось, и небольшая фирма Феррари стала одним из винтиков огромной военной машины; По контракту с «Компаниа Национале Аэро-наутика» она стала производить четырехцилиндровые авиационные двигатели, предназначавшиеся для легких тренировочных самолетов. Фабрика «Кальцони» в Болонье, которая изготовила алюминиевые блоки для мотора модели 815, теперь занималась отливкой алюминиевых блоков цилиндров для авиадвигателей. В старые мастерские на Виале Тренто-э-Триесте завезли сверлильные и токарные станки и прочее необходимое для работы оборудование. Фабрикант Коррадо Гатти, приятель бывшего тест-пилота «Скудерии» Энрико Нарди, предложил Феррари заняться, помимо всего прочего, выпуском промышленного оборудования — в частности, гидравлических шлифовальных станков, необходимых для производства подшипников. Такие станки производились тогда в Германии фирмой «Юнг». Феррари хотел приобрести у этой фирмы лицензию, но ему в этом было отказано. Немцы заявили, что станки чрезвычайно сложны в изготовлении, а прислать сотрудников, которые могли бы наладить их выпуск, они из-за военного времени не в состоянии. По счастью, итальянское патентное право в те годы не было столь суровым, как в других странах, и адвокат Феррари сказал ему, что он, не вступая в конфликт с законом, может преспокойно выпускать без лицензии любое оборудование, которое в Италии не производится. «И тогда, — писал Феррари, — я просто-напросто стал копировать немецкие станки». Эти «копии» были столь удачными, что работали не хуже немецких, о чем, по словам Феррари, его не раз ставили в известность итальянские промышленники, которые приобрели его оборудование. На каждом таком станке, выпущенном фирмой Феррари, красовалась металлическая табличка со вздыбленной лошадью и надписью: «Скудерия Феррари», г. Модена».

Старый клиент, а ныне деловой партнер Феррари Франко Кортезе познакомил его с Эрнесто Бредой — владельцем концерна, производившего пушки, военные грузовики и самолеты. Заводы концерна «Бреда» находились в пригороде Милана Сесто Сан-Джованни; это мощное предприятие представляло собой аналог промышленной группы Крупна в Германии или военных заводов «Виккерс» в Англии. У Феррари были уже в прошлом контакты с этим концерном: в начале 30-х инженер «Бреды» Чезаре Паллавичино изготовил по его заказу обтекаемый кузов для модели РЗ. Теперь Феррари пригласили в офис «Бреды», чтобы договориться о поставках его шлифовальных станков, а также новых редукторов для мощных двигателей, разработанных инженерами концерна. Феррари, однако, ехать в Милан отказался (к неудовольствию Кортезе), предложив менеджерам «Бреди» приехать к нему в Модену. Те для приличия поупрямились, но потом согласились, и контракт был подписан.

В 1942 году приятели Феррари предложили ему перенести фабрику в другое, более безопасное место: железнодорожный узел Модены и находившиеся поблизости предприятия представляли собой потенциальную цель для бомбардировщиков союзников. Это предложение странным образом совпало с желаниями Феррари — он давно уже подумывал о том, чтобы переехать со своим предприятием за город. Не сумев договориться о покупке земли в округе городка Формиджини, Феррари обосновался — не без помощи своего приятеля Мино Аморочти, который нашел подходящее место, — в поселке неподалеку. Поселок назывался Маранелло; у Феррари был уже здесь участок земли — правда, небольшой. Маранелло находился в восемнадцати километрах к югу от Модены на Виа Джардини — дороге, построенной инженером Джардини в конце XVII века по распоряжению моденского герцога Франческо III. Дорога должна была связывать Модену с землями Пармского герцогства. Позже ее также стали называть дорогой Абетоне — по названию города в Апеннинах, через который она проходила. Говорят, деревня Маранелло была основана еще в бронзовом веке. Во втором веке до нашей эры в области Маранелло жили лигурийцы, но потом на этих землях обосновались римляне. В XVI веке на месте древнего феодального замка, разрушенного землетрясением, был выстроен еще более великолепный. Поселок Маранелло тоже восстановили. К середине XIX века в нем проживало около тысячи человек — в основном это были сельскохозяйственные рабочие и ремесленники. Поскольку селение находилось у подножия Апеннин, жители Модены любили приезжать сюда в свободное время — особенно летом, когда в городе житья не было от жары и комаров. Феррари тоже купил себе в этих местах домик с участком.

В 1942 году, когда Феррари готовился перенести свои мастерские в Маранелло, здесь проживало уже 6500 человек. Аморотти присмотрел большую ферму «Фондо Кавани», которую Феррари решил купить. Поначалу владельцы фермы Данте и Августа Коломбини никак не могли решиться продать свое достояние, но, когда Феррари приехал к ним во второй раз, они, еще раз основательно все обдумав, дали согласие на продажу. 30 ноября Феррари написал мэру Маранелло письмо, в котором спрашивал, разрешат ли ему застройку, если он купит ферму. Через пять дней разрешение было получено, а 16 декабря состоялось подписание договора, который заверил нотариус Людовико Басси. За два гектара земли и постройки на территории фермы Феррари заплатил 78 000 лир. Кроме того, он заплатил 8060 лир налога и 78 лир за услуги нотариуса.

Поскольку нет никаких сведений о том, что Феррари получил финансовую помощь со стороны, следует признать, что он осуществил покупку за счет собственных сбережений. О том, что у него были деньги, свидетельствуют расчетные книги «Банко Селла» и моденского «Банкоди Сан-Джеминьяно э Сан-Просперо». Помимо фермы «Фондо Ковани», Феррари купили ряд других ферм — поменьше. Все они располагались неподалеку от дороги Абетоне; общая площадь владений Феррари достигала 306 228 квадратных метров. В дальнейшем Феррари построил на этих землях не только фабрику, но и испытательную трассу. Хотя в 1942 году война складывалась для Италии крайне неудачно и будущее итальянцев было неопределенно, Феррари, похоже, уже тогда вынашивал грандиозные планы.

Полтора года спустя Феррари познакомился с Карло Бенци — семнадцатилетним пареньком, родители которого держали ресторан в Уберсетто, что на Виа Джардини между Маранелло и Моденой. Бенци рассказывал, что в 1944 году немецкий офицер обратился к Феррари с неким вопросом. Поскольку Феррари не знал немецкого, Бенци предложил ему свои услуги в качестве переводчика. После войны, когда Бенци сдал экзамены на бухгалтера, сестра его жены спросила Феррари, нет ли у него работы для ее родственника. Энцо согласно кивнул, и в скором времени Бенци уже работал бухгалтером у Гардини — его менеджера по финансам.

В июле 1943 года, когда фабрика в Маранелло уже стала обретать законченные очертания, пришло известие о высадке союзников на Сицилии. Через два дня рескриптом короля Муссолини был смещен со всех постов; итальянские солдаты стали сдаваться в плен. В сентябре фашистская партия была запрещена, а итальянское правительство подписало акт о безоговорочной капитуляции. Но вслед за тем в Рим вошли немецкие войска, а Муссолини был освобожден из заключения. Новое правительство Италии, которое возглавил маршал Бадольо, объявило войну Германии. Немцы, оккупировавшие Северную Италию, ответили на это репрессиями. По всей Эмилии людей по малейшему подозрению подвергали аресту, везли в тайную полицию или казнили без суда и следствия. Эмалевые размером с открытку портреты замученных немцами партизан на мемориальных кладбищах Болоньи и Модены, а также латунные таблички в честь героев Сопротивления на стенах домов свидетельствуют о страстном желании народа изгнать «nazifascisti» — нацистов — из Италии. В январе 1944 года союзники высадились в Анцио на юге от Рима. Это было началом долгой и кровопролитной кампании, когда союзники, продвигаясь вверх по итальянскому «сапогу», шаг за шагом оттесняли немцев на север.

4 ноября 1944 года новая фабрика Феррари впервые подверглась налету американских бомбардировщиков. В апреле следующего года рабочие на фабрике все еще подчищали следы от второго налета, который причинил предприятию весьма значительный ущерб. В это время в Милане партизаны схватили Муссолини и его любовницу Кларетту Петаччи, расстреляли и повесили за ноги на площади Лоретто. На следующий день немецкие генералы, командовавшие остатками оккупационных войск, вошли при посредничестве архиепископа Миланского в контакт с командованием союзников и объявили о своей капитуляции. Но прежде чем Италия вступила в период возрождения и реконструкции, на улицах еще долго лилась кровь: итальянцы, принадлежавшие к разным партиям и обладавшие различными политическими убеждениями, сводили между собой счеты. Так, Уго Гоббато — один из апостолов фашистской экономики был застрелен неизвестным, когда выходил вечером из ворот фабрики Alfa Romeo. Эдоардо Вебер, производитель карбюраторов и хороший знакомый Феррари, бесследно исчез. По этому поводу Феррари как-то раз меланхолично заметил, что он своей жизнью заплатил за ошибки, «которые, возможно, совершили совсем другие люди».

Глава пятая

22 мая 1945 года, через месяц после окончания войны, Лина Ларди родила Энцо Феррари второго сына. Родители назвали его Пьеро. Пьеро походил на отца даже больше, чем Дино. Его глаза с тяжелыми веками и скрытным, словно отстраненным взглядом были точь-в-точь такими же, как у Энцо.

У Феррари, таким образом, было две семьи. Одна, официальная, играла репрезентативную роль: представляла его бизнес, его корни и, до определенной степени, его будущее — в лице Дино Феррари, который, хотя и был неизлечимо болен, считался его наследником и продолжателем его дела. Другая семья, неофициальная, являлась для Феррари своего рода оазисом, где он благодушествовал, отдыхая от дел и вечных конфликтов между его женой и матерью. Возвращаясь из Маранелло в Модену, он частенько сворачивал на полпути на сельскую дорогу, которая вела к укрывавшемуся в тени садов домику с красными кирпичными стенами, где жила его любовница Лина, выращивавшая у себя на ферме вишни и сливы и воспитывавшая его второго сына. Впрочем, бывали случаи, когда Феррари из своего тихого «оазиса» перемещался в куда более шумное место — к примеру, в отель «Реал» или какой-нибудь ресторан, где он встречался со своими друзьями и девушками, напрочь лишенными провинциальных предрассудков.

«Моногамия для мужчины — вещь противоестественная, — писал его знаменитый соотечественник Федерико Феллини. — Мужчина полигамен по самой своей природе. Стараясь в силу общепринятой традиции сохранить верность одной женщине, он тем самым загоняет вглубь присущие ему инстинкты, которые временами прорываются наружу и властно заявляют о своих правах. Считается, что когда люди женятся, то становятся как бы одним человеком, — но это неверно. Я бы сказал, что после женитьбы они превращаются в два с половиной человека, в три, четыре — или того больше».

Феллини — постановщик таких прославленных фильмов, как «Сладкая жизнь» и «Восемь с половиной», был на двадцать лет моложе Феррари. В возрасте двадцати трех лет он женился на Джульетте Мазине — одной из своих ведущих актрис и жил с ней до самой смерти. «Женщина в силу своего естества, — рассуждал Феллини, выражая мнение многих итальянских мужчин, — с младых ногтей стремится выйти замуж — то есть прилепиться к какому-нибудь существу мужского пола, которое стало бы ее оплотом, ее вселенной. Не то с мужчиной. Для него брак — суть постоянное насилие над его личностью, тирания, которую он вынужден терпеть, поскольку так его воспитали. В течение многих лет я пытался втолковать эту простую истину Джульетте, но у нее собственные взгляды на такие вещи, которые она отстаивает не менее последовательно».

Истинное отношение Феррари к этому вопросу может до определенной степени прояснить следующее обстоятельство: когда один его приятель рассказал ему, что собирается оставить жену и детей, чтобы жениться на другой женщине, Феррари, проводив его до двери, больше никогда с ним не общался. Ему не понравилось, что этот- человек намекал на некое сходство между ситуациями в их семьях. По мнению Феррари, никакого сходства здесь не было, да и не могло быть. Он, Феррари, вел себя благородно и, хотя не всегда поступал в соответствии с велениями церкви, такую священную вещь, как брак, разрушать не собирался, своих близких не обижал и всех их обеспечивал.

Когда Феррари сказал Франко Кортезе, своему агенту, что он планирует прекратить выпуск станков и вновь заняться производством спортивных машин, реакция последнего была мгновенной. «Только псих может бросить такое выгодное дело!» — заявил он. Феррари, однако, его не послушал и решил целенаправленно проводить в жизнь программу реформ, которую продумал еще во время войны. К тому же объединение «Ауто-Авиа Конструциони» и «Скудерия Феррари» не было акционерным предприятием, а его, Энцо, частной собственностью, а потому он мог поступать как ему заблагорассудится и не слушать ничьих советов.

Терять время было нельзя. На другой стороне Виа Эмилиа на расстоянии мили от его дома находились штаб-квартира и завод фирмы Maserati. Братья Мазерати — Эрнесто, Биндо и Этторе, — пережив нелегкие послевоенные времена, вернулись к любимому делу: производству автомобилей. Несмотря на то что во время войны братья Мазерати, как и Феррари, подвизались в оборонной промышленности, о машинах они не забывали и даже вели кое-какие разработки в области автомобилестроения. Они также поддерживали отношения с Нуволари, решив с его помощью вступить в сотрудничество с доктором Фердинандом Порше. Хотя этот проект не осуществился, об активности братьев свидетельствует уже одно то, что им удалось переманить к себе инженера Феррари Альберто Массимино. В апреле 1946 года они предъявили миру первый, так сказать, продукт совместной деятельности — новую двухместную спортивную машину с аэродинамической формы кузовом, крыльями и шестицилиндровым мотором без наддува с рабочим объемом 1,5 литра. Уже в сентябре новая машина приняла участие в гонках.

Феррари начал набирать себе помощников через несколько недель после официального окончания войны. Луиджи Бацци с готовностью откликнулся на его призыв и приехал к нему из Милана, где он работал на фир ме Alfa Romeo. Лишившись оборонных заказов, фирма прозябала, занимаясь изготовлением железных печурок, топившихся дровами. Витторио Яно к Феррари не поехал: не захотел покидать насиженное местечко на фирме Lancia, куда он перешел в 1938 году после того, как его уволили с Alfa. У Джоакино Коломбо, бывшего сотрудника Феррари, дела обстояли неважно: так как он был членом фашистской партии, рабочий антифашистский комитет в Портелло занялся расследованием его деятельности на фабрике Alfa в годы войны. В этой связи он некоторое время был вынужден безотлучно находиться в Милане. Но после звонка Феррари он воспрянул духом и, как только его освободили из-под домашнего ареста, выехал в Модену. Позже Коломбо вспоминал, что сразу после войны путешествие из Милана в Модену представляло собой весьма непростое предприятие: дороги были разбиты, мосты снесены авиабомбами, и им с Энрико Нарди, чтобы переправиться через реку По, пришлось воспользоваться услугами парома, который для перевозки машин был, в общем, не приспособлен. Приятели ехали по разрушенной войной стране, вспоминая добрые старые времена. О том, в частности, как в маленьком конструкторском бюро Феррари создавался проект 158.

Впрочем, стоило только Коломбо приехать в Модену, зайти в старый офис «Скудерии Феррари» на Тренто-э-Триесте и увидеть своего патрона, как он понял: Феррари вызвал его к себе вовсе не для того, чтобы предаваться с ним ностальгическим воспоминаниям. Феррари был весь устремлен в будущее.

«Коломбо, — сказал Феррари, — я снова хочу заняться постройкой гоночных машин. У меня есть все необходимое оборудование. Скажи, что творится сейчас в классе 1500?»

Коломбо был готов к этому вопросу. «У Maserati и Alfa, — произнес он, — по восемь цилиндров, а у ERA — шесть. По-моему, тебе надо построить машину с 12-цилиндровым двигателем».

К большому его облегчения, Феррари улыбнулся.

«Дорогой Коломбо, — сказал он. — Ты просто читаешь мои мысли».

Феррари рассказал Джоакино, что мысль о создании гоночной машины с 12-цилиндровым двигателем преследует его чуть ли не со времен Первой мировой войны. Хотя Феррари называл это «весьма амбициозным проектом», на самом деле ничего нового в этой идее не было. 12-цилиндровые автомобильные моторы еще до войны производились различными фирмами: Auto Union, Mercedes — даже Alfa Romeo. С другой стороны, наладить производство такого двигателя в пострадавшей от войны провинциальной Модене, возможно, и впрямь было непростой задачей.

Как бы то ни было, такой двигатель был построен и, что особенно важно, еще до того, как на свет появилась новая машина. «Я всегда уделял больше внимания моторам, нежели шасси, — говорил Феррари, — поскольку убежден, что хороший, мощный двигатель — это пятьдесят процентов успеха». Что же касается первой машины, которая носила имя Феррари, то ее конструкция, прямо сказать, новизной не отличалась. «Мы не стремились кого-либо удивить, — говорил Энцо. — Все должно было быть предельно просто, но исключительно высокого качества». Позже он пожалел, что уделил слишком мало внимания шасси: «На максимальных скоростях недоработки в системе шасси давали о себе знать — да еще как!» Интересно, что этот недостаток в конструкции автомобилей Феррари стал едва ли не традиционным для этой фирмы и изживался на протяжении многих лет.

Новую машину условно назвали «тип 125S». Коломбо набросал ее первый эскиз во время праздничного обеда, который устраивала его сестра по случаю «Ferragosto» — традиционного католического фестиваля, проходившего 15 августа. Когда гости слишком уж расшумелись, он прихватил с собой ватманский лист и ушел в сад, где прежде всего набросал центр компоновки — мотор, к которому потом стал пририсовывать все остальные части. Вернувшись в Милан, он позаимствовал чертежную доску у своего брата и с уже значительно большим тщанием стал прорисовывать раму шасси и подвеску. Надо сказать, эта машина не являлась модификацией какой-либо довоенной модели, а проектировалась, что называется, «с нуля». Чтобы работа пошла быстрее, Коломбо пригласил к себе Анджело Нази, который, как и он, принимал участие в проектировании модели 158, а позже занимался разработкой дизельных двигателей на фирме Alfa. Перспектива сконструировать пяти скоростную коробку передач пришлась Анджело по сердцу, и он с радостью принял предложение Коломбо работать вместе. Слухи о том, что Коломбо начал разработку новой машины по заказу Феррари, довольно быстро распространились среди любителей гонок, и в один прекрасный день к Коломбо заявился коллекционер и энтузиаст автоспорта Акиле Кастольди, который рыскал по автопредприятиям и захаживал к конструкторам, пытаясь приобрести чертежи гоночных машин. Коломбо, разумеется, ничего ему не продал, а предложил обратиться непосредственно к Феррари, наперед зная, что тот выставит энтузиаста за дверь. Закончив делать чертежи, Коломбо не утерпел и на эскизе с внешним видом машины от полноты чувств нарисовал пилота в шлеме, склонившегося к рулевому колесу.

Скоро Коломбо понял, что Феррари настроен очень решительно — вполне возможно, в мыслях он уже готовился производить новую машину небольшой серией. Коломбо, увы, ни работать с ним, ни помогать ему больше не мог. Руководство Alfa Romeo проведало о его контактах с Феррари и потребовало его немедленного возвращения на фабрику. Ему пообещали не только забыть про все его прошлые прегрешения, но и обеспечить работой по специальности. Прошел слух, что Alfa снова будет выпускать спортивные машины, а для начала восстановит несколько машин серии 158, недостроенные корпуса которых ее сотрудники прятали во время войны на молокозаводе за городом. Коломбо ничего не оставалось делать, как извиниться перед Феррари и уехать на завод фирмы Alfa в Портелло.

Среди тех, кто трудился над доводкой нового проекта, были Бацци, Федерико Джиберти, числившийся также менеджером по продажам, Аттилео Галетто, директор мастерских, и новички «Скудерии»: тридцатилетний инженер Аурелио Лампреди и Лучано Фоки, двадцатилетний чертежник, прошедший выучку на заводе Alfa Romeo. Главой конструкторского отдела Феррари назначил Джузеппе Буссо — авиационного инженера, который во время войны работал на Alfa Romeo в цехе, где собирались авиадвигатели. Интересно, что Буссо прежде автомобилями почти не занимался — тем более гоночными. Феррари, однако, считал, что привыкший к строгой дисциплине оборонного предприятия Буссо сможет навести должный порядок в конструкторском бюро и экспериментальном цехе, где то и дело случались задержки и перебои в работе, причем по самым пустяковым поводам. По просьбе Феррари Ко ломбо заказал для него в миланской компании «Джилко» рамы из стальных труб с овальным сечением. Опытный образец весил 56 килограммов, но Феррари потребовал от «Джилко» снизить вес до пятидесяти. На «Джилко» приложили все усилия, чтобы выполнить заказ; в результате новый образец, который компания предложила на рассмотрение Феррари, весил только 44 килограмма.

Работа уже близилась к завершению, когда в 1946 году на «Скудерию Феррари» приехал Луиджи Кинетти — дилер и бизнесмен, тремя годами младше Феррари. В свое время он был гонщиком-любителем, но главным его талантом было умение склонять людей к покупке той или иной вещи. До войны он заведовал дилерской сетью Alfa Romeo в Париже, где активно рекламировал спортивные автомобили этой фирмы. Когда в Европе начались военные действия, он был в Штатах, где состоял менеджером при команде Maserati, участвовавшей в гонках «Инди 500». Когда соревнования закончились, Кинетти в Италию вместе с командой не поехал; он остался в Штатах, женился на американке и поступил на работу в американское представительство фирмы Rolls Royce. В декабре 1946 года Кинетти с семьей на самолете Lockheed-Constelleishen прилетел в Париж, а потом, пересев на довоенный Citroen, отправился в Италию; накануне Рождества Кинетти уже был в Модене. В 11 часов вечера он вошел в офис Феррари.

Для Феррари эта встреча была, без сомнения, одной из самых важных в его карьере. Хотя Феррари не выпустил еще ни одной машины, Кинетти предложил ему свои услуги но рекламе и продаже автомобилей его фирмы в Америке. Американский репортер Брук Йейтс писал, что «Кинетти застал Феррари в мрачном расположении духа; в кабинете у него тоже было темно и мрачно». По словам американца, Кинетти охарактеризовал старое здание «Скудерии Феррари» как «нечто, напоминающее заброшенную гробницу». Что ж, ничего удивительного в этом нет. Если брать шире, то после залитых огнями Нью-Йорка и Парижа вся провинциальная Модена с ее по преимуществу двухэтажными зданиями и редкими уличными фонарями должна была показаться Кинетти мрачной и не слишком презентабельной. Феррари же, возможно, был не в духе по той простой причине, что не ожидал этого визита, а неожиданностей он в силу своего консерватизма не терпел. Возможно также, он полагал, что Кинетти приехал к нему, чтобы сбыть какой-нибудь заокеанский товар. Это не говоря уже о том, что Феррари испытывал предубеждение к людям, которые слишком уж полагались на американский рынок и на покупательную способность доллара.

Впрочем, что бы там ни думал поначалу Феррари по поводу визита преуспевающего бизнесмена, приехавшего из Америки, нельзя было отрицать одного: Кинетти как никто знал о происходивших в американском обществе переменах. Невиданное прежде стремление к потреблению, охватившее американцев после войны, неминуемо должно было вылиться в желание приобретать престижные товары европейского производства, в том числе и автомобили известных европейских производителей — таких, как Rolls Royce, Alfa Romeo или Hispano Suisa. По словам Кинетти, ему удалось убедить Феррари в том, что конкурировать с американцами и крупными международными корпорациями в сфере производства станков и оборудования он не сможет. Но он также дал ему понять, что выпустить конкурентоспособную спортивную машину, которая пользовалась бы популярностью в Америке, ему вполне по силам.