«Пророк» оставляет следы

— Так кто же вложил в руки евангелистского проповедника пистолет: бог или кесарь? А если кесарь, то как же бог мог спокойно взирать на это? Ведь ему нужны души.

Орлов замолчал.

— Теперь другое. И советую быть здесь тоже откровеннее. Фукс, как нам известно, связан не только с «миссией», так же, как и ваш отец. Радиостанции, с которыми он сотрудничает, имеют вполне определенного хозяина. И тот, кто руководил Кисляком, не простой миссионер. Так что для вас же лучше, если начнете говорить сразу же, без игры в кошки-мышки, кто еще является вашим шефом.

Орлов ответил не сразу:

— Был еще некий Джон Браун. Он готовил меня для заброски в СССР. Скорее всего, он работник ЦРУ, так что одна из задач касалась непосредственно интересов «миссии», другая… Другая исходила от этого Брауна. Он на последнем этапе подготовки являлся фактически идеологом и проводником специальных акций, направленных против вашей страны. Интересовали его вопросы военно-экономического характера.

— Это ваше личное умозаключение или вы располагаете какими-либо конкретными сведениями? — спросил Фомин.

— Личное, основанное на собственных наблюдениях, плюс подготовка «Миссии Януса», как он зашифровал акцию по моей засылке к вам.

— Ладно, на сегодня достаточно, — сказал Михайлов.

— Так как ваше мнение, Сергей Евгеньевич? — спросил полковник, когда Орлова увели.

— Мне кажется, начало обнадеживающее. Надо будет как следует проанализировать показания. Не знаю, как подступиться к факту его кратковременной отлучки из Москвы. Об этом рассказывал Кисляк.

— Листовочки в Приднепровске? — Михайлов улыбнулся. — Подумайте. Ведь они могли быть отпечатаны как раз на таком же станочке, что изъят на квартире Волкова.

— Действительно, тут что-то есть. — Фомин с восхищением посмотрел на своего начальника. — А я ведь о них и не вспомнил.

— Некогда тебе было, Сергей. — Михайлов встал и пошел к двери. Потом обернулся. — Вот что, не вороши пока при допросах факт гибели Божкова. Так лучше. Я знаю, что ты устал, Сергей. Но ничего не поделаешь. На твоих плечах еще Попов. Не откладывай его очной ставки с Кисляком. Удалось кое-что выяснить о той поре, когда Попов был еще Горбачевым? Мне некогда было посмотреть справки, передал их сразу вам.

— Я уже посмотрел, Юрий Михайлович. В документах есть Горбачев Николай Николаевич, двадцатого года рождения, уроженец Мурома. В сорок втором году окончил Варшавскую разведывательно-диверсионную школу. Дважды, в сорок втором и сорок третьем, забрасывался в наш тыл. Награжден Железным крестом и бронзовой медалью «За храбрость». Служил в РОА[21], имел звание лейтенанта. Потом его следы затерялись.

— Богатый послужной список. Про Кисляка у него не спрашивали?

— Знакомство с Кисляком начисто отрицает.

— Может быть, завтра и устроим встречу?

— Хорошо. Если не возражаете, с утра.

— Согласен. Знаете что, захватите меня, — сказал Михайлов, — может быть, и помогу вам…

2

Кисляка привели первым. Когда Фомин объявил, что сейчас будет проведена очная ставка между ним и Горбачевым-Поповым, Вадим Петрович заерзал на стуле, стал оглядываться на дверь, но в глазах его Фомин прочитал не испуг, а скорее всего нетерпение.

Попов вошел твердым шагом, безучастным взглядом оглядел присутствующих и, может быть, несколько дольше задержал взгляд на Кисляке. Сел.

Фомин, давая возможность арестованным присмотреться друг к другу, заполнял шапку протокола допроса.

— Итак, — начал он, — сейчас между вами будет проведена очная ставка. Что это такое, надеюсь, вы знаете. Вопрос к арестованному Кисляку-Меленхевичу: вам знаком мужчина, который сидит перед вами?

— Да. Это Горбачев Николай Николаевич, он же Попов Николай Васильевич.

— Где вы с ним встретились впервые?

— Я познакомился с ним в сорок третьем году в лагере военнопленных под Тарту. Он завербовал меня для работы на немецкую разведку.

— Вопрос к арестованному Попову Николаю Васильевичу. А вы знаете мужчину, сидящего перед вами? — продолжил Фомин.

Попов хмурым взглядом несколько секунд разглядывал Кисляка, затем, безразлично отвернувшись от него, сказал:

— Да, знаю. Это Меленхевич Петр Степанович, он же Кисляк Вадим Петрович. — После небольшой паузы добавил: — Я имею заявление: прекратите очную ставку. Я намерен давать чистосердечные показания…

Кисляка увели.

— Разрешите трубочку, гражданин майор, — попросил Попов.

Фомин достал из стола кисет и трубку, дождался, пока Попов набьет ее и раскурит. Потом предложил:

— Что ж, начинайте. Но учтите, нам известно то, что не знает Меленхевич. Он знает вас лишь как агента-вербовщика. Мы же знаем значительно больше. Мой совет — начать свои показания короткой довоенной биографией, а дальше — рассказом о своей деятельности в варшавской школе. Это — начало начал. Затем вам нужно будет подробно вспомнить ваши заброски в наш тыл: куда именно вы забрасывались и с какой целью?

Такого оборота Попов не ждал, и на лице его впервые проявилась растерянность.

— Удивлены? — Михайлов, тихо сидевший до этого в углу комнаты, встал и пододвинул стул ближе к столу. — На первом допросе вы назвали ваш арест недоразумением и попросили выяснить все получше. Вот мы и выяснили. Знаем и о наградах, которые в абвере за пустяки не давали, и о вашей службе в РОА.

Замечание Михайлова, видимо, окончательно доконало Попова. Отложив трубку, он согнулся на стуле, обхватив голову руками.

— Пора, пора начинать говорить, — напомнил Фомин.

— Пора так пора, — Попов поднял голову, потер лоб кулаком и снова повторил, — пора…

Взял трубку, снова раскурил и, сделав несколько затяжек, сказал:

— Записывайте, начальник. Да, я Горбачев Николай Николаевич, двадцатого года рождения. Родился в Муроме. Отец погиб где-то в Туркестане. В тридцать втором умерла мать. Жил несколько лет у тетки. Связался с воровской компанией. В тридцать восьмом в Ростове попался на вагонной краже. Получил два года. Это вам — мое детство. Подробнее или как?..

— Продолжайте, — сказал Фомин.

— Дальше, значит, так. В сороковом меня освободили. Нашел старых дружков, махнули во Львов. Весной сорок первого завалились. Тут как раз началась война, и так получилось, что из «клетки» нас выпустило гестапо. Мною заинтересовались в СС: к ним попало мое тюремное дело. Предложили учиться в разведывательной школе. Дескать, для цивильной жизни я не гожусь. Свои, мол, мне прошлое не простят, Я согласился, оказался в Сулеювеке, под Варшавой, в центральной разведывательно-диверсионной школе абвера. Изучал там множество разных наук: радио, шифр, подрывное дело, стрелковое оружие. В июле сорок второго выбросили у Малоярославца. Приказали осесть на Московско-Рязанской железной дороге. Она тогда оставалась главной на связи с промышленными районами тыла.

— Какими вас снабдили документами? — спросил Фомин.

— Документы сделали «железные». Выписан из госпиталя по болезни, с месячным отпуском на долечивание. Нужна была только крыша над головой.

— И как же быстро вы нашли такую крышу?

— Очень быстро. На Казанском вокзале прихватил бабенку с легким характером. Она меня — в Раменское, себе под бочок. Устроился и стал ездить: Москва-Сортировочная — Люберцы — Раменское. А в пути, конечно, все видать: какие где передвижения войск, техники, грузов. Раз в неделю выходил в эфир, передавал данные. Вот, собственно, и все мои грехи тогда…

— Были, как говорится, фланером[22]. Ну а как вернулись к немцам?

— Документы кончились. И установленное время задания. Велели вернуться. У Кратова в лесу «похоронил» рацию. Явился в военкомат. Оттуда без задержки на фронт. Попал удачно — на Смоленское направление. Перешел линию фронта. Назвал немцам пароль «Смоленск, подполковник Шиммель». Меня — в Псков. Знаете, кто такой Шиммель?

— Знаем, — сказал Михайлов, — деятель абвера. Продолжайте.

— Шиммеля я знал лично, оказывается, его перевели начальником абверкоманды-104, обеспечивающей немецкие армии группы «Норд». Из штаба «Валли» последовал приказ доставить меня в центр. Там и наградили бронзовой медалью. Потом был я принят подполковником Бауном[23], начальником отдела «Валли-I». — Рассказать о школе и абверовских организациях, действующих при армии групп «Центр» и «Норд»?

— Нет. О них мы все знаем, — сказал Михайлов. — Перейдем к вашей деятельности агента-вербовщика.

— Это было уже после второй моей выброски в советский тыл, прошел дополнительную подготовку. В отличие от обычных вербовщиков, отбирающих кандидатов для школы путем официальных бесед, я переводился из лагеря в лагерь как военнопленный. Изучал людей, так сказать, «изнутри».

— Значит, так «изнутри» вы нашли и Меленхевича? — спросил Фомин.

— Да. Весной сорок третьего, В рабочем лагере под Тарту. Мне удалось подобрать трех человек. Двоих направили в разведшколу в городе Валга. Меленхевича я отвез в местечко Тапа. Там готовили агентов-одиночек, радистов. Потом с Меленхевичем, он носил кличку «Купец», я столкнулся под Кенигсбергом уже в сорок четвертом. Центральная школа перебралась тогда в Нойгоф.

— Все ясно. Теперь вернемся к вашей вторичной выброске в наш тыл, — сказал Михайлов.

— Меня поставили в группу красноармейцев. Среди них был Попов, попавший на фронт после госпиталя, из Тамбова. Я его расспросил, как он там лежал, что за медицинский персонал, распорядок и так далее. На него потом мне и сделали документы, мол, с обострением болезни. Родни у него, как я выяснил, не было. А когда выбросили меня, на правах старого знакомого приехал в Раменское. Хозяйка обрадовалась. Появился я не солдатом, а уже офицером с наградами. И главное, с деньгами.

— Какое было задание? — спросил Фомин.

— Надо было выяснить, почему перестал работать агент, заброшенный ранее. Установил, что тот провалился. В это время я поменял квартиру. Познакомился в электричке с девушкой, вернее, с девочкой. Потом она стала моей женой. Не официально, конечно. Тогда ей было шестнадцать.

— Эти подробности, вы считаете, делают вам честь?

— Они имеют отношение к дальнейшему. После возвращения я доложил о знакомстве с Анной, объявив, что имею в Москве базу. Начальство похвалило. Тогда я получил Железный крест и звание лейтенанта РОА. По распоряжению Бауна меня направили в Варшаву на работу в зондерштаб «Р».

— Зондерштаб «Р» — особый штаб «Россия», — прокомментировал Михайлов. — Его создали в сорок втором, как особый разведывательный орган на базе «Восточного бюро национально-трудового союза». Дислоцировался в Варшаве, в доме семь по Хмельной улице.

— Точно так, — поддакнул Попов. — Там была вывеска «Восточная строительная фирма Гильген». Руководил зондерштабом «Р» бывший полковник белой армии Смысловский. Работало в нем много детей белоэмигрантов, активных членов НТС.

— О себе, пожалуйста, — сказал Фомин.

— Когда мне стало ясно, что немцы проигрывают войну и что поставил я не на ту карту, начал думать, как выйти из игры. Школу расформировали. Заместитель начальника по агентурной работе капитан Редер (а я знал, что он Рудин) поинтересовался Меленхевичем. Я понял, что и его, как меня, внедряют в советский тыл. Редер лично отвез меня в Славицы. Предупредил, что меня будут искать у Анны. Вот, пожалуй, и все. Потом нашли они меня.

— А как вы были переброшены?

— Да просто. Оставили отсидеться в убежище. Части Красной Армии прокатились через меня. Вышел с теми же документами на Попова, которые имел в сорок третьем. Пришлось в них кое-что добавить, различных там печатей и отметок. В районе тыловых частей угодил под бомбежку. Легко раненным попал в госпиталь. Оттуда уже с подлинными документами был направлен в транспортный батальон. Списался с Анной. Выслал ей денежный аттестат. После войны меня задерживать не стали. К тому же по документам я прибавил себе пяток лет. «Чистый» на законном основании приехал в Москву. Пошел работать в торговлю. А когда вернулся из армии отец Анны, зажили мы тихо и спокойно втроем. Все было благополучно до пятьдесят седьмого года, до того московского фестиваля. Они меня нашли. Хотел улизнуть, уговаривал Анну переехать в другой город, но воспротивился ее отец. Потом и завертелось.

— Как они вышли на вас?

— По адресу, конечно. Ехал на работу, заметил: какой-то мужик преследует. Проехал лишнюю остановку, пошел назад вдоль железнодорожного полотна. Он и догнал. Показал мою фотографию в форме, с немецкими наградами. Довольно долго беседовали. Я упирался, мол, обойдетесь. Но он меня скрутил, припугнул разоблачением. Этого первого звали Владимиром. Через два года он передал меня Рудольфу, а тот Петру Петровичу. Этот держался долго. И уж потом появился Антон Васильевич.

— Вы знакомы, значит, с Антоном Васильевичем? — переспросил Фомин.

— Да что там. Я ведь не дурак. Понимаю: «Купец» вам все рассказал. Это я шефу Кисляка подставил, когда хотел оторваться, когда в Приморск уехал. Встретил Меленхевича на улице, выследил, где он обитает. Черт меня дернул выследить его. Узнал его новую фамилию, имя. А то бы и сейчас мы с вами не встретились.

— Между прочим, ваш новый адрес Меленхевичу дал этот Антон Васильевич.

Попов горько ухмыльнулся.

— Вот гады, и там нашли.

— Вот что, Попов, сами-то вы знали, на кого работали?

— Доподлинно не знал. Сведения разные просили. Что подгляжу — все давай. А на юге хотели, чтобы я им снимки разных объектов делал. Вот и судите, откуда они. — Попов помолчал, а потом неожиданно сказал: — Конечно, в моем положении говорить об этом смешно. И это не оправдание. Но последний раз, расставаясь с Антоном Васильевичем, я высказал ему, что если блок НАТО нападет на мою Родину, это будет безнадежная для него война. Так и сказал.

— Значит, думаете, НАТО? — спросил Михайлов.

— Полагаю. А может быть, и ЦРУ. Они ведь завладели после войны нашими душами. Списки агентуры им Гелен передал, если судить по тому, что приходилось читать. Да, в общем, одна шайка-лейка. Заметано.

— Вот что, Попов. Раз уж вы решили чем-то нам помочь, то ответьте на такой вопрос: какие у вас были выходы на Антона Васильевича?

— Да, решил все начистоту, граждане начальники, хоть знаю: ничего мне не светит. Анюту только жалко, удар для нее. Так, значит, вас интересует связь моя с Антоном Васильевичем? А все просто. Есть телефон — дам его вам. Всегда там женщина отвечает. Я говорю: «Эдуарда Петровича», или наоборот: «Петра Эдуардовича». Она отвечает: «Ошиблись», и сразу кладет трубку. Потом мы встречаемся на другой день после звонка в Измайловском парке у «Чертова колеса» в девятнадцать часов. Если что-то мешает, на следующий день в четырнадцать часов в фойе кинотеатра «Россия». Становимся в кассу друг за другом, берем билеты на один сеанс, обычно выходит, что рядом. Долгих разговоров не ведем. Так у нас было. Попробуйте… Может, и мне это зачтется?..

Допросы, допросы, очные ставки… Все вдруг окончательно сошлось в один утомительный процесс. И только нужно было четко определять, что же на данный день и час главное. Кого о чем спросить раньше? Что с чем увязать? Хвосты неотгаданных загадок тянулись еще за «Пророком», И нельзя тянуть с этим Антоном Васильевичем. И выяснить связь между листовками, появившимися в Приднепровске и поездах в районе этого города, и печатной машинкой, взятой у Волкова в Пскове. Хорошо, что Волкова взял на себя Мишин. И хорошо, что Михайлов активно помогал и советом, и делом, принимая участие в допросах.

Сергей Фомин недосыпал. Ведь к каждой новой встрече с арестованными нужно было придумывать ход, «сценарий» и даже «декорацию». Вот и сегодня так. Прошло всего несколько часов после допроса Попова-Горбачева, а теперь — Орлов. Пообедал на скорую руку, что-то невнятно отвечал товарищам по столу, не вникая в суть разговора.

«Ну вот, сцена готова для следующего акта», — устало улыбнулся Фомин, разглядывая нехитрую «декорацию», устроенную на своем письменном столе. Справа, поближе к стулу, на котором должен быть сидеть Орлов, он положил стопку листовок, присланных из Приднепровска. Попросил привести Орлова.

Дав арестованному время осмотреться, Фомин делал пометки в блокноте, наблюдая, как тот пытается рассмотреть, что лежит на столе следователя. «Гляди-ка, трюк сработал». И Фомин определил, что пора исправлять свою «оплошность». Он листом бумаги накрыл листовки.

— Вспомните хорошенько наш вчерашний разговор, прежде чем отвечать на вопрос, который я сейчас вам задам.

— Вы сомневаетесь в моей искренности? Буду говорить правду и только правду, учитывая, что на Руси говорят: «Повинную голову меч не сечет», — Орлов старался поймать взгляд следователя, определить его мысли.

— Есть такая пословица, и она даже, знаете ли, закреплена законодательно в нашем уголовном кодексе. Но все решает суд. А вопрос такой: куда и с какой целью вы выезжали в конце июля?

Хоть Орлов и ожидал этот вопрос, но почувствовал, что к нему он меньше всего готов. Вопрос вызвал в нем бурю противоречий. Как же быть? С одной стороны, обещание, данное отцу: беречь Яценко. С другой — этот майор, кажется, знает о нем все. И эти листовки, которые он разглядел на столе… Этими козырями следователь, бесспорно, мог припереть его к стенке, а если еще и Яценко взят? Тогда он просто будет выглядеть лжецом. У Орлова и в мыслях не было, что листовки могли быть изготовлены кем-либо другим, а не Яценко. — Неужели старик так быстро провалился? А, ладно, что там, в конце концов каждый знает, на что идет и сам в ответе за себя, — решил он.

— В июле я на несколько дней выезжал в Приднепровск. Там установил связь с Семеном Тимофеевичем Яценко.

— Кто вас послал туда? Это задание Хааса или Брауна?

— Ни того ни другого. Я должен был сам найти себе помощников. А Яценко назвал отец. Это его старый товарищ. Кто мой отец, вам, я думаю, известно? — Орлов вопросительно посмотрел на Фомина.

— Продолжайте по существу вопроса. Кто такой Яценко? — И Фомин тут же добавил: — По вашим данным.

— По специальности, я знаю, он врач-терапевт. Это все, что я знаю. Я прожил у него около недели. Он обучился работе на печатном станке. Оставил инструкции по линии «миссии», тайнопись.

— И все? Что вы еще делали в Приднепровске?

Орлов задумался. «Как поступить? Сказать или нет о Мигунко? Не скажу, все равно вытащат это дело на свет божий. А может, Яценко уже показал?..»

— Что же вы замолчали, Орлов?

— Просто я восстанавливаю в памяти детали одной нашей совместной акции: вербовки некоего Мигунко Бориса Карповича.

— Детали, это уже хорошо, — как можно спокойнее и равнодушнее сказал Фомин, чувствуя, что навел Орлова на какую-то «стену», которую тот не может психологически прошибить. — Так как же вы вербовали Мигунко? Может быть, будут расхождения в наших сведениях.

Услышав слово «сведения», Орлов заметно оживился. И, словно забыв о своем положении, не без хвастовства описал обстоятельства и все, что им сопутствовало.