Рассказы о таежном докторе

Когда солнце закатилось за верхушку леса, Миша распряг коней и пустил с другими на луг пастись.

Гнедок часто наклонялся, поворачивал голову к земле боком, но травы не находил — перед глазами у него опять было темно.

Тогда Серый быстро отыскивал уголок позеленей и тихим ржанием подзывал друга к себе. Потом кони пошли к реке на водопой, и Серый, прислоняясь боком к Гнедку, отвёл его от обрыва, плеснул копытом возле самой чистой заводи. И они долго пили вкусную речную воду. Вот это кони! — любовался Миша.

Потом он встал, разделил друзьям припасённую с обеда горбушку и повёл их в конюшню, к загону.

Тут у загона случилась история, которой Миша не ожидал.

От луга по дороге неторопливо тянулись и другие кони. У калитки они смешались, протиснулись между друзьями и отодвинули Гнедка. Серый прошёл в загон. Гнедок толкнулся за ним, но налетел на длинную толстую жердь. Он подвинулся левей, но и слева была ограда. Гнедок заволновался. Он рвался туда, где был Серый, а в грудь ему упиралась всё та же невидимая бесконечная жердь. Он в отчаянии метнулся в сторону, с шумом налетел на пустую разбитую телегу и остановился. Будто одеревенел.

— Что это с ним? — подбежал с вожжами конюх. — Спятил, что ли?

За конюхом подошёл Исаак Иванович. Он остановился около Гнедка, посмотрел в глаза коню и сказал:

— Ослеп! Всё-таки ослеп!

— Как — ослеп? — остановился Миша. — Да он меня весь день слушал! Глядите!

Он сдёрнул рубаху и взмахнул ею над головой Гнедка. Но конь не пошевелился. Он только покосил куда-то глазами и отчаянно вытянул вверх шею, будто хотел вырваться из мешавшей ему темноты.

— Вот тебе и всё! — опустил вожжи конюх.

— Что всё? — повернулся Миша.

— Всё! Придётся вести на бойню. А конь-то хороший…

— Зачем на бойню? — спросил Миша. — Забивать?

— Так что ж делать? — отходя от Гнедка, сказал конюх. — Держать слепого коня я не могу. А жаль. Конь-то хороший…

Утром, только поднялось солнце, Миша помчался к загону. Навстречу ему конюх уже выводил Гнедка.

Он миновал изгородь, вышел к перекрёстку и уже собирался вступить на дорогу, как Гнедок оглянулся, повернулся к загону и остановился. Он высоко поднял голову, и вдруг в утренней тишине раздалось его печальное одинокое ржание, как будто конь знал, что это его последний путь и время прощаться с другом.

Лошади заволновались. Серый пробился к изгороди.

У Миши перехватило дыхание. Он отвернулся к плетню и нагнулся за сбруей. Но тут что-то случилось…

Внезапно распахнулась калитка, раздалось быстрое порывистое ржание, и по дороге в галопе звучно застучали быстрые копыта. К Гнедку, вскидывая гривой, что есть силы летел Серый. Вот он почти догнал дружка, вот сделал последний скачок. Конюх отпрянул, а старый конь, тяжело дыша, потянулся навстречу Гнедку. Он коснулся головой головы Гнедка, и вдруг оба коня, прижавшись друг к другу, высоко подняли головы и решительно пошли вверх по дороге. Медленно и твёрдо, как солдаты.

Миша кинулся к конюху, следом за ним торопился Исаак Иванович.

— Не трогай их! — крикнул Миша. — Не дам!

Но конюх и сам уже остановился, не зная, что делать.

Он много повидал на своём веку лошадей — и работяг, и лодырей, и одиночек, и дружных в работе, — но таких ему видеть не приходилось.

— Так что же делать? — спросил он, разводя руками.

— А если попробовать в упряжи? — сказал ветеринар.

— Конечно, в упряжи! — крикнул Миша и, не дожидаясь ответа, перехватил коней и повёл их к телеге.

Он хотел их поставить по-своему, но кони опять привычно стали у дышла так, как стояли в своей фронтовой повозке: Гнедок слева, а Серый справа.

— А ведь пойдут! Пойдут! — радостно воскликнул конюх. — Пойдут!

И Исаак Иванович согласно кивнул головой.

Через полчаса Миша вёл уже коней в лес, подкармливал из ладони кусками припасённой чёрной краюхи, а впереди, вся в цветах, лежала дорога, которая кончалась далеко-далеко, у самого океана.

Собирались над лесом облака. Погромыхивал гром. Где-то неподалёку стучал гусеницами трактор. Серый вёл друга, обходя рытвины и камни. Гнедок пристраивался к нему и покачивал головой. И казалось ему, что идут они по старой фронтовой дороге, где лязгают танки, гремят вдалеке орудия. А рядом с ними идёт их живой возница и кормит краюхой с мозолистой доброй ладони.

Ученики

Приехал я к Исааку Ивановичу однажды зимой. Поговорить, послушать. А время было морозное. Застудился он, охрип.

Никакого разговора, думаю, не получится. Ему сейчас только горячее молоко пить да в тепле сидеть.

А он глазок на морозном стекле протёр — и на дорогу поглядывает. Потом поднялся и, хоть кашляет, надел телогрейку и стал натягивать валенки. Валенки старые, наверное, всю тайгу истоптали. И по волчьим следам ходили, и по медвежьим ступали, и заячьи видели. Знаменитые валенки!

Я спрашиваю:

— Куда это вы, Исаак Иванович?

Откашлялся он и на улицу показывает:

— Надо! Помощники мои идут! — И шею шарфом закутал.

Вышли мы на порог. Вижу, тропой от красной каменной школы поднимаются ребята. В куртках, с красными пионерскими галстуками. И машут Исааку Ивановичу кто шапкой, кто рукавицей. Пристроились, пошли за нами.

Исаак Иванович не разговаривает. И ребята молчат. У всех под валенками снег поскрипывает: скрип-скрип! Будто тянется одна хрустящая морозная песенка. Пришли ребята к клеткам, взялись за лопаты, за мётлы, смахнули с кровель снег. Каждый в клетке убирает. Исаак Иванович за ребятами присматривает.

А двое мальчишек встали в стороне и ничего не делают. Тут уж Исаак Иванович остановился:

— А вы почему стоите?

— А мы хотим помогать лечить зверей…

Хмыкнул Исаак Иванович, только пар клубком выпорхнул:

— Бери-ка лопату. Вот так! — И сам берёт. — Бери веник! Вот так! — И сам берёт. — Убирай, чтоб было чисто, хорошо. Вот и упасёшь зверей от болезни!

Тут и я лопату себе подобрал. Взялись все за работу. Молчим, попыхиваем. Только валенки свою морозную песенку продолжают.

Потом я часто встречал в тайге учеников Исаака Ивановича. И звероводов, и егерей. А как-то приехал в одно таёжное село, повстречался на речке с ребятами, а они давай мне разные истории рассказывать:

— A y нас рысь в колодец упала! Погналась за кошкой. Кошка — в ведро, а рысь прямо в воду!

— А мы лебедя вылечили. Он ко льду лапами примёрз. Мы его изо льда вырубили, и всю зиму он у нас жил! А сейчас в Африке!

Вдруг кто-то говорит:

— А Миролюбов так недавно Горбунка спас!

— Какой Миролюбов? — удивился я. — Уж не родственник ли Исаака Ивановича? Может, внук?

— Да нет, — засмеялись ребята, — это мы его так прозвали. Вот он! — И показали на рыжеватого, всего в веснушках мальчишку.

Гошка и Горбунок

Рыжий Гошка приезжал к деду в деревню каждое лето. Дед, старый таёжник, встречал его всякий раз у автобуса:

— Ты на автобусе? А я всё на небо смотрю! Думаю, с самолёта на парашюте спустишься!

Приговаривал он так потому, что Гошка жил у аэродрома. Отец его был таёжным лётчиком, летал над тайгой и два раза брал Гошку с собой в полёт.

Однажды они полетали над дедовой рекой, покружились над его домом и покачали крыльями. Так дед потом всем соседям рассказывал:

— Видели? Это мои летели! Я сразу узнал. Рыжие в самолёте были. Я рыжий, сын рыжий и внук рыжий. Раз рыжие, значит, мои, — довольно говорил дед.

Обычно он вёл Гошку лесной дорогой к домику над рекой и приговаривал:

— А я тебе подарок припас. Ну и подарок!

И Гошка знал, что в деревне для него уже прыгает или ручная белка, или домовитый бурундук, а может, и лисёнок. У деда всё бывает!

Но на этот раз старый таёжник ничего не обещал, а только просто распахнул дверь сарая и, усмехаясь, сказал:

— Ну, Горбунок, встречай гостя!

Из новенького стойла вышел маленький рыжий жеребёнок. Копытца точёные, с белыми манжетами, уши торчком, хвост метёлкой. Гошка так и замер. То деду улыбнётся, то Горбунку. Прямо прирос к коньку.

Обедать не идёт, ужинать не хочет. Все дедовы угощения в сарай перетаскал.

Соседка Петровна принесла парного молока, говорит:

— Ну-ка, Гошка, отведай парного! У меня ведь пить не кому: Ваня теперь в артиллерии, Вася по морям плавает. Гошка глоток отхлебнул, а всю банку — опять в сарай. А чуть новое утро занялось, вывел он Горбунка со двора и бегом к реке. Попрыгал Горбунок на берегу, будто манжеты замочить боялся, потом ступил в воду, отфыркался и поплыл за Гошкой мимо белых кувшинок.

Так они и сдружились. Куда Гошка, туда и Горбунок: Гошка на покос — и Горбунок следом, Гошка к лесу — и Горбунок туда же. Собирает Гошка ягоду — всю пополам: горсть себе, горсть Горбунку. А припечёт солнце — выберутся опять к реке, на песок лягут и слушают, как шелестит река. Потом вдруг послышится шум мотора, появится из-за леса маленький самолёт, покачает крыльями. Гошка вскочит, станет размахивать майкой, а Горбунок тоже задерёт вверх голову и машет хвостом, будто и он знает, что там не кто-нибудь, а Гошкин отец, таёжный лётчик.

Пройдёт Петровна мимо, обязательно скажет:

— Ну и дружки! Прямо рекой не разольёшь!

Говорила она это в шутку, а получилось всё на самом деле.

Неожиданно погода переменилась. Вдруг с океана помчались на тайгу тучи. Стало темно, над сопками загрохотали проливные дожди. Река стала мутной, забурлила и вырвалась из берегов.

Сперва по ней откуда-то поплыли ульи. Над ними кружились и отчаянно гудели пчёлы. Потом по реке понеслись сорванные брёвна, смытые заборы, закувыркались белые капустные кочаны.

Горбунок испуганно пятился от берега, а Гошка, хоть и сам чувствовал тревогу, гладил его и приговаривал: «Ничего! Не бойся!» Потом отвёл Горбунка в сарай, подбросил в кормушку сена и прикрыл дверь.

А к вечеру в деревню прикатили две зелёные «амфибии» с солдатами. Из одной вышел командир с двумя звёздочками на погонах и стал оглядывать берег… Вокруг него сразу зашумела толпа.

— Пора перевозить народ на высокую лесную сторону, — говорили одни солдаты.

— Надо подождать! — возражали другие. — А вдруг вода спадёт?..

Но река поднялась ещё выше, вода выплеснулась на луга, дороги и потекла по улицам… Кое-кто уже полез на крыши.

Тогда лейтенант, приподняв шлем, махнул рукой:

— Пошли!