Литераторы Дамкин и Стрекозов

Дамкин, узнав, что Ивану предлагали пять тысяч, повалился на диван, дрыгая ногами, что у него означало беспредельное удивление, и заорал:

– Пять тысяч! Да за такие деньги можно пол-Москвы расстрелять из крупнокалиберного пулемета!

Шутил, конечно.

А по натуре Бронштейн был добр и отзывчив. Его друзья - а у него их было немало - не могли на него нахвалиться, и даже соседи по коммунальной квартире, которым он бесплатно рисовал портреты, на удивление любили скромного художника.

Исключением являлся директор макаронной фабрики Семен Абрамович Штерн, жена которого додумалась попросить художника нарисовать ее обнаженной, на что бесхитростный художник естественно согласился. Он любил рисовать с натуры.

Семен Абрамович, увидев картину, закатил скандал жене и обозвал Бронштейна "еврейской мордой", что того весьма удивило, так как он был, увы, русским. С тех пор они враждовали, как бандит Билл Штофф и шериф Джон Кегли из романа Дамкина и Стрекозова.

– Ну, и молодежь пошла! - услышал художник Бронштейн и, очнувшись от своих дум, вернулся из светлого облака своих творческих планов на землю.

Бронштейн и не заметил, как автобус заполнился народом, и даже место рядом с ним занял отвратительный мужик с корявым пропитым лицом и мутными, сонными глазами.

Возмущалась крашенная под блондинку старушка с двумя авоськами в руках и огромной бородавкой на носу.

– Сидит себе и в ус не дует! - бабка ткнула в Бронштейна пальцем. - А пенсионеры с сумками должны стоять!

– Послушайте, - рассудительно произнес Бронштейн, у которого тоже были две тяжелые сумки. - Я занял самое неудобное место в автобусе - над колесом. Вы здесь все равно не поместитесь. Чего же вы возмущаетесь?

– Вот! - радостно закричала старушка. - Он еще и хамит! Никакого уважения к старшим!

– Да, да! - поддакивали сидящие вокруг Бронштейна старухи, которым именно в часы пик надо было ехать по своим неотложным пенсионным делам. Хамье вырастили!

– Бабушки, - сказал Бронштейн. - Меня вырастили не вы. Чего вам надо-то? Вы ведь уже давно на пенсии, хотите сидеть - сидите дома! На фиг в переполненные автобусы лезть?

– Безобразие! - родил вдруг сидящий рядом с художником алкоголик. Такой молодой, а уже сидит!

– Вы тоже не стоите, - заметил Бронштейн.

Новый взрыв негодования был ему ответом. Бронштейну припомнили все: то, что за него воевали, что для него построили развитой социализм, что автобусы ходят, а нехороший человек Бронштейн не уступает место.

Иван отвернулся, махнув рукой, и снова погрузился в свои мысли. Да, жизнь у Бронштейна была на редкость тяжелая.

С работой художнику не везло. То есть вдохновение ни на минуту не оставляло художника, но его картины нигде не принимали. В тех организациях, где сидели ярые антисемиты, ему отказывали сразу же, как только слышали его еврейскую фамилию. А в организациях, где всем заведовали евреи, его сначала встречали ласково, но узнав, что он русский, мрачнели и тоже говорили, что ничего не могут для него сделать. Бедный Иван Бронштейн находился между двух огней и потому рисовал, а потом дарил картины друзьям или иногда продавал гостям с юга. Бронштейн мог нарисовать что угодно и как угодно. У Дамкина и Стрекозова долго висела в комнате картина с прекрасной обнаженной девушкой на фоне красивого озера и плавающих лебедей, но однажды, когда у литераторов не было денег, ее пришлось продать, о чем Дамкин потом очень жалел.

Официально художник Бронштейн работал сторожем на Введенском кладбище. Не потому, что ему очень уж нравилась эта работа, просто прописку в Москве кому попало и за просто так не давали, а за эту работу художнику через семь лет обещали выделить отдельную однокомнатную квартиру. Бронштейн был прописан в коммуналке, где кроме него обитали еще восемь человек, обладавших характером скверным и склочным. Впрочем, со всеми из них добрый художник уживался, но с тех пор, как он повздорил с директором макаронной фабрики Штерном, он полностью переехал в свою сторожку.

– На кладбище спокойнее, - пояснял он друзьям. - Мертвые, они того, смирные. Не орут, не ругаются. Не мешают работать.

Ну, насчет "спокойнее" Бронштейн, конечно, погорячился. В его маленькую мастерскую постоянно приходили многочисленные приятели художника с многочисленными бутылками портвейна. Сам художник Бронштейн спиртного не пил совсем, но друзей принимал с радостью и смотрел на их веселье добрыми, приветливыми глазами.

Год назад в его сторожке прижилась и стала репетировать рок-группа "Левый рейс". Днем они играли душевные похоронные марши, зарабатывая деньги на пропитание, а по ночам сидели в уставленной аппаратурой прокуренной комнатенке, пили заработанное за день пиво и записывали новый альбом, который в конце концов и записали, назвав его "Могильный мрак", после чего уехали отдыхать в Гурзуф, оставив художнику целую гору пустых бутылок.

Не обращая внимания на вопли неунимающихся пенсионерок и на остальных пассажиров, в собственном соку законсервированных в громыхавшем автобусе, Бронштейн ехал к своим друзьям Дамкину и Стрекозову и обдумывал замысел новой картины, где было солнце, море, цветы, красивая девушка и розовый слон... и ни одного переполненного автобуса.

Глава следующая,

в которой Стрекозов закупает пиво

Чтение книг и написание стихов развивают робость и замедляют мышечную реакцию, долженствующую быть немедленной. "Бить или не бить" - вместо простого животного рефлекса-решения становится дилеммой.

Эдуард Лимонов "Молодой негодяй"

– К какой же из девушек мог отправиться Дамкин? - некоторое время прикидывал Стрекозов, пока не решил, что эта девушка ему не знакома, так как к знакомым девушкам Стрекозова Дамкин мог сходить и не гладя штанов, но зато ему не дали бы шесть рублей.

Впрочем, никто не мог знать всех девушек, с которыми был знаком Дамкин. Стрекозов ласково улыбнулся и начал ножом выковыривать деньги из копилки. Набралось шестнадцать рублей восемьдесят четыре копейки.

"Хватит на четыре бутылки водки, - прикинул литератор. - Маловато на такое количество рыл. Лучше купить винишка, тут хватит, - Стрекозов попытался произвести сложный расчет, - бутылок на восемь... Тоже маловато. Самое правильное будет купить пивка - тридцать три бутылки! И число какое хорошее - круглое!"

Стрекозов порадовался круглому числу и, схватив рюкзак, побежал в магазин. Пиво продавали сразу возле магазина, под огромным лозунгом "С решениями XXVI съезда КПСС в новую жизнь!". Стрекозов порадовался и лозунгу, который они с Дамкиным придумали аж год назад, еще до того, как этот исторический съезд начался, и получили за него пятнадцать рублей.

Очередь была небольшая - человек сто - и литератор, спросив "Кто крайний?", пристроился за пьяненьким мужичком в клетчатой кепке. Мужичок был уже хорошенький, но, бубня себе под нос нечто маловразумительное, пересчитывал на грязной ладони последние медяки.

За Стрекозовым быстренько встал мужик с "Беломориной" в зубах, за мужиком - две толстые тетки с авоськами, за теми - еще более подозрительные личности. Литератор похвалил себя, что он так ловко успел занять очередь. Еще несколько минут - и стоять бы пришлось в два раза дольше. Видимо, пиво привезли совсем недавно, очередь за Стрекозовым росла стремительно, как бамбук в братском Вьетнаме.

Стрекозов трогательно, как дитя, прижимал к груди большой зеленый рюкзак для пива и терпеливо ждал своей очереди, когда из-за угла вывернули трое приятелей Стрекозова - подпольная рок-группа "Левый рейс", выступающая обычно по подвалам или по разным квартиркам, - с двумя пятилитровыми канистрами и с незнакомым литератору хипповым длинноволосым чуваком в драных джинсах с ромбообразной заплаткой на заднице и в майке с надписью на китайском языке.

– О! - жизнерадостно вскричал басист. - Нашли пиво! - и, заметив Стрекозова: - О! Здесь Стрекозов!

– Долго вас ждать?! - на всякий случай, чтобы очередь не возмущалась, сказал Стрекозов. - Отошли на пять минут, и уже полчаса где-то бродите!

– Так получилось! - воскликнул басист, подыгрывая литератору. "Левый рейс" с хипповым чуваком пристроились к Стрекозову в очередь.

– Это грамотно, что мы тебя встретили, - сказал рокер с бородой, - а то простояли бы здесь часа два. Не успели бы порепетировать.

– Кстати, - добавил рокер в очках. - Познакомься. Это Дюша.

Дюша вежливо наклонил голову и пожал Стрекозову руку.

– Наслышан, наслышан. А вашего "Билла Штоффа" четыре раза читал. Очень круто! Настоящая вещь! Когда наши придут к власти, его будут изучать в школах.

Их интеллигентный разговор был прерван неприятным хрюканьем из-за спины Стрекозова.

– А это еще хто? Вас тут не стояло!

Недовольным оказался мужик с "Беломориной". Ему так же недовольно поддакивали толстые женщины с авоськами.

– От матраса слышу! - отозвался басист.

– Как не стояло? - удивился Стрекозов. - Я им занимал!

– Чего-то я не припомню, чтобы ты занимал, - прищурился мужик и, выплюнув папиросу, заговорил на языке, неприятном Стрекозову, ругая окончательно обнаглевших интеллигентиков. Стрекозов не любил мата и испытывал глубочайшее отвращение, когда при нем матерились. Вот и сейчас его передернуло, и он решил не обращать внимания на орущего гегемона.

– Не стояло! - размахивая рукой, вопил мужик.

– Не стояло, и все тут! - подвизгивали женщины, вращавшие от негодования глазами.

Басист "Левого рейса" поправил на спине бас-гитару, чтобы в нужный момент была под рукой. Ударник упомянул какие-то барабаны, которые порвали в прошлый раз. Флегматичный до этого гитарист соорудил на своем лице злодейское выражение и приосанился. Назревал крупный скандал. При виде невозмутимого Стрекозова, мужик совсем распалился и уже сжал пудовые кулаки.

Но тут вперед выдвинулся Дюша.

– Ну ты, козел! Чего тут бухтишь? Давно в репу не получал? Сейчас оформим!

– Чего! - отшатнулся от увесистого кулака мужик.

Вторым ударом Дюша попал своему противнику по зубам, пролетарская челюсть клацкнула, и мужик отступил на шаг. Дюша немедленно замахнулся для третьего удара.

– Ну... - всхлипнул мужик. - И пошутить нельзя?

– Еще одна такая шутка, и я тебе все рога поотшибаю! Смотри у меня, жопа! - подытожил Дюша. - Хамья развелось, - пояснил он друзьям, потирая ушибленную руку. - Пока кулаком перед мордой не помашешь, не успокоятся! Довели страну большевички! Пивка негде попить!

– Это точно, - согласился Стрекозов, довольный тем, что все так хорошо кончилось. - Сделали из людей скотов.

– Из людей скотов не делали, - возразил Дюша. - Люди были и остаются людьми. А эти скоты всегда были скотами, только сейчас им везде потакают пролетариат, рабочий класс! Во всем коммунисты виноваты! - антисоветски настроенный Дюша не унимался, не обращая внимания на то, что очередь посматривает на него с опаской. - То Сталин пострелял всех лучших людей, потом Хрущ по лысинам стучал туфлей, теперь Брежнев бровями народ пугает, да анекдотами смешит, а завтра еще какой-нибудь козел будет мозги крутить а пива все меньше и меньше!

– Тридцать три штуки, - сказал Стрекозов продавцу, протягивая деньги.

– На паперти что ли собирал? - пошутил продавец, пересчитывая мелочь пионера Иванова.

– Клад нашел, - похвалился Стрекозов, погружая бутылки в рюкзак.

– Старушку он зарезал, - пошутил бородатый басист. - За двадцать копеек, как у Достоевского!

"Левый рейс" взял ящик пива и тут же начал переливать его в канистры, отдавая опустошенные бутылки обратно продавцу.

Дюша тоже купил десяток бутылок, положил их в сетку и стоял, ожидая, пока наполнятся канистры рокеров.

– Тебе надо с нашим Сократовым познакомиться, - сказал Стрекозов Дюше. - Он тоже, как начнет про политику разговаривать, так не остановишь. Приходи завтра к Дамкину на день рождения. Адрес тебе ребята скажут.

Стрекозов указал на рокеров. Басист Витя поднял голову и улыбнулся светло и ласково, ну чисто святой.

– Мы готовы. Стрекозов, пошли с нами пиво пить.

– Не могу. Завтра день рождения у Дамкина, надо приготовиться. Вы, кстати, тоже приходите. Будет весело!

– Не получается, - огорчился басист. - Мы сегодня отъезжаем в Гурзуф. У нас билеты уже куплены. Лето на дворе, пора отдыхать. Так что, лучше вы приезжайте в Гурзуф. В Крыму сейчас - кайф! - и басист изобразил на лице выражение, которое, по его мнению, должно было бы быть у человека, кайфующего на берегу Черного моря.

Еще раз пригласив Дюшу в гости, Стрекозов сердечно распрощался с друзьями и зашагал домой.

По дороге домой Стрекозов встретил своего знакомого студента Евсикова. Евсиков с огромным рюкзаком за спиной вышагивал по середине тротуара, вынуждая прохожих расступаться в стороны из-за боязни получить торчащей из рюкзака лопатой.

– Привет, Стрекозов! - обрадовался Евсиков, завидев Стрекозова с рюкзаком. - Ты тоже в поход?

– Нет, - сказал Стрекозов. - Я по делам.

– А я - в поход. В лес идем на три дня.

– С телками?

– А, ну их! - Евсиков пренебрежительно махнул рукой. - От баб в лесу одни неприятности! Я тут на днях видел на Арбате, как продают вашего "Билла Штоффа". Такая небольшая отксеренная книжка. Однако, стоила три рубля.

– Ого! Вот гады, что творят! - возмутился Стрекозов. - На нашем любимом романе делают бешеные деньги, а нам с этого ни копейки!

– А я думал, это вы занялись бизнесом.

– Как же! Если бы мы продавали "Билла Штоффа" на Арбате, разве я шел бы пешком с таким тяжелым рюкзаком? Конечно, нет! На такси бы ехал!

– Да, - сокрушился Евсиков, поправляя рюкзак. - Безобразие! Ну, мне пора.

– Счастливо, - сказал Стрекозов. - Смотри, будь осторожнее в лесу с топором...

Дамкин был уже дома. По квартире распространился густой аромат кофе, а Дамкин, сияющий, как начищенный половник, горлопанил революционную песню без слов.

– А, Стрекозов! - кинулся он навстречу соавтору. - Знаешь, сколько мне денег дали?

– Сто рублей? - поспешно предположил Стрекозов.

– Ну, не сто, а на тридцать три бутылки пива хватило! Хорошее число, круглое!

Стрекозов повалился на топчан, издав непередаваемый стон. Рюкзак упал на пол, глухо звякнув бутылками. Дамкин бросился к рюкзаку, развязал и шепотом спросил:

– Сколько?

– Тридцать три, - так же шепотом ответил Стрекозов.

– Класс! - восторженно произнес Дамкин. - У тебя "Жигулевское", у меня "Колос". Устроим пивной путч.

– Неплохо бы еще о закуске подумать, а то жрать совсем нечего.

В дверь приятельски позвонили. Столкнувшись лбами, литераторы рванулись в прихожую. За дверью стоял нагруженный сумками художник Бронштейн.

– Добрый день, - поздоровался он, отдавая хозяевам сумки. - Еле доехал. Как ишак нагруженный.

– Это что? - спросили друзья, взвешивая на руках тяжеленные сумки.

Доброе небритое лицо художника Бронштейна оживилось.

– Вот, картину продал. Мою любимую.

– Это где менты забирают Иисуса Христа и грузят его в воронок?

– Да, - грустно сказал Бронштейн. - Продал. Барыге какому-то грузинскому. Я подумал, у вас ведь жрать нечего, ну, и прикупил вот продуктиков.

На кухне зашипело.

– Кофе! - заорал Дамкин.

– Откуда у нас кофе? - удивился Стрекозов.

– От моей знакомой девушки. Но только у нас его уже нет, поскольку вы меня отвлекли в самый ответственный момент!