Соколиная охота

Алексей Алексеевич, формально оставшийся без приглашения, сделал вид, что обижен. Однако после короткого раздумья все же присоединился к остальным.

С какое-то время все четверо шли в безмолвии, точно заколдованные переставляли ноги, удаляясь от ротонды в сторону близкого бора. В спины им неслась протяжная песня измученной скрипки.

– Скажите, как долго вы намереваетесь испытывать надо мной чувство тайного превосходства? – ни к селу, ни к городу выдала Ольга Каземировна.

– Простите? – удивился Фальк.

– В этом сегодня укорил меня покойный супруг. Ну, во сне, понимаете?

– В самом деле?

Фальк никогда не понимал и не любил женской привычки обращать внимание на сновидения. Ведь лучшие умы человечества давно уже твердят, что сны – это не более чем пустые образы, диктуемые подсознанию утомленным за минувший день разумом. Словно какая-нибудь промышленная отработка на железоделательной мануфактуре.

– Вот я вас теперь, Софьюшка Афанасьевна, предварила насчет непривлекательности купцовского-то дела, а сама смотрю, батюшки-свет, чисто зеркало мне поднесли. Гляжу как будто на вас, а вижу себя, только лет двадцать тому назад. Та же стать, та же сила… то же жгучее ко всему мужскому любопытство. То же гнетущее стремление встать с представителями, так сказать, сильного пола наравне, а того желательней – превзойти. Отсюда и зародилось со временем чувство тайного над мужем превосходства. Пока живой был, тенью за ним вертелась, все думала, науке управления обучиться. И ведь казалось дурёхе будто о многом на свете понимаю куда лучше него, дескать, только дай мне встать к правилу корабля, именуемого «Коммерцией», и трюмы его тотчас доверху наполнятся золотыми россыпями и самоцветными каменьями. Какое! На деле все вышло совершенно иначе, худой из меня получился флибустьер. Со стороны взглянуть – тишь да гладь, парус судна по-прежнему белоснежен и вымпел весело полощется на ветру, а изнутри… дно давно налетело на рифы, через пробоины в бортах хлещет морская вода и команда мертвецки пьяна.

Внимая этому рассказу, Иван Карлович озадаченно хмурился. Второй раз за сегодняшний день малознакомый человек пускался в откровения. Что это? Пресловутая провинциальная непосредственность или очередной спектакль на публику?

– Став хозяйкой мануфактуры, я сделалась почти старухой, господа, – продолжала купчиха. – Каждый мой день стал протекать в бесплодных хлопотах. Чуть свет тащишься в контору, минуя мерзкие заводские лачуги и зловонные корпуса, сидишь там каменным истуканом часы напролет над письмами и бухгалтерскими книгами; читаешь, делаешь пометы, а после, у крыльца, встречаешь просителей человек тридцать. Все как один убогие, без шапок. Давать им ничего нельзя, иначе назавтра остальные сядут на шею. Остаток вечера коротаешь в пустой и холодной горнице, ждешь, когда, наконец, захочется спать, и отчаянно оттягиваешь сей момент, зная, что наутро камердинер снова доложит о какой-нибудь проблеме. Знакомые за спиной шепчутся: «миллионерша». Завидуют. Было бы чему!

Тут речь Листвицкой вынужденным образом прервалась по причине возникновения на пути прогуливающихся внушительной канавы. Иван Карлович проявил галантность, помогая дамам преодолеть препятствие. Подождав пока господин Мостовой, изрядно запыхавшийся от пересечения коварной ландшафтной преграды, не присоединится, наконец, к остальным, Ольга Каземировна задумчиво произнесла:

– Нет, хорошая здесь все-таки древесина.

– Ваши скородия! Ваши скородия! – раздался за спинами голос Татьяны. – Извольте откушать. Все на столе. Не равен час, простынет обед-то.

Иван Карлович мимоходом подумал, что было бы неплохо явись служанка минутой ранее – не пришлось бы лазить туда-сюда по канавам. Поймав вопросительный взгляд княжны Арсентьевой, молодой человек заявил, что он, черт подери, голоден. Ему жалобным эхом откликнулся, взмокший от длительного променада, Алексей Алексеевич:

– И впрямь, ваши сиятельства, ведь третий час! Помилуйте-с! Так, право, и до греха можно дойти-с.

***

Обратный путь сопровождался многословными и путаными разъяснениями Ольги Каземировны ключевых положений ею же основанной теорийки о психологической невозможности женской натуры самостоятельно принимать важные решения в короткий срок. Глубинная суть оного мыслительного пассажа, не слишком уж, по мнению отставного штаб-ротмистра, и хитрая, сводилась к повторенной десятикратно и на разный лад максиме: «Даже самая сильная женщина, нуждается в крепком мужском плече». Словом, не ахти какая ломоносовщина, однако купчиха явно гордилась стройностью собственных рассуждений.

У ротонды их уже ждали запеченные на углях бекасы, балычок, а также свежая, сваренная тут же на берегу, уха. Отдав должное усилиям поваров, отставной штаб-ротмистр изящным движением промокнул губы салфеткой и обратился к одному из лакеев:

– Скажи-ка, братец, не найдется ли у тебя лимона к чайку-с? Для аромату, а то уж больно крепок стерва.

– Не изволь беспокоиться, ваш бродь, – отозвалась вместо него рыжеволосая Танюшка. – Есть фрукта, есть! Это я сейчас, мигом.

И действительно, не успел Иван Карлович опомниться, как сочный ломтик уже плавал у него в стакане, источая манящий кисло-сладкий запах.

– Сама-то возьми, отведай. Небось, тоже хочется? Вон уж глазами в нем какую дыру проделала.

– Благодарствую барин, – поклонилась девушка и в тот же момент, словно бы опасаясь, что добрый господин передумает и запретит ей угоститься турецкой фруктой, сунула в рот изрядный желтоватый кругляш.

– Стой! Ведь ядреный… – вскинулся было молодой человек, да поздно. Бедная горничная скривилась, до смешного выпятив губы.

Это вызвало всеобщий смех. Отсмеявшись, Фальк спросил:

– Что, голубушка, не найдется ли у тебя коньяку?

– А как же, ваш бродь! Найдется, коли надо.

Спустя несколько мгновений каждому из присутствующих поднесли полную рюмку. Иван Карлович проследил, чтобы угощением не обнесли и молодую служанку, заодно продемонстрировав ей как правильно закусывать крепкий напиток лимоном.

– Знаете, Ольга Каземировна, – сказала молодая княжна, чуть зарумянившись от коньяка, – сию похвальную мысль, о мужском доминировании, я прочла еще в одной правильной книге, когда мне было четырнадцать. Я и теперь нахожу ее обстоятельной, и может, даже над прочими преобладающей. Вот только.… Простите, господа, могу я говорить открыто?

– Разумеется, – с мягкой уверенностью сказал отставной штаб-ротмистр. – Вы в кругу друзей.

Алексей Алексеевич, изо всех сил изображая деликатность, с видом заправского заговорщика махнул рукой, получилось, что ножкой бекаса, дескать: «Извольте, барышня! И даже спрашивать не нужно!».

– Я, если позволите, коротко. Лично по мне – всякая барышня, какого бы ни была она возраста и положения в обществе, не может быть счастлива и полна жизни без любви. Но любовь представляется мне материей не вертикальной, а горизонтальной. То есть равноправным союзом двух истово любящих сердец! Неким партнерством мужчины и женщины, в котором отсутствует прямое подчинение, с какой бы то ни было стороны.

Листвицкая слушала очень внимательно, с теплой улыбкой, однако едва уловимо поморщилась на критику патриархальности в семейном быту. Ей явно более импонировал традиционный христианский подход к институту брака.

– Замуж хотите? – промурлыкал господин Мостовой, лучась удовольствием от третьей стопки. – Это, голубушка вы наша, ой, как верно-с! Правильно-с! И даже очень! Ведь оно и впрямь не пристало этакому бриллианту да без должной драгоценной оправки-то!

– Хочу! – твердо отвечала молодая княжна. – Но с оговоркой, что ни я, ни будущий муж мой не станем друг над другом давлеть. Я верю, что всякий из супругов должен быть человеком до некоторой степени независимым и, как бы это сказать, многосторонним. Скажем, мужчина может быть сколько угодно сильным и мужественным, но в то же самое время не зазорно ему быть и тонким, и романтичным. Верно и обратное. Женщина помимо тонкости натуры должна, в случае необходимости, уметь за себя постоять.

– Позвольте, сударыня, – сказал Иван Карлович, – истинная сила женщины вовсе не в том, чтобы самостоятельно отражать натиск судьбы, а в том, чтобы иметь рядом с собой человека, который с радостью сделает все это за нее. Для нее. А что касательно умения за себя постоять, не хочу вас обидеть, Софья Афанасьевна, но всегда ли, право, барышням под силу должным образом владеть оружием! Скажем, той же шпагой или, упаси Бог, палашом?

Вспыхнув, Софья Афанасьевна коротко пошепталась о чем-то с Татьяной, и девушка тотчас скрылась в стоявшей неподалеку карете.

– Алексей Алексеевич, не затруднит вас на некоторое время стать моим порученцем, адъютантом, если угодно?

– Все что только пожелаете, душа моя, все, что только ни прикажете-с! Ради вас, коль потребуется, сверну, пожалуй, и горы!

– Ну, гор, положим, мы рушить с вами не станем, – засмеялась княжна. – Если позволите собой распорядиться, у меня будет к вам совсем иная просьба. Не угодно ли водрузить вон на ту кочку? У самой реки, видите? эту вот бутыль с остатками коньяка?

Иван Карлович беспокойно поерзал на скамье, а после и вовсе поднялся со своего места и остался стоять. Он, кажется, начал догадываться, что задумала эта не в меру воинственная барышня.

Мостовой насмешливо взглянул на отставного штаб-ротмистра, сдержанно поклонился Ольге Каземировне, та с интересом, но, кажется, без особого удивления наблюдала за событиями, и, потешно покачиваясь, колобком покатился к кромке реки, неся перед собой полупустой штоф. Едва бутылка утвердилась на размытом водой илистом бугорке, возвратилась Татьяна и передала своей госпоже замотанный в тряпицу предмет. Через миг перед взорами собравшихся засиял полированными шоколадными боками изящной работы пистолет.

– Милостивый государь мой, – торопливо воскликнула Софья, обращаясь к петербуржцу, словно опасаясь, что сейчас кто-нибудь опомнится и прервет ее замечательно-веселую игру, – вы человек военный, вас я попрошу поместить в оружье заряд. Меня учили, но…

Фальк вздохнул. Вчера ночью, согнувшись в полутьме над пистолетной шкатулкой, он чувствовал, что непременно встретится с отсутствующим дуэльным орудием. Вне всякого сомнения, в тонких пальчиках Софьи Афанасьевны сверкал второй «лепаж» из Холоневского гарнитура. Вот и нашлась пропажа.

Меня учили, сказала она. Эвон, выходит, как.

– И чем же мне его, прикажете, зарядить, мадемуазель? – не без язвительности поинтересовался учитель фехтования, полагая, что Владимир Матвеевич, какие бы не преследовал цели, очень верно сделал, оставив всю необходимую для выстрела принадлежность у себя в ящике. Отрадно находить, что хотя бы мужчина не удаляется правил конфиденциальности и следит как может за безопасностью своей… ученицы.

– Помилуйте, господин Фальк, – обиженно подняла точеные бровки Софья. – Я обо всем позаботилась. Какой, скажите мне, прок в пистоле, коль скоро он без шомпола и пуль?

– И то верно-с.

– Так вы сделаете мне одолжение?

– Вам стоит только повелеть.

– Сейчас-сейчас. Да где же пули? Татьяна! Татьяна!

– Здесь я, барыня.

– Неси сюда все необходимое. Возьми там, в карете. Не в службу, а в дружбу, дорогой профессор Мостовой. Пока господин офицер готовит нам заряд, не соблаговолите ли отмерить мне от той самой кочки, где бутыль, пятнадцать шагов? Как, не затруднит вас?

– Ничуть. Сей же час соблаговолю! – ответил ей Алексей Алексеевич и бросился выполнять поручение. – Раз, два, три… проклятье моим коротким ногам. Семь, восемь, девять. Послушайте, сударыня, быть может, довольно будет и десяти? Помилуйте, куда уж более?

– Ольга Каземировна, попрошу вас в сторонку, не стойте, пожалуйста, на дистанции. Уж нет, господин Мостовой, извольте накинуть еще пять шагов. Мне нужна изрядная протяженность, а то, боюсь, Иван Карлович не поверит в силу женского ратного искусства.

– Что вы, – пробурчал Фальк, вколачивая пулю, – не имею для сомнений ни малейших оснований. Довольно было бы просто сказать, мол, так и так, господа, я, кстати, недурно стреляю. К чему иллюстрации! Впрочем, спешу доложить, пистолет отменно заряжен. Вы готовы?

– Совершенно, сударь. Merci (франц. «Спасибо»).

Настал решительный момент. С видом крайней торжественности княжна, освободившись от длинной перчатки, взялась за гнутую рифленую рукоять. Приблизившись к намеченному барьеру, она приняла картинную позу – хоть сейчас на гравюру.

«Ба! Да она, пожалуй, прямо в цель метит, – подумал отставной штаб-ротмистр. – И ведь с каким похвальным прилежанием щурится, душегубка! Однако женщина с оружьем – это неприятное зрелище. Стану глядеть не на нее, а на бутыль. Коньяк-то за что губить?».

Что-то резко щелкнуло, раздался до неправдоподобности оглушительный выстрел. В нос ударил запах порохового дыма. Ни в чем не повинное стекло с визгливым дребезгом разлетелось на части: мелкие осколки – в стороны, крупные – вниз по кочке, к самой земле. Пелена золотистых брызг бусинами распространилась по прибрежной траве, мешая ее жизнерадостную зелень в темное, почти черное, пятно.

Вдруг между небом и левобережным горизонтом сверкнул искрящийся зигзаг – молния! Огромная лохматая туча неторопливо наползала с запада. Осень пожаловала, наконец, заявить о своих правах.

Все глядели на Софью.

Девушка посмотрела на Фалька точно генерал, взирающий на поле боя после выигранного сражения. Перевела взгляд на Алексея Алексеевича, Ольгу Каземировну, Татьяну, подбежавшего Георгия Константиновича, вздернула подбородок и победительницей прошествовала мимо них, чуть ежась под первыми каплями начинающегося дождя.

Глава четырнадцатая

Во второй половине дня, в шестом часу, старая бричка князей Арсентьевых изо всех сил поспешала к усадьбе. Было так дождливо и сыро, что кучер Дениска насилу разбирал путь. В каком-то десятке шагов по обе стороны от дороги невозможно было хоть что-нибудь разглядеть. Чуть позади, держась приличного расстояния, следовал второй экипаж – крытая лакированная карета с посеребрёнными фурнитурами и рессорным обустройством.

Из прежних пассажиров, возвращающихся от ротонды, в бричке были только Алексей Алексеевич Мостовой, взиравший нахохленным голубем то вправо, то влево, и изрядно озябший учитель фехтования. Остальные, включая служанку Таню и ее малолетнего подопечного, разместились в карете, предоставив мужчинам испытать на себе в полной мере все тяготы не в меру расходившегося ненастья. Все трое – кучер и два пассажира – были укутаны чуть не до бровей большими и темными кусками рогожи.

Фальк тряхнул мокрой головой, сгоняя с себя задумчивое оцепенение, чуть приподнялся и поглядел вокруг, напряженно вглядываясь вдаль. Даль вела себя неприлично, если не сказать омерзительно. Хмурилась и мигала сквозь черноту бледными всполохами молний. Небо в изобилии низвергало крупные капли дождя, сопровождая этот и без того неприятный процесс отчаянным ревом.

– Похоже, обложной! – крикнул отставной штаб-ротмистр.

Мостовой не отозвался. Толи не услышал, толи поленился отвечать. Через минуту Фальк заговорил вновь:

– Позвольте поинтересоваться, сударь, вы, часом, не тот ли самый профессор, об исчезновении которого в начале года шумел весь Петербург?

– К вашим услугам, Иван Карлович! – кисло улыбнулся толстячок.

Вот так встреча, подумал молодой человек и взглянул на своего нечаянного спутника так, словно видел его в первый раз. Любопытная фигура.

До прошлогоднего скандала он служил адъюнкт-профессором при кафедре истории Императорского Санкт-Петербургского университета. Имел славу человека беспутного, сребролюбивого, но, прежде всего, был известен похождениями, так сказать, амурного свойства. Слыл изрядным охотником до женского пола. В силу исключительных заслуг Алексея Алексеевича в области образования, начальство и широкая публика относились к «тучному гусару» с известной долей снисходительности. Да, как говорят в народе, пустили козла в огород.

И вот однажды наш сладкоречивый бонвиван соблазнил одну юную и очень знатную девицу. О том, к какой именно семье она принадлежала, мы из соображений деликатности не станем упоминать. Вскружил наивной бедняжке голову, а после, в полном согласии с собственными обыкновениями, от себя отстранил. Притом, сказывали, обошелся с ней как-то необыкновенно низко.

У девушки, как и положено представительнице известного рода, нашлись могущественные и высокопоставленные заступники. Состоялся вызов. Понимая, что одними только извинениями тут дела уже не поправить, Алексей Алексеевич Мостовой оставил свою кафедру, капиталы, дом и бежал из столицы. История получилась резонансной и наделала в свете много шума. Где уж тут прятаться? Только в Кургане!

Фальк продолжал молча разглядывать профессора.

Понимая, что его инкогнито раскрыто, Алексей Алексеевич тяжело вздохнул. Казалось, он совсем не замечал в эту минуту тугих ливневых струй, что хлестали его по лицу, охаживали холодными батогами по замечательно круглой лысоватой голове, проникали липкой сыростью в рукава и за воротник.

– Кхм. Ну, вот что, я вижу, вы желаете узнать обо мне правду…

– Сударь, я не хотел бы набиваться вам в конфиденты.

– И охота же вам сердиться, Иван Карлович! Лучше послушайте мой рассказ. Уверяю вас, он будет увлекательней, чем сказки тысячи и одной ночи.

Штаб-ротмистр, по подбородку которого стекала тонкая струйка дождевой воды, пожал плечами и едва заметно кивнул.

– Итак, глупая история в двух словах, – профессор уютно почмокал губами и приступил к рассказу. – Представьте себе. Без малого год назад, университет, только что окончились присутственные часы. Я тогда, помнится, месяца три кряду состоял в романтического свойства отношениях с молодой и привлекательной особой. Едва закончив хлопоты об одном чрезвычайно важном для меня деле, я, по холодному времени уже в пальто, поспешил на улицу. Вышел, стою, курю. Являются ко мне из подворотни двое. Оба в черном, на головах цилиндры, на лицах платки. Ну, мальчишки, понимаете? Так, мол, и так, говорят, вы, Алексей Алексеевич, человек со всех сторон достойный, честный, а потому нам особенно неприятно будет простить вас совершить низость. Я, понятно, в возмущении, что спрашиваю за низость? И вообще, по какому случаю маскарад? Объясняют, дескать, они братья той самой моей барышни, но хотели бы сохранить инкогнито. Далее разговор у нас пошел о матримониальных планах их почтенного батюшки. Оказалось, что лично я к этим планам не имею никакого отношения, а потому с моей стороны было бы очень любезно проявить благородство и отпустить даму навстречу будущему счастью. Да только сама-то она, понятно, не уйдет, прельстится красотой рыцарского поступка. Потому обставить все нужно так, чтобы юная дева поверила, будто Алексей Алексеевич Мостовой – есть форменная свинья, да по всем статьям чистой воды скотина. Денег предлагать они, понятно, не стали, ссылаясь поминутно, что тем меня, конечно, страшно обидят.

– И что же вы? – спросил Фальк.

– Ну, разумеется, согласился! Я, сами понимаете, небогат, потому не в силах составить должную пару девушке такого полета.

Помолчали. Мостовой, попытался сильнее закутаться в ставшую уже бесполезной рогожку и отчего-то расхохотался.

– Через неделю, после того, как я, следуя договоренностям, дал своей пассии оглушительную отставку, её братья снова нашли меня. В трактире. Знаете, может, на Лиговской? Я, натурально, пьян, нахожусь в приятной компании трех сочувствующих особей женского пола, и тут вдруг они. Не скрываясь, без платков. С ними еще народу человек с десяток. И что вы думаете? На глазах у всех старший брат трижды ударил меня тростью! Не снизошел даже бросить перчатку, пожалел хорошую замшу. Я, разумеется, ничего, стерпел-с. Собрал вещички и был таков!

– Вы не любите драться?

– Нет, не весьма, – признал мокрый с головы до ног профессор. – Да вы понимаете, сударь, в чем здесь соль? Ведь они все это задумали с самого начала! Подговорили меня под видом подлости совершить приличный поступок, а затем употребили его внешнюю непрезентабельность, как повод для дуэли. Один брат, говорят, прирожденный фехтовальщик, другой как раз на пистолетах не дурак. А Алексею Мостовому, воля ваша, раньше смерти помирать не охота. И вот я здесь, с разбитым сердцем и без средств к существованию.

Над упряжками с глухим ворчанием – точно сапогами по жестяному чердаку – плыла клочковатая туча. Ветер с озорным свистом поднимал и раскачивал придорожную траву, отчего создавалось впечатление, будто путников окружают темно-зеленые морские волны.

Штаб-ротмистр не отводил глаз от примолкшего с видом невыносимого душевного страдания Алексея Алексеевича. Неизвестно насколько был правдив его рассказ, однако в одном молодой фехтмейстер не сомневался – этот человек производил неприятное впечатление.

Я тоже хорош, с раздражением подумал, Иван Карлович. Мне такую службу доверили, а я вместо того, чтобы честно ее выполнять, потащился на пикник. И чем, спрашивается, занимался? Чай пил, в лес ходил на деревья глядеть, да все, знай, с барышнями болтал, словом – уху ел. К разгадке личности, посланного к Арсентьевым агента, даже близко не подошел. Что же, Павел Дмитриевич, задали вы мне задачку, нечего сказать! Ай да граф, ай да умница!

Фальк закрыл глаза. Холодный, колдовской свет разъярившихся в небе молний беспощадно пробивался сквозь притворенные веки, рвал душу на части. Что сотворить, что бы только не видеть их?

А затем наступил вечер.

Глава пятнадцатая

Человек, занимавший все думы Фалька, находился где-то поблизости, в усадьбе. Только протяни руку – и вот он, голубчик! Кто же вы, господин агент? Как вас прикажете распознать? Плохо то, что и сам Иван Карлович, будучи в этом краю новичком, угодил в поле зрения своего визави. Понятно, что оба графа, всякий желая перехитрить другого, приставили к Арсентьеву своего оловянного солдатика.

Тянулись долгие вечерние часы. Тайный петербургский посланник, или нет, чтоб не запутаться, пусть лучше остается отставным штаб-ротмистром, не зажигая свечей, ходил по комнате, время от времени принимался ерошить волосы и яростно тереть глаза. Умыться бы сейчас холодной водой, но, как назло, слуга еще не появлялся.

Вернувшись с пикника, Фальк получил, наконец, возможность остаться наедине с собственными рассуждениями. К ужину ждали Нестерова и Вебера. Гроза продолжалась и оттого оба они задерживались. Минуты праздности фехтмейстер, по своему обыкновению, употребил с толком – переоделся в сухой наряд, мокрую одежду развесил сушиться и наскоро выпил прихваченный на кухне кофей. Жаль, без ликера.

Покончив с делами, Иван Карлович лег на продавленную софу и закинул руки за голову. Из-за непогоды стемнело куда быстрей, чем вчера. Проем окна совсем недавно еще светло-серый, в одночасье налился непроницаемой чернотой. Беспрестанный шелест дождя и громовые раскаты сводили на нет все прочие звуки, оттого очень скоро начало казаться, что дом князя совершенно пуст. По подоконнику, промеж распахнутых створок, барабанили крупные капли.

К черту сонливость, подумал молодой человек.

Вскочив, он выволок на середину комнаты стул, набросил на него давешний пиджак управляющего, поверх водрузил широкополый цилиндр. Затем осторожно ввернул рукоять одной из шпаг меж прутьями высокой спинки, так чтобы острие уставилось прямо на него. Отступил на два шага, критически оглядывая получившуюся конструкцию, удовлетворенно кивнул и даже позволил себе легкую улыбку.