Милорд сэр Смихт, английский волшебник

Один из стеклянных колпаков был пуст — на самом деле, он всегда был пуст, хотя Эстерхази просто отметил это, не задаваясь вопросом, отчего так может быть. Он не стал спрашивать об этом теперь, когда выслушивал объяснения англичанина. Милорд сэр Смихт, в своей шляпе, в плаще, иногда театрально хлопающем, когда он вышагивал по большой старой комнате, говорил: — Содержимое этих сосудов по большей части представляет растительное и минеральное царства — не знаю, заметили ли вы это.

— Я заметил.

— Вот животное царство… хорошо, каждый мужчина и женщина — микрокосм, в миниатюре представляющий макрокосм, вселенную. Можно сказать, что мы содержим в наших собственных телах достаточно животных и минеральных эманаций, чтобы постоянно выделять, хоть и не знаем об этом, некоторое количество одиллической силы…

— Или сил.

— Или сил. Верно подмечено. Однако же. Далее, среднее человеческое тело обычно включает некоторое количество растительного царства — скажем, сколько-то картофеля, капусты, брюссельской капусты, — подвергаемых процессу пищеварения, — хлоп раскрывшегося плаща, — а также вездесущих бактерий, тоже растительных. Избирательные химические области в нашем теле, сейчас я запамятовал, в каком они соотношении. Четыре-и-шесть, более или менее, верным счётом. Или два-и-шесть? Забыл. Пускай. В первую очередь, человеческий организм — это животный организм. — Хлоп.

Эстерхази, сложив руки пирамидкой, кивнул. — И поэтому (пусть Пембертон Смит поправит меня, если я неправ), когда испытуемый человек сжимает эту пару металлических рукояток, три царства, животное, растительное и минеральное, объединяются в некоем единстве…

— Своего рода Триединая Монархия, что называется, in parvo[11], да, в точности! Я вижу, что не ошибся, предположив, что ваш разум способен постичь эти вопросы, — хлоп, — а затем эти вопросы согласовать: одна испускает растительные эманации, другая впитывает эманации минеральные… а потом, потом, дорогой сэр, надеемся на лучшее. Поскольку ещё невозможно настроить это под каждое человеческое существо. Они таковы, каковы есть. Можно повернуть краник, можно открыть клапан, закрыть клапан, подключить или отключить соединительную трубку. Но возьми человеческое тело так, как оно есть… Печально, в некотором смысле… Эй, эй!

В пустом стеклянном сосуде что-то происходило: туман и испарения, бледные синие огоньки, красные и белые искры.

Милорд сэр Смихт, бегая туда-сюда и регулируя свои устройства, внезапно остановился, умоляюще посмотрел на Эстерхази, махнул рукой и спросил, — Не поможете, дорогой друг? Ужасно признателен…

Эстерхази уселся на стул, взялся за металлические рукоятки и попытался подражать мулам, любопытным животным, которые, хоть и лишены надежды на потомство, однако могут смотреть сразу в двух направлениях.

Направление Номер Один: Пембертон Смит, когда он присоединяет и отсоединяет, прикрепляет и открепляет, подкручивает, ослабляет, регулирует взлёт и падение одиллических сил. Животное, овощ и минерал.

Направление Номер Два: некогда пустой стеклянный сосуд, где теперь роится… где теперь роится что? Возможно, рой микроскопических пчёл.

Слабое покалывание прошло по ладоням Эстерхази, его кистям и рукам. Покалывание усилилось. Тем не менее, это не было реальным ощущением, как электрический ток. У доктора на лбу выступила испарина. Он ощутил лёгкое головокружение и англовский волшебник почти сразу почувствовал это. — Слишком сильно для вас, не так ли? Простите за это! — Он подрегулировал. Почти сразу же головокружение ослабло и прошло.

И нечто в стеклянном сосуде медленно обретало форму и очертания.

Вероятно, это было подобие. Или, может, лучше подошло бы слово гомункул. Стеклянный сосуд был размером с ребёнка. И человек внутри него тоже был размером с маленького ребёнка. Но, в отличие от того, это выглядело совершенно взрослым. И «это» — неправильное определение для гомункула (или что бы там ни было) — там, несомненно, был мужчина, хоть и маленький: мужчина, одетый в сюртук и прочее, что подходит к сюртуку и длинной бороде. У него был даже какой-то орден: пересекающая грудь лента и медаль или медальон. Эстерхази полагал, но не был уверен, что это очень напоминает серебряный медальон, который милорд сэр Смихт носил на своей шляпе.

— Пембертон Смит, что это?

— Что — что? Вон там? О, это — Гомешь…, — Он произнёс это в рифму с «бродишь». — Он — Волшебник Бразилии. Будьте уверены, вы слыхали о Гомеше. — И затем он продолжил с чрезвычайной быстротой двигать руками, ладонями и пальцами, прерываясь лишь затем, чтобы сказать, — Как видите, мы общаемся международным языком жестов. Он не понимает по-английски, а я не понимаю по-португальски. Бедняга Гомешь, этот предмет у него был очень слаб, после того, как бедный старый дон Педро был низложен. А, что там. Полагаю, это неизбежно. Видимо, императоры и Америка просто не совместимы. Исключительно явление Старого Света, понимаете ли. — И снова его пальцы, кисти и руки начали искусно, быстро и выразительное движение. — Да, да, — бормотал он сам себе. — Вижу, вижу. Нет. Неужели. Не может быть. Ах, жаль, жаль!

Он обернулся к Эстерхази. Внутри сосуда крошечные пальцы и конечности Волшебника Бразилии поникли, угомонившись. Гомункул горестно пожал плечами. — Что вы станете делать со всем этим? — спросил Волшебник Англии (через океан).

— Что? Разве не ясно? Муравьи объедают его кофейные деревья и он хочет, чтобы вы прислали ему какой-нибудь парижской зелени, поскольку местные запасы уже закончились.

— Дорогой вы мой, я не могу прислать ему никакой парижской зелени!

— Заверьте его, что я сам о нём позабочусь. Завтра.

— Это очень любезно с вашей стороны, скажу я! Да, да, ах, теперь прошу меня извинить, пока я передаю эти хорошие новости.

В далёком Петрополисе, летней столице Бразилии, волшебник этого могущественного государства, значительно уменьшившись в размерах (волшебник, не государство) в трансатлантической передаче, скрестил руки на груди и благодарно поклонился в направлении отдалённой, но дружественной страны Скифии-Паннонии-Трансбалкании. В конце концов, все люди науки составляют одно великое международное братство.

Подарочный табак на день ангела был благосклонно принят фрау Оргац, кухаркой Эстерхази (которая последовала его совету запастись кофе) и, как он полагал, был отложен про запас, как подсластитель в одном из возможных случаев — нечастых, но, тем не менее, пугающих — когда фрау кухарка пострадала от сильного воздействия пара и сожгла суп или же, когда объявила (воплями и криками, слышными на втором этаже) о своей категорической неспособности находиться перед чем-то, хотя бы напоминающим печь. Поэтому, при следующем удобном случае, он снова заглянул в переулок Золотого Оленя.

— Четыре унции „Империала“.

Он всмотрелся в брата Свартблой, который всматривался в весы. — Вы не Каммельман, — сказал он. Похож. Но — нет.

— Нет, сударь, я — Игнац, — ответил брат. — Каммельман в данный момент…

— На фабрике, засаливает „Турцию“. Я знаю.

Игнац Свартблой посмотрел на него с некоторым удивлением и укором. — О, нет, сэр. Каммельман всегда мелет „Рэппи“, а я всегда солю „Турцию“. В других делах мы или работаем вместе, или меняемся. Но никогда в отношении помола „Рэппи“ или засолки „Турции“. Я собирался сказать, сэр, что Каммельман у себя дома, из-за недомогания его жены, в настоящее время она в весьма деликатном положении.

И он передал аккуратно завёрнутый пакет из плиссированной бумаги, со знаменитой иллюстрированной этикеткой — где раскраска старой фрау Имглоч одарила нюхальщика серым носом и зелёным париком, но ничто из этого никоим образом не уменьшало радости того человека при набивании в левую ноздрю солидной понюшки Нюхательного Табака Братьев Свартблой (хотя, был ли то „Рэппи“, „Империал“, „Минорка“, „Гавана“ или „Турция“, никогда не пояснялось и, наверное, никогда не будет).

— Неужели, неужели. Прошу принять мои самые сердечные поздравления.

Брат пристально взглянул на него и отвесил небольшой, вежливый поклон, не более. — Это очень любезно с вашей стороны, сударь. Возможно, поздравления преждевременны. Что, если родится девочка?

— Хм, — сказал Эстерхази. — Хм, хм. Ну, это только возможность, не так ли? Спасибо и доброго дня.

Он не мог не предположить, что, должно быть, такой же случай произошёл и с братом Каммельмана. И, задался он вопросом, будет ли в этом случае нанесён второй визит в просторный допотопный номер в Гранд Доминик, где всё ещё пребывает англовский милорд?

Герр фон Паарфус поджал губы. Покачал головой. Испустил очень слабый вздох. Потом встал и вошёл в офис своего начальника, графа цу Клюка. — Да, что? — спросил граф цу Клюк, чьи восхитительные манеры всегда доставляли невероятное удовольствие при работе с ним. Несколько раз герр фон Паарфус подумывал бросить всё это и уехать в Америку, где его кузен владел обувным магазином в Омахе. Разумеется, ничего из этого не вылетело из его уст. Он вручил своему начальнику документ.

— От Маусвармера из Беллы, ваше превосходительство, — пояснил он.

Граф плотнее притиснул монокль к глазу и хрюкнул. — Маусвармер из Беллы, — сказал он, просматривая бумагу, — раскрыл англо-франко-чешский заговор, направленный против целостности Австро-Венгерской Империи.

— Вот как, ваше превосходительство! — сказал фон Паарфус, стараясь выглядеть потрясённым.

— О да! Это несомненно, — объявил граф цу Клюк, водя по отчёту отполированным до блеска ногтем. — Связной агент — в Праге, конечно, где же ещё? — человек по имени Новотный. Пароль — „волшебник“. Что вы об этом думаете?

— Я думаю, ваше превосходительство, что Новотный — очень распространённое имя в Праге.

Граф цу Клюк не показал, что слышал это. — Я немедля обсужу это с Его Высочеством, — сказал он. Даже у графа цу Клюка был вышестоящий начальник. Но с другой стороны, долгие годы стажировки на правительственной службе Австро-Венгрии приучили его к осторожности. — То есть, — добавил он, — как только мы получим известия об этом от наших людей в Лондоне, Париже и Праге. Помните, до тех пор никому ни слова!

— Ваше превосходительство, безусловно правы.

— Разумеется. Разумеется. Присмотрите за этим. Немедленно!

Фон Паарфус вышел, помышляя об Омахе. Только когда за ним закрылась дверь, он вздохнул ещё раз.

У оберзеелейтенанта-коммандера Адлера была долгая и блистательная карьера в военно-морском ведомстве соседней державы. — Но ведь, — натянуто сказал он, — Мне — как это будет по-английски? Мне прочитать весь свой бювар? Разумеется, я не желаю вдаваться в детали. Во всяком случае я думал, что, даже если фактически не нахожусь на море, то, по крайней мере смогу навести глянец на исправленное издание своей монографии о глубоководных рыбах. Но Верховное командование ненавидело меня ещё больше, чем я считал; ах, как же они наказали меня, чем же я заслужил подобное наказание? И вот я — военно-морской атташе в Белле! В Белле! Речном порту! Разумеется, столице весьма уважаемого государства. — Он отвесил короткий поклон Эстерхази, который апатично возвратил его. — Но где вообще нет глубоководного побережья! Увы! — На мгновение он умолк, лишь глубоко вздохнул. Потом: — Что интересного может быть в пресноводных рыбах, спрашиваю я вас? — вопросил он. Но ни у кого не нашлось ответа.

— Ммм, — сказал милорд сэр Смихт. — Да. Да. Это было самоизгнание, знаете ли. До сих пор. Я держусь подальше от политики, знаете ли. Не с моим пинджином. Виги, тори — ничто для меня. Чума на оба их дома. Морская рыба, богатая фосфором. Пища для мозга.

Но коммандер высказался недостаточно ясно. То, что он хотел бы предложить милорду сэру Смихту, не было политическим. Это было научным. Не мог бы сэр Смихт посредством идиллической — что? Ах! — тысяча извинений — одиллической силы, о которой он много слышал — не мог бы сэр Смихт обследовать, скажем, воды впадины Минданао, или какой-то другой глубоководной области — здесь — здесь в Белле — так, чтобы коммандер мог бы продолжить свои исследования?

Милорд вскинул руки. — Невозможно! — вскричал он. — Не-воз-мож-но! Подумайте о давлении! Понадобится судно из невероятно прочной стали. С окнами из невероятно толстого стекла. Только для начала! Стоимость: дорого. Вероятность успеха: сомнительная.

Но военно-морской атташе попросил, не учитывать такие пустяки. Цена — цену можно было рассматривать просто, как первый шаг и причём уже пройденный; он намекнул на частные средства.

— Что касается остального. — Эстерхази шагнул вперёд, с загоревшимся в больших глазах интересом. — По крайней мере, что касается стали — имеется обшивка для „Игнаца Луи“…

„Игнац Луи“! С каким энтузиазмом государство (особенно патриотическая пресса) поощряло планы по строительству самого первого дредноута Триединой Монархии, корабля, который (это подразумевалось) вселит справедливо заслуженный ужас в сердца врагов — имеющихся или возможных — Скифии-Паннонии-Трансбалкании! Новый День, как было объявлялось, должен был стать зарёй для Королевского и Имперского военно-морского флота четвёртой по величине империи в Европе; военно-морского флота, который пока что состоял из трёх таможенных катеров, двух канонерок, одного судна маячной службыи монитора „Фуриозо“ (бывшего „Монаднока“, задёшево купленного у Соединённых Штатов после окончания американской Гражданской войны). Особое внимание уделялось тонко откованной и невероятно прочной листовой стали, за огромные деньги изготовленной в Швеции.

Увы, время Триединой Монархии, как одной из мировых морских держав, было весьма недолгим и практически завершилось открытием, что „Игнац Луи“ имел осадку на четыре фута больше, чем глубочайшие места реки Истр при паводке во время наводнений. Овации патриотической прессы за ночь стихли до молчания, субсидии на дредноут улетучились из следующего бюджета, остов корабля медленно покрывался ржавчиной на стапелях, тонко откованная и невероятно прочная стальная обшивка пылилась на складах поставщика; и две канонерки с одиноким монитором остались вселять ужас в сердца, если не России и Австро-Венгрии, то хотя бы Граустарка[12] и Руритании[13].

Удручённое лицо иностранного военно-морского коммандера начало медленно проясняться. Выражение английского волшебника аналогично смягчалось. И, будто по общему молчаливому согласию, они уселись заа стол и начали строить планы.

— Qu’est-ce qu’il y a, cette affaire d’une vizard anglais aux Scythie-Pannonie-Transbalkanie? [Что там за дело об английском волшебнике в Скифии-Паннонии-Трансбалкании?] — спросили в Париже.

— C’est, naturellement, une espèce de blague [О, разумеется, это какая-то ошибка], — ответили в Париже.

— Envoyez-le à Londres [Отправьте в Лондон], — заключили в Париже.

— Что эти парни хотели сказать? — спрашивали друг у друга в Лондоне. — „Английский vizar Милор Шри Смити“? Это, знаете ли, бессмыслица.

— Ммм, ну, в общем, в некотором смысле, п’нятно, — ответили в Лондоне. — Наверное, это должен быть визирь. А шри, конечно же — это индусский религиозный титул. Однако, понятия не имею, что это за Смити, Хинди? Гуджарати? Слушайте, наш эксперт по Индии — сэр Августус. Отошлите это ему, — сказали в Лондоне.

— Так, очень хорошо… но послушайте. Что может означать Чекье новотни? Знаете, там, в Париже не могут просто взять и записать. Выясните о Новотни, что это за Новотни?

— Будь я проклят, если знаю. Какое-нибудь горное племя или что-то ещё. Не наш пинджин. Лучше пошлите всё это сэру Августусу, — ответили в Лондоне.

Но в Праге засели за дела, которые, начинаясь с Новотного, Абеляра, вмещали страницы, страницы и страницы, вплоть до Новотного, Зигмунда. В Праге было полно свободного времени и, так или иначе, эта работа успокаивала и приходилась им куда больше по вкусу, чем исключительно загадочное дело молодого студента, который считал, будто превратился в гигантского таракана.

Старому швейцару Гранд Доминик поручили сообщать всем потенциальным посетителям, что милорд сэр Смихт в настоящее время не принимает. Но фрау Паприкош не смог бы удержать ни один швейцар; сомнительно, поняла ли она вообще, что он говорил и, прежде чем он закончил это говорить, она пронеслась дальше… и дальше, и в большую старомодную комнату, где трое трудились.

— Не сейчас, — бросил Смихт, едва подняв взгляд от своих регуляторов системы трубок на бронированном водолазном колоколе. — Я не приму вас сейчас.

— Но вы должны принять меня сейчас, — заявила фрау Паприкош глубоким контральто. — Мой случай не терпит отлагательства, ибо как можно жить без любви? — Фрау Паприкош была крупной, черноволосой женщиной, в которой дозрел цвет юности. — Это трагедия всей моей жизни — что моему браку с Паприкошем недоставало любви — но что я понимала тогда? — я была лишь дитя. — Она прижала одну руку к груди, чтобы сдержать потрясающий вздох, который стремился оттуда, а другую она использовала для выразительной жестикуляции зонтиком, больше демонстрирующим древнее кружевное ремесло Триединой Монархии, чем сколько-нибудь защищающим от дождя.

— И что сказал бы герр Паприкош, если бы узнал, что вы собираетесь сделать, а? Идите лучше домой, дорогая леди, — посоветовали ей.

— Он сухарь, я развелась с ним, брак был аннулирован, он более, чем обеспечен в Аргентине, — объявила она, с огромным интересом оглядывая всё вокруг.

— Аргентина?

— Где-то в Африке! — пояснила она и махнула зонтиком или, может, это была парасоль, изгоняя подобную педантичность. — Чего я хочу от вас, дорогой волшебник, — сказала она, обращаясь к Эстерхази, — лишь одного: помогите мне узнать мою истинную любовь. Конечно же, вы сможете это сделать. Куда я могу здесь сесть? Я присяду тут.

Он уверил её, что не является волшебником, но она просто лукаво и беспокойно улыбнулась, и начала снимать перчатки. Поскольку они были очень длинными и старомодными, со множеством пуговиц (перламутровых, высшего качества и, вероятно, из заведения Вейтмондля в переулке Золотого Оленя), это действие заняло некоторое время. И в продолжение этого присутствующие мужчины согласились между собой, пожимая плечами, вздыхая и кивая, что им стоит хотя бы попытаться сделать то, чего желала леди, если они хотели продолжить свои труды в этот день.

— Если дорогая леди будет достаточно любезна, ухватиться за эти рукоятки, — покорно сказал сэр Смихт, — и сосредоточиться на вопросе, который занимает её ум, ах, да, это очень хорошая ухватка. — Он начал вносить необходимые поправки.

— Любовь, любовь, моя истинная любовь, моя истинная симпатия, где он? — потребовала фрау Паприкош от Вселенского Эфира. — Йой! — через мгновение воскликнула она, на своём родном аварском, её брови взлетели так, что слились с краем красиво уложенных блестящих тёмных волос. — Я уже чувствую, это начинается. Йой!

— „Ой-ёй-ёй“ подошло бы больше, — пробормотал Смихт. Он взглянул на циферблаты с торца буфета. — Боже правый! — воскликнул он. — Какой экстраординарный объём одиллических сил заключён в этой женщине! Никогда не встречал ничего подобного!

— Любовь, — заявила фрау Паприкош, — любовь — это всё, что важно; деньги не важны, деньги у меня есть; положение не важно, плевать я хотела на лживое притворство положения. В сущности, я — такая женщина, что жажду, требую и нуждаюсь лишь в любви! И я знаю, знаю, знаю, что где-то есть самая истинная симпатия моей души — где же ты? — напевала она, рождественские гимны, обшаривая большими очаровательными глазами всё вокруг. — Оо-хоо?

Стрелки циферблатов, которые самым удивительным образом качались и дёргались, теперь описали полный круг и, с мелодичнейшим звоном, попадали с циферблатов на ветхий коврик.

В этот момент из недр водолазного колокола стали доноситься звуки, куда менее мелодичные, но гораздо более настойчивые. И прежде, чем Эстерхази, начавший наклоняться за упавшими стрелками, дотянулся до крышки люка, она откинулась и наружу вылетела — в действительности, это не самое подходящее определение — наружу вылетела фигура мужчины в начале зрелости и без единого клочка или нитки, дабы, как деликатно выражаются французы, pour cacher sa nudité[14]…

— Йоййй!!! — завизжала фрау Паприкош, отпустив металлические держатели и закрывшись своим зонтиком.

— О боже, женщина! — воскликнул джентльмен, только что появившийся из водолазного колокола. — Проклятье, Пембертон Смит, дайте это мне! — С этими словами он выхватил плащ, составляющий обычную верхнюю одежду англовского волшебника и завернулся в него, отчасти уподобившись римскому сенатору, который только что бросился разоблачать заговор. Позаботившись таким образом о приличиях, затем вновь прибывший спросил, явно в некотором недоумении: — Куда, чёрт побери, вы нас закинули, Пембертон Смит?…и какого чёрта вы превратились в пугало? Волосы выбелили и не знаю что ещё. А?

Пембертон Смит ответил, немного раздражённо: — Я не подвергался никакому превращению, это просто естественное дряхление от тридцати прошедших лет и расскажите мне, как вы провели время в звёздном пределе уровне — или, если угодно, астральном плане?

— Не угодно, — быстро сказал человек. — Я ничего не знаю об этом. Я шёл из Обсерватории — треклятая идиотская идея — поместить обсерваторию в Уэльсе, где небеса закрыты триста ночей в году сырыми кельтскими туманами, а все пабы закрыты по воскресеньям — и, по пути заглянув в Королевское общество, я позволил себе стать объектом вашего эксперимента. В один миг я там, в следующий миг я тут… — Он указал на водолазный колокол. Затем его явно нечто поразило. — „Тридцать лет“, говорите? О боже! — Выражение величайшего ликования появилось на его лице: — Так Флора теперь, должно быть, умерла, старая костлявая сука, а если нет — тем хуже для неё, кто эта прекрасная леди?

Сама леди, убрав свою парасоль и открыв зрелую величественность, сказала по английски, с акцентом, но всё равно мелодично: — Это мадам Паприкош, но ты можешь называть меня Йожинка. Моя симпатия! Моя собственная истинная любовь! Сотворённая для меня гением англовского волшебника! Йой! — И она обвила его обеими руками — действие, которое ни в коем случае не было неприятно самому джентльмену.

— Если не возражаете, Пигафетти Джонс, — несколько натянуто произнёс волшебник, — я был бы благодарен вам за возвращение моего плаща. Затем мы сможем обсудить крайнее неудобство, которое ваше исчезновение из комнат Королевского общества вызывало у меня три десятка лет.

— Всему своё время, Пембертон Смит, — сказал бывший Королевский Астроном из Уэльса, поглаживая обширную спину фрау Паприкош — или, как она предпочитала называться, Йожинки. — Всему своё время… Послушай, Йожинка, ты не находишь, что этот корсет слишком стягивает? Сделаю. Фактически, уже сделал. Давай пойдём куда-нибудь, где мы сможем его снять, а позже я растолкую тебе божественное великолепие вечерних небес — разумеется, начав с Венеры.

На что дама, когда они вместе направились к двери, ответила просто (но выразительно): — Йой!..

Стоящий в дверях был очень высоким, очень худым, очень-очень величавым пожилым джентльменом в визитке, полосатых брюках и цилиндре — цилиндре, который он приподнял, хотя несколько чопорно, когда наполовину уже бывшая фрау Паприкош прошла мимо него. Затем он повернулся и, взирая на англовского волшебника с заметной мерой укоризны, промолвил: — Что ж, Джордж.

— О боже. Августус. Это действительно ты?

— Это действительно я, Джордж. Что ж, Джордж. Полагаю, ты получил моё письмо.

— Я не получал письма.

— Я посылал его тебе, через Кука в Пуне[15].

— Не был в Пуне много лет. О, Боже. Должно быть, вот почему мои чёртовы денежные переводы приходили с таким опозданием. Должно быть, я забыл сообщить о смене адреса.

Сэр Августус Смит слегка нахмурился и несколько недоумённо посмотрел на своего брата: — Ты не был в Пуне много лет? Тогда, что это за чушь про твоё переименование в Визирь Шри Смита и попытку поднять горные племена под кличем „Не вотны“? Вотны были отменены, вместе с налогом на цемент, через год после Восстания[16], ты, конечно же, должен это знать..

— Говорю тебе, меня не было в Индии одиннадцать лет. Ни разу со времён, когда округа были разделены так рискованно, со времён дела о трюке с верёвкой (говорю тебе, это делают одиллические силы). Что до всего остального, нет ни малейших соображений. Ну, называй меня Визирь Шри Смит, в самом деле, за кого ты меня считаешь?

Сэр Августус склонил голову и слегка поджал губы. Потом он возвёл глаза. — Хорошо, хорошо, — сказал он наконец. — Вероятно, это ещё одна путаница по вине Кларкса-младшего, не в первый раз, знаете ли, и не в последний, — он вздохнул. — Видишь ли, скажу тебе, Джордж. Нынче в Итон принимают всякого.

— Господи!