Крепость на дюнах

— Молодец, что хорошо дерется даже в полном окружении! Но смысла в продолжение обороны уже нет, а поддержка невозможна. Ты отдал приказ на эвакуацию?

— Так точно, товарищ генерал армии. Завтра в ночь на Либаву пойдет дивизион эсминцев из Отряда легких сил и другие корабли с катерами. Да и в гавани стоят транспорты, хотя немцы бомбят либавский порт.

— Я позвоню наркому флота — пусть обеспечивает надежное прикрытие с воздуха! А то умеют только крейсера свои подрывать!

Кузнецов мысленно посочувствовал своему однофамильцу-адмиралу. Получить жестокий разнос от Жукова то еще удовольствие, весьма сомнительное — многие седеют за четверть часа.

— Где у тебя немцы?

— Пехотные дивизии наступают широкой полосой, дошли до линии Митава — Утена, завтра будут у Двины. Танковая группа из двух мотокорпусов на линии Екабпилс — Двинск, три танковых и две моторизованных дивизии, как раз против соединений 27-й армии Берзарина.

— Перебрасывай туда все резервы и корпусные артполки, максимально насыщай фронт. И не давай наводить понтонные мосты — задействуй, если будет нужно, бомбардировочную авиацию флота. Нужно любой ценой удержать рубеж по Западной Двине. Ясно?!

— Так точно, товарищ генерал армии!

Кузнецов положил телефонную трубку — кабель закрытой связи шел от бывшего штаба округа прямо в Москву, прослушать по нему разговор было невозможно, как уверяли специалисты. И склонился над картой, взяв в руки карандаш и стараясь понять, что могут предпринять немцы.

Наступление под Ригой вряд ли приведет врага к успеху — три крепких дивизии держат фронт по уставным нормам на эшелонируемых позициях, что еще в ту войну были серьезной преградой. Да, почти нет мин, и мало заграждений из колючей проволоки — но даже такую оборону прорвать с хода невозможно. Так что тут неделю придется повозиться, не меньше.

Позиции по Двине 8-й армии наиболее устойчивы. Вытянутые в нитку пять дивизий двух корпусов не ахти себе оборона, учитывая некомплект, если бы не одно «но» — плотина Кегумской гидроэлектростанции заминирована. Переправляться ниже по течению, сопряжено с риском смыва понтонных мостов, а до Кокнесе держат фронт наиболее укомплектованные дивизии, в ряды которых влили стройбаты и пульбаты, доведя среднюю численность до 8-10 тысяч личного состава. Резервы армии — 12-й мехкорпус и 9-я противотанковая бригада заранее сдвинуты к Екабпилсу, для предотвращения возможной переправы 41-го германского мотокорпуса — номера вражеских соединений удалось выяснить, благо пленные имелись.

От Екабпился до Двинска держит оборону 27-я армия. Северный участок ее позиций прикрыт 24-м корпусом. Сражаются латыши второй день вполне достойно, дезертирства практически нет, во все части и подразделения влиты сотни коммунистов и комсомольцев для большей стойкости. Одна дивизия в Екабпилсе, другая в Ливанах, и каждая усилена корпусным артполком, которых стало вдвое больше.

По предложению Дедаева, 152 мм гаубицы были изъяты из всех стрелковых дивизий, что отошли от границы. Оставшиеся орудия направили на формирование гаубичных артполков, выводимых из штата либо стрелковых дивизий, потерявших большую часть матчасти, или изъятых из мехкорпусов. В них по штатам должен был остаться только один гаубичный полк, имеющий на вооружении два дивизиона М-30.

У городка Илуксте готовился к форсированию реки другой германский мотокорпус из двух дивизий. Напротив него уже начала окапываться свежая 112-я стрелковая дивизия, переданная из состава 22-й армии. Ее подкреплял 5-й ВДК, силой в ослабленную стрелковую дивизию без артполков. Однако десантникам был выделен «новый» корпусной артполк из трех дивизионов, а еще две железнодорожные батареи и пара бронепоездов. Кроме того, в резерве для нанесения контрударов находился 21-й корпус генерала Лелюшенко, в десять тысяч бойцов и командиров и двести с лишним танков и бронеавтомобилей. Из Резекне уже выдвигалась 185-я стрелковая дивизия, ее спешно перевозили на собранном автотранспорте.

Однако ситуация резко осложниться, когда подойдут не менее двух, а то и трех пехотных дивизий. А их может быть и вдвое больше — резервы у немцев есть, к тому же они могут усилить танковую группу и пехотным корпусом. А вот тут парировать угрозу можно только своевременным прибытием резервов — 24-го «эстонского» корпуса из двух дивизий, переброска которого уже началась, после того как были отмобилизованы коммунисты и активисты, для придания определенной стойкости. А в тылу у Двинска приводились в порядок 84-я дивизия и 3-й мехкорпус, да 29-й «литовский» корпус занял крепостной обвод.

На другие соединения 11-й армии рассчитывать пока не приходилось — шесть потрепанных стрелковых дивизий нуждались в срочном пополнении. И к тому же должны занять оборону на почти стоверстном фронте по реке от Двинска до Дриссы, пусть и удобный для обороны. Однако на него должны были вскоре надвинуться не менее десятка пехотных дивизий из состава германской 16-й армии.

Однако после разговора с начальником Генштаба Кузнецов почувствовал себя гораздо уверенный. Скорое прибытие, всего то семь дней, сразу пяти дивизий, из которых две имеют на вооружении полнокровные танковые полки, теперь давало определенную надежду, что можно будет удержаться по Западной Двине если не месяц, то хотя бы пару недель…

Либава

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев.

— Если следующей ночью мы не покинем Либаву, то второго штурма не выдержим. Сейчас держимся благодаря береговым батареям, но снаряды на них заканчиваются, — Николаев говорил раздраженно, он прекрасно представлял, чтобы произошло, если из Риги и Виндавы не доставили 130 мм снаряды, доведя боезапас до десяти тысяч снарядов на обе батареи. За три дня каждое из орудий сделало по девятьсот выстрелов, вдвое превысив «паспортные данные», хотя реальная живучесть ствола достигала 1100 выстрелов. Теперь ее предстоит перекрыть на сотню — в один из орудийных двориков угодила бомба с вражеского «юнкерса», и теперь осталось только семь установок Б-13. На исправные 152 мм гаубицы имелось только две сотни снарядов. Вполне достаточно, если принять в расчет, что число орудий сократилось почти вдвое — с семи до четырех. Полсотни снарядов на ствол — как раз до следующей ночи протянуть хватит.

И все — без заградительного огня артиллерии удержать город будет невозможно, тем более гарнизон понес от вражеской стрельбы весьма ощутимые потери — выбыло убитыми и раненными полторы тысячи человек, одна треть из тех, кто остался оборонять Либаву. Досталось и городу — здания на площади Роз превратились в развалины, превратились в щебенку дома на двух улицах, «Старый город» горел, от обстрелов пострадал и «Военный городок». Больницы и лечебницы переполнены пострадавшими, медикаментов не хватает, врачи измотаны. В городе нет электричества, продовольствие на исходе — все же прошла неделя, как прекратился подвоз.

Вчера, когда немцы пошли на штурм, была подорвана вторая линия фугасов — «банки» по две три морских мины взрывались с ужасающим грохотом, оставляя огромные воронки. Именно такими «сюрпризами» была уничтожена Гробиня, со всем вступившим туда вражеским авангардом. Дьявольская вещь вышла по своему воздействию на моральный дух «истинных арийцев» — немцы взъярились, и теперь бои шли беспощадные.

Вчера с двух городских аэродромов взлетели под утро последние оставшиеся истребители 148-го ИАП — семь «чаек», десятая часть от тех, что были в полку на первый день войны. Но и потери врагу были нанесены немаленькие — сбито полтора десятка самолетов с черными крестами на крыльях. Причем один уничтожен тараном на четвертый день — впервые поднявшийся в небо обожженный ветеран-«испанец», врезался в «юнкерс-88», свалившись на него сверху в пике. С того дня немцы стали вести себя в небе над Либавой намного осторожнее, а при атаках взлетевших «чаек» немедленно сбрасывали бомбы куда попало и тут же, набрав скорость, отрывались от преследующих их тихоходных бипланов.

Единственное, что мог сделать Серафим Петрович, так это написать в штаб фронта представление на возращение погибшему летчику капитанского звания с орденом, пусть хоть сестра с братом знать будут, что не сгинул где-то безвестным.

Вместе с «чайками» в Ригу улетели два «гладиатора» с единственным «бульдогом» — латыши проявили себя в боях вне всякой критики, сбив вражеские бомбардировщик и гидросамолет, неоднократно вылетая на разведку. Так что, призвав их на службу в РККА, он написал аттестацию на присвоение им званий комсостава, аналогичных тем, что они имели в бывших латвийских ВВС. Заодно представил к орденам, надеясь, что хоть Красной Звездой, но все же наградят пилотов, даже медалью «За боевые заслуги».

— Эсминцы подойдут за час до полуночи, к этому же времени начнем выводить суда и буксиры на рейд, — негромко произнес Клевенский. — Я приказал постоянно ставить дымовые завесы над портом — осталось всего четыре транспорта. Потерю одного из них еще можно перетерпеть, но если потопят два, то начнутся большие проблемы — артиллерию принять на борт будет нельзя. Как и часть предназначенных для отправки грузов.

— Грузи все сейчас, Михаил Сергеевич, потом нам будет не до этого. Большую часть орудий тоже прикажи в трюмы брать — оставшиеся пушки чаще стрелять будут. Поверь, в Риге все пригодится, не при нашей бедности ресурсами и оружием разбрасываться. Что у тебя с минированием?!

— Все объекты, предназначенные к уничтожению, подготовлены к подрывам — на каждый завезено по десятку, а то и два мин. Никогда бы не подумал, что буду ставить «банки» не в море, а в собственном порту, на заводах и мастерских. Подготовив к взрыву вокзал и все сооружения…

— Зато немцы всем этим хозяйством уже никогда не воспользуются. Тут нужно пепелище оставить им в наследство, пусть восстанавливают с большими усилиями и затратами.

— Да понимаю все, но эта была наша база, — пожал плечами моряк и поморщился — где-то совсем рядом со штабом прогремел мощный взрыв. Обстрел Либавы не прекращался ни на минуту, он шел днем и ночью с размеренностью метронома.

— К 18-ти часам прими на палубы всех гражданских, кто решится на эвакуацию, раненых и персонал госпиталей. Все должно быть четко по плану, в последний момент все может произойти, от штурма укреплений, до какой-нибудь паршивой «накладки». Такое сплошь и рядом завсегда происходит, причем неожиданно, — Николаев чуть не выругался, припомнив подобные случаи из собственной жизни. И продолжил также негромко говорить, не обратив внимания на близкий разрыв, от которого вылетели стекла в окнах. Осколки упали даже на его стол.

— До 23 часов нужно принять все части гарнизона, их начнут отводить в половине десятого вечера. И выводи транспорты в море.

— Так и будет, — хладнокровно отозвался Клевенский, — После чего все подлежащие к подрывам сооружения будут уничтожены, а нефтехранилище подожжено. Отряды прикрытия и пограничники, что обеспечат контроль над улицами, отойдут к местам погрузки, где их примут на борт катера и сторожевики. И в час ночи под прикрытием заградительного огня корабельной артиллерии покинем гавань и пойдем на Ригу.

— А если корабли не придут? Мало ли что бывает, в жизни и на море полно всяческих неожиданностей, что разрушат любые планы, — Николаев говорил спокойно, но голос чуть дрогнул. Лицо Клевенского приняло отрешенное выражение.

— Тогда будет не эвакуация, а прорыв. Транспорты проведем любой ценой, тральщик и сторожевики с торпедными катерами будут прикрывать конвой до конца, даже если нападут миноносцы. «Морские охотники» одни доведут суда до порта назначения.

— Надеюсь, что до этого не дойдет, — пожал плечами Серафим Петрович. Но на душе все равно было тоскливо и пакостно. Да, они все тут дрались до конца и выполнили свой долг. Вот только превращать свой город в развалины оказалось неимоверно тяжело…

Либава

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев.

— Серафим Петрович, можно уходить. Я буду на «Туче», прикрывать вывод транспортов, вы на «Артеме», там командир дивизиона. Эсминец отведен под штаб укрепрайона.

Капитан 1-го ранга Клевенский демонстративно посмотрел на наручные часы, и напомнил:

— Без четверти 23 часа, через 15 минут отплытие, товарищ дивизионный комиссар!

— Хорошо, Михаил Сергеевич, иду. Поговорим уже в Риге, — Николаев крепко пожал руку моряку и направился к небольшому, на фоне «семерки» советской постройки, приземистому трех трубному эсминцу, построенному четверть века тому назад — возраст для любого корабля если не дряхлости, то весьма пожилой.

Отряд легких сил пришел в гавань как по «расписанию», причем весьма сильный — три новых эсминца внушали уважение мощными 130 мм пушками — одна пара в носовой части, а другая в кормовой. Точно такие же пушки были установлены на береговых батареях № 23 и № 27 в Либаве, и Серафим Петрович уже успел оценить в должной мере их значение.

Два эсминца были царской постройки, где-то в полтора раза меньше по водоизмещению, да и 102 мм орудия меньшего калибра. Первый в «девичестве» был назван «Десной», а после революции получил имя одного из основоположников теории социализма — Фридриха Энгельса, чтобы от злости мировая буржуазия взвилась.

А вот с «Артемом» вышла «накладка» — до 1928 года корабль носил имя Григория Зиновьева, руководителя Коминтерна, известного троцкиста. Этого персонажа Серафиму Петровичу раз довелось видеть, тогда еще подумалось, что такая рожа доверия совершенно не внушает. Так и вышло — был объявлен «врагом народа», осужден и расстрелян вместе с другими троцкистами и предателями. От их показаний, данных на суде в присутствии иностранцев, и опубликованных в газетах, волосы невольно вставали дыбом. И становилось страшно от мысли, что такая мразь долгие годы скрывала свое истинное лицо под личиной, и при этом являлась одним из бывших руководителей молодого советского государства.

О прошлых «именах» двух царских эсминцев ему рассказал Клевенский, он даже смог их отличить друг от друга по каким-то совершенно незначительным отличиям, но которые взгляд старого моряка безошибочно определял даже на значительном расстоянии.

Мимо Серафима Петровича в полном порядке по одному проходили красноармейцы и командиры в стальных касках и с оружием в руках — у трапа их встречали матросы в серых робах. Мелькали перед глазами знакомые лица, мимо прошел и тот ефрейтор, которому с молодой литовкой, забыл ее имя, он выписал «брачное свидетельство». Да, все верно, он ведь в комендантской роте служит.

Цепочка военных быстро сокращалась — бойцы исчезали один за другим в железной утробе корабля, на верхней палубе никого не было, кроме членов экипажа, стоявших у длинноствольных морских пушек, застывших рядом с зенитными орудиями и пулеметами.

— Товарищ дивизионный комиссар! Капитан 2-го ранга Сидоров, командир 3-го дивизиона, — у трапа его встретил подтянутый моряк в черной тужурке, на рукаве которой «выстроились» одна над другой четыре золотистые нашивки, с такого же цвета звездой вверху.

— Могу я подняться на мостик?! С него будет лучше видно. Со мной начальник связи и сигнальщик.

— Конечно, товарищ дивизионный комиссар. До выхода в море корабли дивизиона в вашем распоряжении.

Серафим Петрович по железному трапу поднялся наверх, и осмотрелся. Буксир уже начал отводить эсминец от пирса, матросы отдали швартовы. Николаев посмотрел на часы и отдал приказ:

— Василий Иванович, зеленую и красную ракету в небо. Береговые батареи уже замолчали.

Майор и сигнальщик одновременно выстрелили в небо из ракетниц — зеленоватый и красный отсветы легли на лицах людей. И тут же в небо поднялись два луча прожектора от двух батарей, подсветив в легком сумраке летней ночи облака. Где-то с минуту после этого обе батареи открыли беглый огонь, тратя последние оставшиеся снаряды.

И тут город буквально осветился багровыми вспышками, словно яркими гигантскими цветками, до корабля донесся грохот мощных взрывов. Одновременно полыхнуло в районе нефтехранилища — там подожгли остатки не вывезенного танкерами флотского мазута — огонь вначале медленно разгорался, но потом заплясали огромные языки пламени и пополз во все стороны густой черный дым.

Картина апокалипсиса — такой он запомнил в этот момент Либаву, не ощущая, как по щекам текут слезы. Город был предан разрушению, но во имя будущего — его заводы и мастерские, доки и хранилища не должны быть использованы фашистами в идущей сейчас войне. Так же была разрушена позавчера Виндава — порт у самого входа в Ирбены представлял для немцев значимую ценность, но уже не доставшуюся им в руки.

Николаев внимательно посмотрел на медленно идущие силуэты эсминцев контр-адмирала Дрозда, что охраняли транспорты. Еще раз посмотрел на Либаву — на северной и южной окраинах взметнулось пламя и тут же погасло. Серафим Петрович моментально понял, что обе береговых батареи, столь долго сдерживавших врага своими обстрелами, прекратили существование, а орудия подорваны. И сейчас тоже самое происходит по всей линии обороны — пулеметчики и подрывные команды производят разрушения и потом быстро отступят в гавань, где их примут на борт сторожевые корабли «Туча» и «Снег». Проход через город обеспечат бойцы в зеленых фуражках из 4-й комендатуры, которые уйдут последними из Либавы, их уход обеспечат «морские охотники» дивизиона пограничных катеров.

— Все, мы дрались здесь до конца, и сделали все, что могли, — негромко произнес Николаев и еще раз посмотрел на горящий город. Затем обратился к командиру дивизиона, что стоял рядом с ним на мостике выходящего из гавани в открытое море старого эсминца.

— Можно открывать заградительный огонь, нужно не дать немцам безнаказанно ворваться в город. Они, наверное, уже осознали, что проводится эвакуация. Квадраты вам ведь даны?!

— Так точно, по карте, товарищ дивизионный комиссар.

— Так приступайте, пора.

Лицо капитана 2-го ранга Сидорова посуровело, а вот у командира эсминца, старшего лейтенанта Сея появилась хищная улыбка. Николаев прекрасно их понимал — война идет девять дней, а пострелять по врагу из главного калибра у них вряд ли была возможность. Хотя по самолетам, может быть, и довелось пострелять, и, скорее, безуспешно.

Прозвучал ревун, у орудий засуетились комендоры. Из кранцев достали первые выстрелы. Корабль заметно добавил хода, снова подал свой глас ревун, и носовая пушка эсминца выплеснула из себя длинный язык пламени. Корпус корабля заметно вздрогнул — все четыре орудия открыли огонь. И тут же с идущих вдалеке эсминцев также выплеснулось пламя — будто огненные цветки распустились.

«Семерки» контр-адмирала Дрозда тут же начали стрелять, будто там с нетерпением только и поджидали этого момента. Пять эсминцев обрушили на вражеские позиции град снарядов, благо дальность стрельбы морских орудий это позволяла.

Николаев молча смотрел на стрельбу, потом прошептал:

— Прощальный салют живым и погибшим, стоявшим здесь до конца…

Глава 4

1–2 июля 1941 года

Ницгале.

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн.

— Экселенц, первая рота прошла, мост выдержал наши танки — все же их вес намного меньше, чем у Pz-IV. Нужно начинать переправу — к утру увеличим плацдарм, а в следующую ночь можно начать переброску «боевой группы» Кризолли. А послезавтра уже начать наступление на Резекне, а там прорваться к Пскову.

Голос командира 8-й танковой дивизии генерал-майора Эриха Бранденбергера был полон нескрываемого оптимизма. Все же начатая вчера с утра попытка форсировать Двину принесла результат. И хорошо, что ее осуществляли сразу в двух пунктах. В направлении на станцию Ваболе не повезло — батальон пехоты, усиленный саперной ротой не смог не только закрепиться на противоположном берегу, но даже форсировать реку — настолько убийственным оказался вражеский огонь.

В ходе допроса пленного выяснилось, что рубежи севернее Динабурга держит свежая и отлично вооруженная дивизия, прибывшая откуда-то издалека, чуть ли не с Уральских гор, что являются уже Сибирью. Сталкиваться с сибирскими стрелками Манштейну приходилось еще в прошлой войне, и он моментально сделал правильный вывод — лезть на берег, где засели три вооруженных до зубов полка упертых таежных жителей, да еще усиленных двумя артиллерийскими полками, занятие крайне бесперспективное и чреватое большими потерями.

Зато севернее в десяти километрах, десантным ротам из «боевой группы» Кризолли удалось форсировать Двину и закрепиться на противоположном берегу. Русских оказалось там намного меньше — пара тысяч их парашютистов из 9-й бригады. Сопротивлялись они отчаянно, их поддержал бронепоезд — но все было тщетно. Под массированным артиллерийским огнем десантники отступили, станция была разрушена, а на железнодорожных путях застыли грудами обгорелого железа орудийные площадки с разбитым в хлам паровозом. Правда, к полудню русские начали бешеные контратаки — к парашютистам подошло подкрепление в виде еще одной бригады из 5-го десантного корпуса, усиленной шестидюймовыми мортирами. К вечеру был даже момент, когда самому Манштейну показалось, что еще немного и его отчаянно сражавшихся фузилеров просто скинут в реку. Но нет — немцы выстояли, и сами перешли в наступление, расширив плацдарм до трех километров по фронту и полутора в глубину.

Теперь сложилось шаткое равновесие — только что навели мост, и по нему прошли первые два десятка танков чешского производства. К утру на плацдарме будет вся боевая группа из саперного, танкового и двух фузилерных батальонов, усиленных двумя ротами противотанковой артиллерии. Можно не сомневаться, что утром большевики бросят в контратаку танки — ведь это аксиома военного дела — десант нужно сбрасывать в первые часы, не дав ему времени укрепиться на захваченном берегу.

Вот тут-то их будет ждать большая неприятность — 37 мм пушки с легкостью выбьют легкие танки русских без большого для себя ущерба, действенная поддержка собственной артиллерии у противника пока еще не замечалась. Так что не стоит ожидать неожиданностей — вот такой мысленный каламбур получился у Манштейна.

— Корпус Рейнгардта нас поддержит, экселенц?

— Не думаю, Эрих. 6-я панцер-дивизия Франца Ландграфа застряла у Ливаны — переправится на противоположный берег ей не удалось. А главные силы из 1-й танковой и 36-й мотопехотной дивизий сражаются за Якобштадт — против них воюет 24-й корпус, две дивизии которого состоят из латышей. И хорошо воюют, тем напоминают те латышские бригады, что воевали против нас в прошлую войну — упертые и воинственные, я их хорошо запомнил по боям у Бабитского озера.

— Я тоже, брат моей супруги был убит в бою латышами, — генерал Бранденбергер. — С ними нужно и сейчас посчитаться!

— Несомненно, эта земля исторически немецкая, остзейская, как ее называем. Еще недавно здесь жило много наших соотечественников, которых изгнали. Причем вероломно — они им помогли отбиться в девятнадцатом году от большевиков, за эту помощь латышское правительство обещало дать землю, а после победы не исполнило свое обещание.

— Это так и было, экселенц, они пресмыкались раньше перед нашими крестоносцами, что принесли этим диким язычникам нашу веру и культуру. Но так и остались в собственной душе неблагодарными туземцами. А потому эти земли должны войти в состав рейха, а не оставаться «независимой республикой», — последние два слова командир 8-й панцер-дивизии произнес с нескрываемым сарказмом.

— Думаю, наш фюрер об этом помнит, — произнес Манштейн, внимательно наблюдая, как на мост въехал очередной Pz-38(t). Понтоны под ним явственно заходили и начали чуть прогибаться от десятитонной тяжести. Все же этот танк был намного лучше ранней версии — Pz-35(t), полторы сотни тех машин находились в дивизии Ландграфа. Новая, совершенная подвеска, более мощный двигатель, и главное — 25 мм лобовая броня корпуса и башни была усилена плитами точно такой же толщины, не пробиваемой русскими «сорокапятками». Так что в отличие от старой модели этот танк можно было использовать при атаке вражеских позиций. Недаром тот же Лангсграф придает свои танковые батальоны собственным фузилерам, и не рискует формировать прорывные «боевые группы».

— Так, это что там происходит?

Генерал Бранденбергер неожиданно вступил на понтон и быстро пошел по нему вперед. Манштейн в первую секунду ничего не понял, хоть ночь была светлая. Но разглядел только застывший на середине реки танк, суетящихся возле него саперов и какую-то огромную корягу, что прибилась к мосту. И тут грохнули выстрелы — солдаты зачем-то начали стрелять в воду, причем в эту самую корягу.

— Алярм! Диверсанты!

До берега донесся заполошный крик и тут рванул чудовищный по огромной мощи взрыв. Манштейну в первую секунду показалось, что вся вода взметнулась в небо на недосягаемую высоту, а дно реки полностью обнажилось. Тело словно окаменело, а глаза видели, будто в замедленном просмотре кинофильма. Страшная картина — подброшенные в воздух вместе со многими тоннами кипящей воды обломки и скомканные фигурки людей, вставшая дыбом огромная волна. Последним, что увидел немецкий генерал, оказалось большое бревно, летящее прямо на него — он даже не успел закрыть глаза…

Ирбены

Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев.

— Воздух!

Серафим Петрович оглянулся и увидел, как к медленно идущим транспортам быстро приближаются в предрассветном небе семь двухмоторных самолетов весьма характерного вида, которые многие хорошо запомнили по постоянным бомбежкам Либавы.

Корабли открыли зенитный огонь, было хорошо видно как вспухают в небе белые облачка разрывов. Но все было бесполезно — такую картину в небе Либавы он видел не раз. Орудия стреляли, выпустили в небо впустую прорву боеприпасов. Итог — сбитых вражеских самолетов за девять дней ровно четыре штуки, на несколько тысяч истраченных 76 мм снарядов. Лучше бы по немецкой пехоте обстрел вели, так реальной пользы было бы гораздо больше, и результат осязаем.

Николаев надеялся на истребители — юркие бипланы уже взяли конвой под прикрытие. Три «чайки» и два «гладиатора» — последние он узнал сразу — крутились высоко в небе. Такой прием они стали использовать на четвертый день войны, тогда и пошел оживленный счет сбитых вражеских самолетов. И-153 не хватало скорости, но пикируя с высоты, они получили шанс догнать «юнкерсы-88». Вот и сейчас бой пошел по той же схеме, только вражеские самолеты на пологом пикировании устремились в атаку на транспорты. От головного бомбардировщика отделились черные капли бомб, их было хорошо видно, и устремились к кораблю, на белой трубе которого отчетливо выделялся красный крест.

Это была «Виениба» — небольшой пароход, который вывозил жителей Либавы, в основном женщин и детей рабочих и служащих, которые активно поддержали советскую власть в дни осады. Оставаться им было нельзя — гестаповцы и айзсарги именно на семьях выместили всю злобу. Взяли также больше сотни раненных жителей, которым также грозили репрессии со стороны оккупационных властей. Военных на «Виенибе» не было, как и оружия — потому Николаев дал согласие на нанесение знаков Красного Креста там, где это было необходимо по морским правилам.