Синие дали

Всегда красива весенняя вода, с ее блесками, переливами, сверкающей на солнце гладью, великолепны отражающиеся в ней голубое небо, белоснежные кипы облаков. Зачаровывает свежесть утренних зорь. Несравнима эта охота с другими и тем, что во время ее больше, чем в каком-либо другом случае, имеется возможность спокойно наблюдать за тем, что творится вокруг. А творится иногда такое, что, посмотрев и послушав раз, уже не забудешь никогда в жизни. Но в том-то и секрет, что наблюдать все это можно лишь из надежно и хорошо оборудованного шалаша. Вот почему к охоте с подсадной, если вы действительно желаете поохотиться в свое удовольствие, нужно всегда готовиться заранее.

Островок, на котором я решил обосноваться, был невелик, порос тальником и бурьяном, а в той части, что была ближе к лесу, — густым темно-зеленым можжевельником. Этот-то можжевельник мне особенно приглянулся, и в нем я начал строить шалаш. В ход, как всегда, пошли еловые лапы, но на сей раз я подумал и о подстилке. И притащил с поля две солидные охапки старого сена. Шалаш у меня получился вроде плетеной корзины с крышкой. Больше всего я заботился о том, чтобы он был непрозрачным. У селезней отличное зрение. Они замечают малейшее движение внутри шалаша и моментально стрелой взмывают с воды. Поэтому заднюю стенку шалаша я сплел с особой тщательностью. Ну а на случай, если чуткая птица все-таки взлетит, я сверху прикрыл шалаш накидной крышей. Встанешь, и можно стрельнуть. Я бы и еще что-нибудь придумал для того, чтобы надежнее обеспечить утреннюю охоту, но неожиданно из леса послышался голос Петра.

— На тягу давай, на тягу!

— Куда пойдем?

— Выходи на мост! — донеслось из-за мыса.

Я бросил на шалаш последние ветки и пошел по разливу вниз.

Солнце повисло над лесом уже совсем низко, но мы успели встать на знакомой мне просеке. Погода весь день стояла теплая, и вечер тоже наступил совсем не похожий на тот, что был накануне. Ясный, чуть влажный, настоянный ароматами вытаявшей из-под снега земли, свежести ручьев и залежавшегося в оврагах снега, воздух был необычайно ласков и спокоен. Звуки легко плыли в нем, как льдины по воде. Я отчетливо слышал и те, что рождались рядом со мной на берегу, и те, что долетали сюда бог знает откуда. Долгое время меня занимали два бекаса. Вчера их совершенно не было слышно, а сегодня они необычайно проворно взметались ввысь и там, стрелой сложив крылья, отчего делались похожими на маленькие реактивные самолеты, почти отвесно пикировали на землю. Над рекой в это время слышалось что-то очень похожее на блеянье барана. Звук этот бекас издает не голосом: есть у него в изгибах крыла особые перья, которые, разрезая воздух на большой скорости, звучат таким образом.

Проблеет бекас, промелькнет над землей и снова быстро-быстро начнет набирать высоту. Глаз едва успевает за ним следить, и забирается он так высоко, что превращается в едва видимую точку. А когда бекас пикирует, заметить его совсем невозможно. И скорость в этот момент он набирает очень большую, да и сумерки уже основательно мешают следить за ним. Одним словом, бекаса десять раз услышишь, а увидишь один раз на короткий момент, да и то совершенно неожиданно.

Когда солнце село за лес, я наконец услышал вальдшнепиное хорканье. Оно донеслось до меня справа, из-за больших деревьев. Услышал я его очень отчетливо, но, как ни старался, увидеть птицу не смог. Очевидно, вальдшнеп пролетел над самыми верхушками деревьев. Почему-то мне подумалось, что там, над большими елками, как раз и проходит путь вальдшнепиной тяги. Я сошел со своего места и двинулся немного вверх по реке. Это новое место оказалось много лучше. Здесь со всех сторон меня теперь окружал осинник-карандашник и четче обозначалась кромка большого леса. Я стоял и внимательно следил за этой кромкой, когда до слуха моего неожиданно донесся слабый всплеск. Подумалось, рыба. Я взглянул на реку и увидел расходящиеся круги. Они все разрастались, разрастались, и вдруг чуть ниже по течению и впереди их над водой появилась продолговатая усатая морда с блестящей рыбиной в зубах. Выдра!

Усатый зверь повертел головой, осмотрелся и быстро поплыл к противоположному берегу. Рыбу выдра держала со стороны брюха. Выдра — зверь очень осторожный. Наблюдать ее удается крайне редко. За двадцать пять лет охоты я только дважды встречал этих зверей. Раз это было как-то зимой, на старице реки Ветлуги, и второй раз на Великом озере в Мещере. Но оба раза тогда это было мельком. А теперь мне явно представлялся случай рассмотреть зверя повнимательней.

Выдра быстро подплыла к берегу и ловко вскарабкалась на большой серый валун, возвышавшийся над водой. Она была от меня шагах в тридцати, и я, несмотря на сумерки, мог рассмотреть ее. Судя по седине, широкой полосой проходившей вдоль спины зверя, передо мной был крупный самец. Выглядел он очень упитанным, весь лоснился, словно намазанный маслом.

Прижав рыбу лапами к валуну, выдра вытянула шею и потянула носом воздух. Но, очевидно, не почуяв никакой опасности, принялась за рыбу. Ела она быстро, выхватывала зубами у рыбы из спины большие куски и тут же глотала их. Через минуту от всей добычи осталась одна голова, которую зверь так же ловко разжевал и проглотил. Закончив трапезу, выдра поудобней уселась на камень и повернулась ко мне боком. Я увидел ее хвост и поразился его размерам: таким большим и толстым показался он мне. Вдруг выдра приподнялась и неожиданно повернула голову. Ее явно что-то встревожило. Мне захотелось узнать, что именно. Но я побоялся ее спугнуть, боялся пошевелиться и только скосил глаза. Над водой легкой тенью мелькнула парочка чирков и села у противоположного берега. Выдра на валуне мгновенно окаменела, в глазах у нее блеснули недобрые огоньки, она распласталась на камне и бесшумно, без единого всплеска сползла в воду. Я слышал от охотников, что этот прекрасный рыболов не против при случае полакомиться и утятиной. Но наблюдать за такой охотой мне не приходилось. А охота между тем уже началась. Об этом уже красноречиво говорили пузырьки воздуха, то и дело появлявшиеся на поверхности воды в направлении от валуна к сидящим чиркам. Вода в реке была мутная, как кофе с молоком, и как ухитрялся что-то различать в ней усатый зверь, мне было непонятно. Но курс он держал исключительно точно. И наверняка поужинал бы утятиной. Но в тот момент, когда до желанной добычи осталось не более двух метров, грохнул выстрел. Это над Петром протянул вальдшнеп. Чирки мгновенно поднялись в воздух, и выдра осталась ни с чем. Я думал, что она вынырнет, попробует искать добычу, но она так больше и не появилась на поверхности. Я подошел к самой воде, долго смотрел на ее гладкую поверхность, надеясь обнаружить хоть какие-то признаки выдры, но все было бесполезно. Зверь бесследно исчез, в прямом смысле канув в воду. Впрочем, очень скоро за спиной у меня снова раздалось знакомое хорканье, я моментально забыл о выдре, повернулся и тотчас увидел вальдшнепа. Он летел очень спокойно, опустив книзу свой длинный нос и лишь изредка взмахивая крыльями. Я принял его, как говорят охотники, на штык, выстрелил, понял, что попал, и, не ожидая, когда кулик упадет на землю, побежал ему навстречу. Я уже подвязывал свой трофей к патронташу, когда со стороны Петра прозвучал второй выстрел. Да, сегодня не в пример прошлому вечеру тяга была активной, мы вернулись с богатой добычей.

ГЛАВА 5

Мне предложили на выбор двух подсадных уток. Одну большую, очень спокойную, другую маленькую и злую. Едва я сунул к ней руку в корзину, она зашипела как змея и ущипнула меня в запястье. Но я все-таки выбрал ее. Она явно была живей, темпераментней.

На острове я первым делом нашел хороший кол, заточил его с одного конца, привязал к нему ногавку и полез за уткой. Подсадная забилась, подняла в корзине неимоверную возню, но я все-таки схватил ее за грудку, под крылья, и вытащил наружу. У меня на руках она моментально притихла и даже сунула голову мне под мышку.

— Ути-ути, ладушка! — Погладил я ее по спинке, пытаясь хоть как-нибудь добиться ее расположения. Но дикарка еще плотнее прижалась ко мне и еще глубже засунула свою голову мне под руку. Тогда я положил ее на колено, накинул ей на лапку ременную петельку и побрел в воду. Высадить я ее решил с таким расчетом, чтобы мой шалаш оказался между ней и восходящим солнцем. Есть в этом маленькая хитрость. Рассчитана она на то, что селезню, если он подсядет к утке, будет не так уж удобно приглядываться к шалашу. В какой-то степени солнышко помешает ему, а стало быть, и мне будет сподручней действовать.

Кол я воткнул в дно речки метрах в десяти от шалаша и высадил свою утку на воду. Она тотчас же ударила крыльями по воде и огласила спящий лес сердитым надсадистым криком.

«Однако горластая!» — не без удовольствия подумал я, вернулся на островок и не спеша залез в свой шалаш.

«Кря-кря-кря!» — не переставая, орала утка до тех пор, пока я устраивался в шалаше.

«Кря-кря-кря!» — неслось над сонным лесом, гулко раскатываясь над водой.

Но как только затих я, так успокоилась и моя подсадная. Следить за ней мешали сумерки. Сквозь частые ветки шалаша я видел только ее темный силуэт. Но по опыту других охот я знал, что она сейчас сжалась в комок и чутко прислушивается к моим движениям. Мне это не понравилось. По всем статьям ей полагалось заниматься своим туалетом, оправить клювом случайно помятые перышки, разгладить их, уложить, а закончив эти дела, приниматься за основную работу — звать селезней. Но подсадная не подавала ни малейших признаков жизни, и я невольно полез в карман, достал манок и положил его рядом с собой. Кто знает, могло и так случиться, что весь успех охоты будет зависеть только от него.

Заря между тем уже настолько разгорелась, что отчетливо стали видны и прибрежные кусты, и старая, наполовину затопленная лодка, и крутые обрывы подмытого водой берега. Был виден и бесконечно удалявшийся в сторону Чертова угла черный лес и сизая равнина поля, на котором мы охотились накануне. Я долго и пристально вглядывался в светлеющие дали, прислушивался к басовитому рокоту водопада, стекающего в речку с высокого правого берега, и незаметно для себя… задремал. Снизу меня грело мягкое преловатое сено, сверху надежно прикрывал овчинный полушубок, который я взял у жены Федора, дала себя знать уже вторая неспанная ночь и полное вынужденное бездействие. Веки мои отяжелели, я закрыл их, как мне показалось, только на минутку и провалился в черную бездну. Внешний мир перестал для меня существовать, я ничего не видел, не чувствовал, мысли мои оборвались, будто кто-то выключил сознание. И вдруг до меня донесся неистовый крик моей подсадной.

«Кря-кря-кря!» — кричала она, посылая в воздух призыв за призывом.

Я вздрогнул, открыл глаза и тотчас снова прищурил их от яркого света. Над лесом уже взошло солнце, и вода вокруг острова сверкала и лучилась десятками огненных бликов. Конечно, это величайший позор для охотника вот так разнежиться и потерять над собой контроль. Но что поделаешь, коли случился такой грех. Одно отрадно: единственным живым свидетелем моего слабоволья была только моя подсадная. А ей, судя по всему, было сейчас совершенно не до меня.

«Кря-кря-кря! — неистовствовала она. — Кря-кря-кря!»

Я до предела напряг слух и услыхал доносившееся у меня из-за спины мягкое шварканье. То ли селезень был уже на подлете, то ли он мотался над моей подсадной кругами, но между ними уже установилась связь, и от меня теперь требовалось только одно — не упустить момента, когда селезень подсядет на воду.

Первым делом я отыскал свою подсадную. Она рвалась вправо, насколько ей позволял шнурок, к середине реки, и, вытянув шейку, посылала вверх призыв за призывом.

«Шварк-шварк-шварк!» — послышалось оттуда в ответ. Утка моя повернулась ко мне спиной. Она звала его, а он усиленно приглашал ее к себе. И хотя утка давала осадку за осадкой, он не спешил садиться и все кружил и кружил. Очевидно, его пугал мой шалаш, хотя я и старался строить его так, чтобы он ничем не выделялся среди разросшегося на островке можжевельника.

Время шло, а селезень все кружил, то приближаясь, то удаляясь. В конце концов он не выдержал и сел. Но далеко, достать его можно было разве только картечью. Подсадная моя совсем зашлась от страсти и даже попыталась взлететь. Но у нее, конечно, это не получилось, и она шлепнулась обратно на воду. Однако на селезня такая ее ретивость подействовала самым благоприятным для меня образом. Терпение его лопнуло, он медленно двинулся вплавь навстречу утке. Я приготовился встретить его возле торчавшей из воды коряги. Но что-то подсказывало мне, что взять его так легко все-таки не удастся: уж слишком осторожно он себя вел, то и дело озирался, к чему-то прислушивался, повернул почему-то вдруг к берегу, потом опять отплыл на стремнину. По всему чувствовалось — это был опытный кавалер. Метрах в пятидесяти от утки он вдруг взлетел и вновь вернулся туда, откуда начал свой путь. Там он несколько раз сердито шваркнул, опять поднялся на крыло, сделал круг и неожиданно опустился совсем рядом с шалашом. Теперь я, конечно, мог бы достать его без труда. Я отчетливо видел его зеленоватую голову, голубой перелив на крыльях и завитки на хвосте. Но чтобы стрелять в него, мне надо было развернуть ружье вправо, примерно на четверть круга. Шалаш у меня был достаточно просторный, но я все же побоялся, что селезень как-нибудь заметит мою возню, и остался неподвижно лежать на месте. У меня уже созрел план действий, и надо было только ждать.

Селезень то и дело вытягивал шею, вертел головой, смотрел на шалаш то правым, то левым глазом, но не заметил ничего подозрительного и, очевидно, решился на то, что требовала от него вся его природа, вся его мужская суть, все уговоры и ласковые призывы подсадной. Он поднялся в воздух и опустился к утке. На это у него ушло всего несколько секунд. Но я тоже не дремал и не только успел за этот короткий момент подтянуть к себе ружье, но и приподняться на одно колено. В следующий миг я сбросил головой с шалаша накидную крышу и встал в полный рост. С перепугу селезень мгновенно, как ракета, свечой взмыл вверх, но мне только этого и надо было. Я спокойно накрыл его стволами и нажал курок. Выстрел гулко раскатился над рекой, долетел до синего бора, и, прежде чем эхом вернулся ко мне обратно, селезень уже упал в воду. Течение подхватило его и понесло в тихую заводь. А я не торопясь перезарядил ружье и, поправив крышу, снова опустился в шалаш. Утро только начиналось.

После выстрела моя подсадная долго молчала и даже, как мне показалось, обиделась на меня. Я не берусь это утверждать, но, во всяком случае, на шалаш она поглядывала явно недружелюбно и настойчивей и чаще, чем до этого, пыталась взлететь. И все-таки дело свое она сделала еще раз.

Я спокойно сидел в шалаше и от нечего делать следил за куликами, которые небольшой стайкой собрались на мысу островка и усердно ковырялись в размытой дерновине. Время от времени они прекращали эту работу, затевали оживленную беседу, но, вдоволь почувикав и наговорив друг другу «кви-кви», снова опускали носы в воду. На мою подсадную они не обращали никакого внимания, а она по-прежнему упрямо силилась вырвать из низкого дна кол и уплыть подальше от шалаша. Но вдруг она перестала рваться, затихла, подняла клюв вверх и прямо с места в карьер дала такую звонкую осадку, что я невольно улыбнулся. Нет, она оказалась очень деловой, эта моя помощница, и зорко следила за тем, что творилось в небе.

В следующий момент над моей головой что-то прошумело и на воду метрах в десяти от подсадной с коротким всплеском опустилась пара кряковых — утка и селезень. Какие же они были разные — маленькая уточка с головкой еще более изящной, чем у моей подсадной, и селезень, такой важный, словно надутый, одетый в роскошный праздничный наряд.

Моя подсадная сразу же устремилась к ним навстречу и, наверное, подплыла бы, если бы не шнурок, крепко удерживавший ее за лапку. Селезню, очевидно, это пришлось по душе, потому что я ясно видел, как он приосанился и еще сильнее выпятил вперед грудь. Но прилетевшая с ним уточка явно не разделяла восторга своего кавалера. Она тихонько что-то прокрякала и загородила селезню путь. Увидев это, моя подсадная разразилась сердитой бранью и снова, уже в который раз, попыталась взлететь. В ответ на это селезень что-то важно прошваркал и вдруг ударил свою подругу клювом по головке. Дикая уточка пригнулась, но осталась на своем месте. Тогда селезень просто-напросто оттолкнул ее. Он был большой, сильный. Дикарка так и отлетела в сторону. Селезень, освободив себе путь, быстро поплыл навстречу моей подсадной.

Я воспользовался тем, что он отплыл от своей подруги, и быстро, приложив ружье к плечу, поймал его на мушку. Но дикая уточка догнала своего кавалера и даже что-то прокрякала ему. Моя подсадная в этот момент что-то опять неистово закричала, а селезень ответил ей и поплыл еще быстрее. Ситуация становилась забавной. Селезень был в пятнадцати — двадцати шагах от меня, а я не мог в него стрелять, боясь задеть уток. Навряд ли помог бы мне и тот прием, который я применил к первому селезню. Ведь вместе с зарвавшимся ловеласом в воздух поднялась бы и его подруга. И тогда уже точно он улетел бы от меня нетронутым, прикрывшись ею, как надежной защитой. Выход у меня был один: опять ждать какого-нибудь удачного момента. И я, ни на секунду не спуская с селезня ружья, стал ждать.

Селезень тем временем подплыл к моей утке и потянулся к ней клювом.

Я не знаю, что это значит в утиных отношениях — просто ли дружеское приветствие или ласка. Но мне не раз приходилось видеть, как селезни пощипывают уток за перышки на голове. Моя подсадная с готовностью согласилась принять этот ритуал. Она подалась к нему навстречу, насколько позволял шнурок, и, вытянув шею, распласталась на воде. А селезень клюнул ее в загривок и вдруг шарахнулся в сторону, будто его ударило током. Причем сделал он это так неуклюже, что окунул в воду свою подругу. Я также от неожиданности опешил, но потом понял, в чем дело. Ведь перед тем, как высадить утку на воду, я погладил ее по голове. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы в один миг отрезвить пылкого кавалера с завитками на хвосте. Инстинкт самосохранения сработал безотказно. Чужой, незнакомый запах напугал селезня. Но поскольку ничего страшного за этим запахом не последовало, селезень так же быстро пришел в себя и посмотрел на мою подсадную с явным любопытством. Он и теперь не заметил ничего подозрительного: подсадная была утка как утка. Она смотрела на селезня с явным укором и не переставая повторяла ему какие-то слова. Минуту-другую селезень поколебался, но в конце концов не устоял против соблазна и, самодовольно выгнув шею, вновь поплыл к своей новой знакомой. Его подруга и на этот раз пыталась было отозвать его с неверного пути. Но что-то ее остановило, и она не поплыла следом за ним. Она осталась на своем месте и только жалобно покрякала ему вслед. Но где уж было прислушиваться к ее просьбам похотливому самовлюбленному селезню. В ответ он лишь проворней заработал лапами и поплыл еще быстрее, оставив далеко позади свою подругу. Когда расстояние между ним и обеими утками примерно уравнялось, я накрыл его снопом дроби. Селезень перевернулся на спину и затих. Над его белым брюшком, словно два ярких цветка, распустились оранжевые перепончатые лапы. Охота на этом закончилась. Норма отстрела селезней была выполнена. Но маленькой трогательной сцене, разыгранной передо мной тремя живыми существами, еще не суждено было закончиться.

Едва прогремел выстрел, моя подсадная посмотрела на шалаш, потом на убитого кавалера, потом опять на шалаш, потом опять на него и, как ни в чем не бывало, поплыла в сторону. Совсем по-другому вела себя подлетевшая дикая уточка. Она взметнулась ввысь, сделала над рекой круг, но не увидела за собой селезня и снова опустилась на воду несколько в стороне от шалаша. Правда, теперь я уж, пожалуй, не смог бы достать ее выстрелом. Но суть не в этом. Я и не собирался в нее стрелять. А в том, что она-то не испугалась страшной зеленой копны, из которой прогремел гром, и не захотела улететь без своего суженого. Она сидела у противоположного берега больше часа и все звала и звала его. И только когда я вылез из шалаша, она взвилась и улетела в сторону Чертова угла, туда, где половодье затопило большие болота.

ГЛАВА 6

Дома меня встретил Федор. Он сидел за столом в легких полотняных штанах, в белой распахнутой до пояса рубахе и пил чай. Рядом с ним на подносе попыхивал самовар, в большом глубоком блюде янтарным теплом желтел мед. О том, что Федор дома, я догадался, когда еще проходил заулком. На жердях плетня сушились его болотные сапоги, ватные брюки и телогрейка.

— С легким паром, — поприветствовал я лесника.

Он поставил на стол блюдце, вытер подолом рубахи вспотевшее лицо и залучился всеми морщинками своего загорелого лица.

— Купаться нам не впервой, а дело сделано!

— Выследил?

— Ишо как! Да ишо какого! С рваным ухом, страшного как черт! — И Федор, даже не дав мне раздеться, не дав снять ружье, начал рассказывать:

— Понимаешь, только рассвело, ну так, что стало кусты видно, слышу, в болоте кто-то плещется. Я поначалу думал, утки. Потом, соображаю, нет… Пригляделся получше, а он, вражина, идет от острова прямо на меня. Рыло поднял, воздух нюхает и идет. Да быстро идет, легко, будто под ним не топь, а дорога наезженная. Я, понимаешь, застыл. Боюсь шевельнуться. Думаю — спугну. Аж дышать перестал. А он прет. В одном месте, возле вывороченной сосны, свернул вправо, вроде как обогнул что-то, потоптался, опять похватал носом воздух и дальше. Шагов на пятьдесят подошел. Вот тут я его и разглядел. Башка здоровая, клыки вершка на два над верхней губой торчат, а ухо правое — рваное. Кто уж ему его разорвал, не знаю. Тут он меня тоже учуял. Да как поддал ходу — только брызги полетели. Выскочил в лес и был таков. Ну а я, конечно, сразу в болото, вешки ставить. Прометил до самого острова. Искупался, конечно. Да без этого как уж? Ночью пойдем, бельишко с собой на подмену захватить надо будет…

— Что же там за путь оказался? — не дав договорить Федору, перебил я его.

— Вот именно, что путь, — добродушно засмеялся лесник. — Санник.

— Как санник?

— Натурально.

— Да ведь он же растаял?

— Я тоже так полагал. А выходит, нет. Под водой-то ему что делается? Солнцем его не греет, ветром не обдувает. Как полозьями снег набило, так он и лежит, можно сказать, целехоньким. И зверь, стало быть, догадался об этом поперед нас. — И снова Федор засмеялся тепло и беззвучно: — Вот ведь вражина.

— И что, его видно, этот санник?

— Видно. Хорошо видно. Мы, конечно, по нему только до покоса дойдем. А дальше там дело хитрое получается. Но я уже все придумал. Одним словом, проберемся.

Весь день мы потом обсуждали, как полезем через болото. И за завтраком, пока пили чай, говорили о том, что и как будем делать на разных участках дороги, и, отоспавшись, тоже строили всякие планы. И были эти разговоры и сборы одинаково для меня и волнительны, и увлекательны, и приятны.

На ток вышли из дому часов в семь, захватив с собой помимо обычного снаряжения, еще две пары широких охотничьих лыж…

Миновав огороды и поле, мы очутились на краю небезызвестного нам болота. Долго лазали среди чахлых болотных елок, поворачивали то вправо, то влево, пока наконец не вышли на узкую, едва приметную в зарослях просеку.

— Вот тут зимой и ездят, — сказал Федор. — И нам сюда.

Мы прошли просекой примерно километра полтора и остановились на опушке, сплошь залитой водой.

— А теперь по-волчьи за мной, след в след — прямехонько вон к той кудрявой сосне, — указал Федор на пышную зеленую крону, шатром возвышавшуюся в километре от нас среди полусгнивших берез и осин. — У той сосны я его и заметил. А он у вешки меня почуял. От вешки и санник под водой виден.

— А почему именно от вешки? — не понял я.

— Поглубже там. Вода похолоднее. Потому, думаю, старый путь там и сохранился, — высказал свою догадку Федор.

Мы добрались до вешки, и я действительно увидел под водой уже порядком подтаявший санный след. Я ступил на него и удивился тому, что он легко меня выдержал, не проваливался, был крепок, хотя и скользковат. Но мы двигались не торопясь, опирались на палки и добром вспоминали кабана с рваным ухом, показавшего нам такой хороший и верный путь.

Возле кудрявой сосны Федор остановился, снял шапку и вытер рукавом вспотевший лоб.

— А теперича будем держаться вон на ту прогалину, — предупредил он меня. — Только прежде должен тебе еще кое-что рассказать. Первые метров сто мы еще пойдем по залитому лугу, и земля под нами, стало быть, будет твердая. А дальше начнется трясина. Так вот, эта трясина даже зимой не замерзает. От чего это получается, не знаю. Только в самые лютые морозы над ней стоит пар, как из бани, и деревья все от этого таким покрываются инеем, что через них в тыщу глаз гляди, ничего не увидишь. Но ты этой трясины не бойся. Мы по ней на лыжах проскочим, как по насту.

Сказал и сбросил свои лыжи в воду. Я последовал его примеру. Я во всем доверял Федору. Но когда трясина заходила у нас под ногами, мне стало не по себе. И я совершенно не заметил, какой в том месте вокруг нас был лес, как догорел закат, какие краски стелились по небу, да и был ли вообще закат, солнце ведь могло сесть в тучу. Я просто не видел ничего этого. Я все время смотрел только под ноги и следил за тем, как то здесь, то там вместе с нами начинали вдруг погружаться в воду и стоявшие рядом кусты, и черные обломки торчавших на поверхности гнилушек.

Не заметил я, и сколько времени пробирались мы по трясине через кусты и валежины. Может, час, может, больше. Но когда Федор в конце концов снял свои лыжи и под ногами у него захрустели сучки, было уже темно. И вот тогда мне стало ясно, почему наш путь от сосны до острова лежал именно на прогалину. В черной стене окружавшего нас леса она отчетливо была видна, как прорезь в планке прицела.

Словно желая подтвердить эту мою мысль, Федор в последний раз взглянул на прогалину, потом на небо и сказал:

— Как раз успели. В темноте-то, не ровен час, и сбиться можно было.

Я с удовольствием прошелся по сухому берегу. Даже не верилось, что болото уже позади, а мы сухие и невредимые, со всем нашим снаряжением уже пробрались в Чертов угол.

ГЛАВА 7

Федор наломал сухих ветвей и разжег костер. Я натаскал лапника, уложил его вокруг пляшущих языков пламени и уселся возле огня. Спешить нам больше было некуда. В нашем распоряжении имелось часа два свободного времени, можно было отдохнуть, поужинать, поговорить о том о сем. Федор повесил над костром котелок, достал колбасу и нарезал ее равными долями. Потом мы нанизывали эти доли на прутья, обжаривали их над костром, собирали на хлеб вытапливаемое из колбасы сало и с удовольствием закусывали.

— А ты, однако, по болоту ходишь не хуже лося, — вспомнив, с какой уверенностью лесник пробивал дорогу через топь, заметил я.

— В лесу живем. Немудрено, — как должное принял мою похвалу Федор. — А в общем-то, дело даже не в этом. Так получилось, что я всю войну пропартизанил в Белоруссии. В болотах жил, в болотах воевал, по болотам во всех направлениях двигался. Там, стало быть, и научился этому.

— Вот оно что… А почему же тогда раньше мы с тобой пробраться сюда не могли?

— А потому, — малость подумав, объяснил Федор, — что не знал я раньше, как к этому болоту подступиться. Разлив-то эвон какой. На километры вода стоит. Тут можно было сто раз пытаться и сто раз рубахи сушить. А толку так бы мы с тобой и не добились, если бы не подглядели за зверем.

Сказав это, Федор полез в вещмешок за заваркой. Вода в котелке давно уже вскипела и, время от времени пофыркивая, выплескивалась на костер. Вскоре чай был уже готов.

— Эхма, кружку-то забыли! — спохватился я.

— А зачем она? — не понял Федор.

— Как же пить такой горячий?

Федор ничего не ответил, достал из костра пылающую ветку и отошел с ней к кустам. Мне хорошо было видно, как он срезал там сухой длинный стебель дудника и вернулся с ним к костру.

— Будем пить через дудку, — объяснил он и протянул мне тоненькую трубочку.

Потрескивал костер, шумела где-то, порвав ледяной затор, вода, нарастая, катился откуда-то издалека гул самолета. На тяге меня этот гул обычно раздражает, а сейчас он почему-то даже казался мне приятным. Я с наслаждением потягивал из котелка чай, когда Федор неожиданно, совсем по-собачьи, наклонив голову, настроил ухо в темноту, в сторону бора, и даже рот полуоткрыл, чтобы лучше было слушать. Я тоже прислушался. Из темноты донесся знакомый шум больших и сильных крыльев.

— Сел один! — кивнул Федор. — Начинают слетываться!

Мы еще долго вслушивались в лесные звуки, надеясь, что в таинственной темноте снова раздастся посвист крыльев. Воображение рисовало картину, как из чащи, раздвигая мощной грудью слабые ветки, вылетит бородатый северный павлин и усядется на развесистом сосновом суку, по-хозяйски пройдет по нему туда и обратно и замрет в ожидании зари, прижавшись к стволу. Но все было тихо, только сонно перекликались лягушки да все так же напористо шумел поток.

Я не знаю, о чем думал в этот момент Федор. Но я, услыхав глухаря, опять вспомнил о лукавом тувинском боге. Да и как его было не вспомнить. Уж что-что, а успех в охоте по глухарю настолько зависит от того, повезет или нет, что волнение невольно охватывает тебя еще задолго до выхода на ток.

Мне очень хотелось добыть глухаря. Поэтому я не только вспомнил о Пусе, но и достал его из патронташа и посадил на моховую кочку, чтобы таежный идол подышал лесным запахом, посмотрел на звезды и послушал, что делается вокруг. Потом я не поленился — отрезал от колбасы кружочек, обжарил его и мазнул им Пусу по губам. Тувинцы не рассказывали мне, какая именно связь существует между жареным салом, струганой деревяшкой и слетающимися на токовище птицами. Но я и не особенно допытывался до этого. Мне было интересно соблюсти древний ритуал.

Время между тем уже перевалило за полночь. Но было еще по-прежнему темно. Ущербленная луна, обойдя небо, склонилась над лесом в другой его стороне и, прячась за пушистыми сосновыми ветками, почти не давала света. Из болота потянуло туманом. В просветы между деревьями было видно, как из бездонной черноты неба вниз то тут, то там бесшумно падали звезды. Не долетев до земли, они бесследно пропадали в ночи, протянув за собой длинный блестящий хвост. Звезда гасла, а хвост еще белел коротенький момент и потом тоже гас, словно тонул.

Федор пошевелил палкой головешки в костре, подсунул на огонь недогоревшие ветки, зачерпнул в чайник воды и снова повесил его над костром.

Ночь дышала дремотой и покоем. Ветер затих совершенно. Деревья стояли не шелохнувшись, и даже языки пламени, всегда живые и трепетные, казались усталыми и медлительными. Они словно нехотя расползались по веткам и гасли, едва слизнув с них сухие хвоинки и бурые завитки надтреснутой коры. Тускнел жар, покрываясь седым пеплом, подергиваясь, словно в агонии, то синими, то пунцовыми тенями.

Мне почему-то вспомнилось, как много лет тому назад мы с Федором вот так же, подбираясь к глухариному току, заночевали в лесу. Весна тогда была холодной, и кругом в лесу лежал снег. И устраиваться нам тогда пришлось на снегу. Мы сложили нодью и уснули, примостившись по обе стороны от огня. Под утро у меня невыносимо озябла спина, и я проснулся. Быстро поднявшись, я стукнул по нодье сапогом. Она высыпала в небо сноп искр и занялась веселым огоньком. И в этот момент я увидел Федора. Он лежал на спине. Его мохнатая меховая шапка, усы, брови были густо покрыты инеем. Мне показалось, что он не дышит. Я вскрикнул, Федор приоткрыл глаз, покосился на меня, посмотрел на небо, снова закрыл его и недовольно проворчал:

— Чего кричишь? Рано еще.

Я облегченно вздохнул и уселся возле нодьи. Волнение, охватившее меня минуту назад, было настолько сильным, что я уже не смог сомкнуть глаз до рассвета. А Федор спал безмятежно и сладко, будто лежал не в снегу, не на жестком колючем лапнике, а у себя дома, на теплой и мягкой постели.

Чайник вскипел второй раз. Из носика его выплеснулась сердитая струйка. Костер зашипел. Внутри чайника что-то ласково и приятно заклокотало.

— Нам пора, — сказал Федор и встал.

— А для чего чай кипятил? — спросил я.

— С охоты придем, испить захочется. Не хлебать же болотину.

Федор накрыл чайник крышкой, отнес его в муравейник и засыпал хвоей.

— Придем — еще теплый будет, — сказал он.

Я снял с моховой кочки Пусу и спрятал его опять в патронташ.