Синие дали

Синие дали

ПУСА — БОГ ДЕРЕВЯННЫЙ

(Весенняя повесть)

ГЛАВА 1

Пришло письмо из Троиц, коротенькое. Но для меня долгожданное. Старый мой приятель лесник Федор Толупанов писал: «Приезжай. Вода нынче невысока. Да, кажись, выше и не поднимется. Снега большого не было. И есть у меня плант. Если он у нас получится, то и будешь ты доволен. Поохотимся на славу…» Я прочитал письмо, перечитал, перечитал еще раз и унесся мыслью в далекий, но бесконечно дорогой для меня край, куда ежегодно выезжал из Москвы в конце апреля и где охотился вдвоем с Федором. А охотиться там есть на что. Дичью край богат. Есть там и тетерева, и рябчики, и вальдшнепы, и утки. Видели там и гусей, и крикливых журавлей, и голенастых кроншнепов, и маленьких, быстрых, как молнии, бекасов. Да и как им там не быть? Благодатнейшая вокруг природа: средняя лесистая полоса — перелески, поля, болота. На загривках холмов — сосновые боры, в низинках — потные луговины. По ним кольцами, утопая в мякоти ивовых зарослей, вьется речушка, за холмами черный еловый лес со знаменитым троицким болотом, а над всем этим — на самом высоком месте в Троицах — церковь. Высокая, кирпичная, с резными куполами с теремком-звонницей, с острым хребтом крыши. Сама по себе она, может быть, ничего особенного и не представляет; мало ли церквей на Руси, уцелевших от бурь и ненастий? Да не каждая из них вознеслась так величаво. Стоит, не поддается ни ветрам, ни ливням. Смотришь на нее и думаешь: добротно строили когда-то русские мастеровые люди, не на день, не на два. Но, конечно, не церковь красит Троицы. Неповторим этот уголок красотою обжитой земли, тихой задумчивостью вечерних зорь, соловьиными перекличками, буйным снегопадом черемухи, красными глиняными оползнями, шелковой зеленью молодых берез, озорными табунками прижавшихся к кромке темного ельника, и еще чем-то таким, что сразу и не определишь. Что же касается самой деревни, то она невелика. Дворов пятьдесят. За дворами огороды, бани, сеновалы. Все как и в других местах, а вот раскинулась деревня необычно, похоже, что двигалась она когда-то всеми своими избами, сараями, колодцами по дороге, забралась на бугор, притомилась, остановилась, да так и осталась: голова на бугре, а хвост в низине.

Мне не довелось бывать в Троицах ни зимой, ни осенью, ни летом. Но что касается весны и особенно той поры, когда на полях из-под снега только-только вытает насквозь пропитанная талыми водами земля, когда зазвенят по оврагам многоголосые ручьи, и позднее, когда лес уже подернется дымкой зелени, а утка, пресытившись ухаживанием разукрашенных в свадебном оперении селезней, спрячется от них в глухих лесных мочажинах, эту пору я знаю очень хорошо…

Быстро промелькнули передо мной теперь все эти картины. И сделалось мне от них так хорошо, будто вдоволь я надышался терпким смолистым воздухом. Но вспомнилось мне написанное Федором слово «плант», и подернулся в моих глазах как дымкой весь троицкий пейзаж, а сам я очутился на той заветной тропе, что протянулась от деревни к глухому, черному лесу. И как только сделал я в своем воображении по этой тропе первый шаг, так сразу пуще забилось мое охотничье сердце. И было от чего. Вела эта тропа к большому болоту, в центре которого лежал остров, весь заросший сосной и могучими дубами и прозванный Чертовым углом. А в центре острова был глухариный ток.

Кто первым нашел его в этом Чертовом углу, в Троицах, толком не знают до сих пор. Говорят, что это сделал еще перед первой мировой войной охочий до веснянки молодой учитель, заведовавший в ту пору приходской школой в деревне. Говорят, что уже позднее какой-то приезжий бедолага охотник, заблудившись в болоте, махнул вдруг не в сторону деревни, а совсем наоборот — в глубь леса и, таким образом, ненароком очутившись в Чертовом углу, определил здесь наличие глухариного тока, говорят и разное другое. Но суть не в этом. Так или иначе, а в Троицах, как и в других близлежащих деревнях, многие знают, что еще в марте, когда в Чертов угол легче всего пробраться на лыжах, на искрящемся голубом снежном насте то тут, то там можно увидеть неглубокие борозды, вычерченные глухарями. Видят рядом и следы больших, словно индючиных, лап глухаря. Да только этим любованием все дело и кончается. В марте глухарь еще не токует. А когда в апреле с развесистых сосен послышится характерное глухариное скрежетание, в Чертов угол уже не проберешься. Болото, плотным кольцом окружившее остров, заливает вешней водой, и Чертов угол почти до самого сенокоса превращается в эдакую недоступную зону, которая, как тот локоть, хоть и рядом, да не укусишь.

Конечно, охотники предпринимали попытки пробраться к заветному току. И в одиночку, и по двое, и по трое пытали они свое удивительно непостоянное счастье. Чтобы обезопасить себя, люди брали под мышки длинные жерди, обвязывались веревками, но не добирались и до середины болота. Были и такие упрямые добытчики, которые пытались проложить через болото гать. Но то ли времени у людей не хватало, то ли в конце концов подводило их терпение, только и этот способ не приводил к желанному результату.

И мы вдвоем с Федором пробовали не раз попасть на остров. Просиживали на берегу болота вечера, наблюдали, как на ток со всего леса слетаются глухари и глухарки. Но дальше этого у нас тоже дело не пошло… И вдруг «плант». Который уж по счету. Но об этом я не думал. Так, лишь мельком вспомнил все наши прошлые неудачи. А сам в мыслях был уже весь в сборах, уже на вокзале, в дороге…

ГЛАВА 2

— Получается, что дикий зверь ловчее нас с тобой, — добродушно улыбаясь в рыжие прокуренные усы, говорил Федор. — Мы с тобой никак через это болото не проберемся, а лось, к примеру, по нему ходит, словно по дороге.

— Так ведь у лося ноги-то какие? Ходули. По пояс нам с тобой, — напомнил я.

— Верно, ноги у него длинные, — согласился Федор. — Замочиться он тоже не боится. И плавать горазд. Ну, а если взять кабана? Про него ты что скажешь?

— А что тебя интересует?

— У него нешто ноги длиннее наших?

— Нет…

— А они тоже и с острова и на остров шастают, как по мосту, — сказал Федор, и глаза у него засветились лукавой усмешкой.

— Постой, Федор, разве кабаны у вас водятся? — удивился я.

— Появились. Только я знаю стада четыре. Зимы-то стоят теплые, снега немного, вот кабаны и пришли. Повертятся вокруг деревни, повертятся да и идут на остров, под дубы. Там и безопасней, и желудей полно.

— Ну так что ты предлагаешь? — начиная кое о чем догадываться, не удержался я от вопроса. — В чем твой план?

— А в том, что надо нам искать их тропу. Посмотрим, где ходит зверь, и мы пройдем.

— И весь план?

— А чего еще? Подсмотрим и пройдем.

— Да как ты подсмотришь-то?

— А уж день-другой придется посидеть у болота, покараулить. Иначе как же?

Меня план несколько разочаровал. В дороге мне мерещилось что-то совсем иное. Я был готов строить какой-то фантастический мост, возводить лавы, прокладывать настил. А у Федора решалось все так просто. Впрочем, успокоился я быстро. Мы шагали по весеннему лесу. Под ногами у нас то и дело со звоном разбрызгивалась вода, потрескивал валежник. Удивительно легко дышалось. И совершенно не хотелось думать о том, что что-то не получится. Хотелось вслушиваться в лесные голоса, приглядываться к вечерним полутонам, хотелось слиться с этим чудесным весенним миром и чувствовать себя его частицей. А ведь Федор почти это и предлагал…

— Конечно. Будем сидеть и будем караулить, — поспешил согласиться я. — Это даже очень здорово. И мы обязательно увидим этих твоих кабанов.

— Тогда и ходить тебе дальше некуда, — по-своему расценил мою сговорчивость Федор. — Тут и вставай. К болоту не выходи, не шуми, прислушивайся да присматривайся. Может, и сразу нам повезет.

Я затаился на пне под высокой разлапистой елью. Федор прошел дальше. Его высокая, чуть сутуловатая фигура скоро скрылась за голубоватой стеной можжевельника. И я остался один. Солнце уже село за лес, и сразу заметно похолодало. Никак нельзя было ожидать этого, судя по дню. Еще час тому назад на каждой проталине сладковато пахло талой землей и прелым листом, а из каждой лужи вопросительно глядели большие темные глаза лягушек и без конца слышалось их неумолкаемое кваканье. Трещали дрозды. И вдруг как-то сразу все притихло, будто насторожилось. И только журчание ручья стало еще звонче и отчетливее. Скоро между елками поползли густые сумерки, окутались синевой заросли ольшаника, а я по-прежнему еще не слышал ни одного бекаса, да и вальдшнеп, судя по всему, не желает подниматься на крыло.

Неподалеку от меня большая лужа, полная прозрачной голубой воды. Дно лужи выстлано листом, края обрамлены жухлой травой. В луже отражаются голые ветки деревьев и розовый отблеск зари. Лужа от этого кажется очень глубокой, просто бездонной, как синева раскинувшегося над ней неба. Лужа напоминает мне картину, столько в ней разных красок и весеннего настроения. Постепенно лужу затягивает ледком, она тускнеет… А вальдшнепов все нет. Хоть бы один протянул, хоть бы стороной, хоть бы только взглянуть на него. В моем патронташе, в самой правой ячейке, пустая гильза, а в ней покоится маленький, вырезанный из обгорелого кедра охотничий бог Пуса. Мне подарили его тувинцы и предупредили, что надо его кормить, поить, а если он не будет помогать на охоте, то следует его хорошенько выпороть ремнем. Если бы Пуса был побольше, его можно было бы отлупить и палкой. Но этот был маленький. Я не давал сегодня Пусе ни хлеба, ни колбасы, поэтому было бы просто несправедливо отстегать его ни с того ни с сего ружейным погоном. Но потолковать с ним не мешало. Поэтому я достал из правой ячейки гильзу, вытряхнул из нее Пусу, положил его на ладонь и совсем шепотом спросил:

— Совесть у тебя есть?

Пуса промолчал, но приплюснутый нос его показался мне почему-то шире обычного.

— Смеешься? — с укоризной покачал я головой. — Вот зашвырну сейчас тебя в лужу и будешь там плавать вместе с лягушками.

Нос у Пусы опять стал нормального размера.

— А может, тебе патрон подарить? — уже совсем по-доброму спросил я, достал патрон и зашвырнул его в чащу. Патрон угодил в воду. Я услыхал, как она зазвенела в тишине. И в тот же миг в небе прозвучал призывный серебряный голос. Я даже вздрогнул от неожиданности и уж точно не понял сразу, откуда этот голос взялся и кому он принадлежит. И только когда я, вытянув шею, привстал на цыпочки и, весь устремившись вперед, посмотрел на восток — увидел в небе стаю лебедей. Они летели очень высоко. Но только там еще и могло достать их солнце и облить нежным розовым светом, казавшимся сквозь синеву сумерек совершенно пурпурным. Лебедей было восемь. Они тянули цепочкой один за одним на север. Это была какая-то запоздалая стая. Лебеди не боятся морозов. Они первыми начинают весенний перелет. А эти почему-то двигались только сейчас. Может быть, я в конце концов и придумал бы какое-нибудь объяснение для этого необычного случая, но Пуса тоже не дремал. Пока я разглядывал лебедей да провожал их взглядом в далекий и трудный путь, хитрый Пуса взял да подкинул мне долгожданного вальдшнепа. Только как подкинул? Совсем без голоса. Не было слышно ни хорканья, ни цвеньканья, столь желанных для охотничьего уха. Просто я вдруг увидел, как мелькнул над верхушками деревьев знакомый силуэт лесного кулика. Мелькнул и пропал. А сумерки уже поднялись почти до самых вершин деревьев. Внизу все смешалось в непроницаемую синеву. Потускнела, подернувшись ледком, лужа и стала из нежно-лазоревой черной, как вороненая сталь. Слились воедино кусты, мохнатые лапы елей и бурые трости перестоявшего под снегом ягеля. Только на западе небо еще светлело мутным пятном. И только в этом направлении еще можно было кое-что разглядеть и в лесу. Быстро махая крыльями, чуть в стороне от моей засидки к острову пролетела большая птица. «Глухарь», — я весь подался вперед. И сразу вспомнил, зачем меня посадил тут Федор. В воображении быстро представилось, как глухарь, прилетев на токовище, усядется на какой-нибудь сосне и, затаившись в ветвях, будет ждать утренней зари и даже не зари, а самого первого ее проблеска. И как только небо на востоке начнет отбеливать, он встрепенется, поднимет голову кверху и прощелкает первое колено своей весенней песни. И в такой эта песня привела меня азарт, что мне даже показалось, что я ее слышу. Но глухарь растворился в сумерках. Я еще какое-то время смотрел вслед улетевшему глухарю и неожиданно увидел сразу трех вальдшнепов. В сумерках они все казались совершенно одинаковыми. Но по тому, как они вели себя в полете, я понял, что впереди летит самочка. А за ней, стараясь во что бы то ни стало опередить друг друга, — самцы. Дух соперничества не оставлял их даже в воздухе. Они и здесь боролись за право быть ближе к своей подруге и ни за что не хотели уступать один другому место.

Безо всякого труда я мог бы опустить этих двоих на землю. Вальдшнепы летели от меня на таком расстоянии, на каком выстрел почти не бывает безрезультатным. Я вскинул ружье. Но стрелять не стал. Сидеть надо было тихо, ничем не выдавая себя. Вальдшнепы счастливо миновали поляну и дорогу и, неожиданно свернув к болоту, исчезли в темноте. А скоро в стороне послышались неторопливые шаги лесника. Он подошел ко мне, закурил и, сделав несколько глубоких затяжек, сказал:

— Однако крепко сидит зверь на острове.

— Подождем еще, — попытался я его утешить.

— Так ведь тебе, поди, поохотиться невтерпеж…

— Трех вальдшнепов уже пропустил. А тянули хорошо…

— Я тоже двух видел.

До дома мы почти всю дорогу шли молча. Конечно, глухарь самый завидный охотничий трофей. Тот, кто хоть раз охотился на глухарином току, тот меня поймет. И, собственно, ради глухаря я и на сей раз так быстро собрался в дорогу. Но коль глухарь, как тот локоть — близок, да не укусишь, а другой дичи полно, то где же наберешься терпения ждать журавля, когда синица вот она, рядом…

Наверное, об этом же думал и Федор. Поэтому, когда мы подошли к огородам, он сказал:

— Завтра утром двое наших ребят на тетеревиный ток собираются. Иди-ка ты с ними. Ребята хорошие, ты их знаешь: сосед мой, Петр, и брат его двоюродный, Митрюня. А я уж один покараулю на болоте. Не сегодня-завтра пойдут кабаны с острова в лес. А пойдут — и нам дорогу покажут.

ГЛАВА 3

Когда мы в третьем часу ночи втроем вышли на улицу Троицы, всего, что было справа и слева от нее, и впереди, на самом хребте бугра, и сзади, в низине, откуда на бугор приползла деревня, всего этого совершенно уже нельзя было узнать. А можно было только представить себе, что сотворилось чудо: взошла луна и весь окрестный мир утонул в безбрежном фиолетовом мареве.

Оранжевый шар величиной с тележное колесо лил его на землю с такой щедростью, что казалось, будто оно уже легло на дорогу, на деревья, на крыши домов и сараев не светом, а слоем, точно так, как в старину листовым золотом покрывали купола соборов.

Мороз за ночь заметно окреп, и сейчас был не меньше десяти градусов. Землю прихватило, под ногами гулко лопался лед. Миновали мост и зашли в лес. В глазах зарябило от резкого контраста лунного света и ночной черноты. Все-таки удивительно безжизненный свет у нашего небесного спутника. Все, даже самое родное, с детства знакомое до мельчайших подробностей, окунувшись в этот свет, становится холодным и чужим. Он обволакивает, давит мир, леденит его, превращая в холодную бутафорию. Какими живыми представляются нам обычно по сравнению с ним солнечные блики. Они всегда в движении, в стремительной игре, в безустанной погоне друг за другом. А лунный свет густой, липкий. Все живое в нем меркнет и вязнет. Он разлился по лесу, и бесконечно пестрый, то зеленый, то серый, то лиловый, весенний лес сразу стал похожим на тень от решетки, в которой чередовались жутковато-черные и серебристые полосы. Еще с вечера деревья, траву вытаявшие из-под снега листья припудрил иней. Каждая ветка, каждая валежина ощетинилась крохотными ледяными иголочками, которые искрились теперь то тускло-голубоватым, то зеленоватым, то синим призрачным светом. И тишина стояла вокруг такая, что казалось, будто вся жизнь оборвалась и вымерзла. Даже ручьи, эти неугомонные вестники весны, умолкли. И мне почему-то подумалось, что вода в них вовсе иссякла, куда-то утекла и теперь на том месте, где еще накануне бурлили сверкающие живые струи, сейчас лишь чернеют угрюмые каменистые русла. Даже тяжелые шаги моих спутников слышались откуда-то издалека, издалека…

Постепенно лес начал редеть и перед нами открылось огромное ледяное поле. За ночь разлив замерз, но припудрить инеем его не успело, и сейчас хрустальная ледяная кора горела голубоватым огнем. Луна, описав по небу короткую дугу, уже вновь повисла над деревьями, но теперь уже не оранжевой и не желтой, а совсем светло-синей и даже голубоватой по краям диска.

Мы посовещались возле разлива и решили не обходить его, чтобы не терять времени, а двигаться к токовищу напрямик. И вступили на голубоватый огонь, и сейчас же округа наполнилась веселым звоном. Лед оказался очень гибким и, прежде чем ломаться, выгибался, с шумом трескался и только после этого продавливался с каким-то совершенно непередаваемым звуком, очень похожим и на звон, с каким бьются падающие с крыши сосульки, и на неожиданный всплеск воды, когда ее, спокойную и сонную, колыхнет вдруг, играя в тихой заводи, полосатый увесистый окунь, и на пронзительный крик рассерженной чайки, и еще на что-то такое, от чего в душу непременно закрадывается и восторг, и волнение, и тревога. И хотя под ногами у нас было совсем черно и каждый шаг грозил неожиданностью, я был рад, что мы пошли именно этой дорогой, по звонкому, поющему льду, по звенящей воде, по нежным мерцающим сполохам. И когда эта дорога вдруг кончилась и под сапогами снова захрустела мерзлая земля, мне стало ужасно жалко, что разлив оказался совсем не таким уж широким, как это представлялось на опушке леса, что лед так быстро отзвенел, а я так до конца не расслышал и не понял всех его тонов и звучаний. И мне неудержимо захотелось пройти по разливу туда и обратно еще раз, обойти его вдоль и поперек, лишь бы слышать, как ломается лед, как отдается эхом его звон в лесу и как это эхо долго потом катится вниз к реке и замирает где-то далеко, быть может, даже в самом Чертовом углу.

Неожиданно мое внимание привлек Петр. Он стоял на берегу и глядел туда, откуда мы только что пришли. Я подошел к нему.

— Смотри, лед-то совсем зеленый. Первый раз такое вижу, — сказал он.

Я оглянулся и не поверил своим глазам. Лед на разливе, еще совсем недавно отливавший голубизной, стал действительно совсем зеленым.

— А ведь был голубой! — вспомнил я.

— Был, — согласился Петр и пошел к развесистой елке.

Пока он рубил лапник для шалаша, я смотрел на разлив, стараясь понять, чем может быть вызвано такое изменение красок, и наконец понял. Луна опустилась почти над самым лесом, ее окутало туманом. На востоке уже отчетливо проглядывалась румяная заря. И от этого все краски изменились. Лес был черным — стал сизым. Иней на кустах порозовел, а небо, с его миллионами звезд, потускнело и опустилось на землю совсем низко.

Когда я все это понял, мне стало смешно и обидно, и я еще раз подумал о том, что ничего не надо разгадывать, что обязательно после этого во всем разочаруешься, и вспомнил детей, которые все абсолютно принимают на веру, и, очевидно, поэтому мир для них кажется гораздо более интересным, чем нам.

— Этак опоздаем мы с шалашами, — услыхал я вдруг голос Петра. — Нож у тебя есть?

— Есть.

— Руби лапник.

Я последний раз взглянул на разлив и пошел к елке, возле которой орудовал Митрюня.

Строить большие, удобные шалаши мы не намеревались. Во-первых, они могли бы отпугнуть птиц, во-вторых, времени у нас было уже в обрез, а таскать еловые ветви приходилось издалека. Поэтому мы соорудили для себя что-то вроде небольших засидок и затаились в них, ожидая вылета токовиков.

Нам повезло. Не прошло и четверти часа, как в воздухе послышался глуховатый посвист крыльев и в центре между нашими засидками опустился большой черный петух. На земле он тотчас же спрятался в борозде и притих.

Надо сказать, что близкое присутствие дичи всегда очень волнительно для охотника. Но если знаешь наверняка, что дичь где-то рядом, и ее не видишь, волнение становится просто невыносимым. Все время кажется, что птица вот-вот улетит, или попадет под выстрел твоему соседу, или с ней произойдет что-то еще другое, но такое, после чего ты уже обязательно упустишь ее. И тогда ты начинаешь изо всех сил таращить глаза, всматриваясь в предутренние сумерки и силясь во что бы то ни стало разглядеть хоть какой-нибудь признак затаившейся дичины. И бывает так, что эти труды вознаграждаются, что там впереди, куда устремлен твой взор, вдруг что-то шевельнется, как-то обозначит себя, и тогда с плеч у тебя сваливается огромная ноша. Но бывает, что все эти старания не приводят абсолютно ни к чему. И сколько ты не насилуй свое зрение, свой слух, ничего ты так и не увидишь и не услышишь.

Так точно получилось и на этот раз. Я вроде бы что-то и видел и не мог разобраться, то ли это ком земли, то ли тетерев. А он, очевидно, испугавшись появления наших шалашей, затаился, словно пропал вовсе.

Сколько прошло времени в таком напряженном высматривании, я не заметил, только вдруг немного правее того места, на которое я смотрел, вверх взметнулось что-то темное, послышались частые удары крыльев, и опять все стихло.

«Улетел-таки, стервец!» — перво-наперво подумал я.

Но тетерев дал о себе знать снова.

«Чу-ффы!» — раздалось над полем.

«Чу-ффы!» — и опять короткий взлет, стук крыльев и снова: «Чу-ффы!»

И так продолжалось до тех пор, пока над лесом не взошло солнце. И тогда, может быть, в знак приветствия наступающего утра тетерев затоковал.

Есть что-то самозабвенное, неистовое в страстном бормотании токовика. Ни на один лесной звук не похожа эта песня. Так, разве если уж дашь волю разыгравшейся фантазии, то услышишь в ней что-то похожее на переливы ручья. Нет в ней ни чириканья, ни посвиста, ни клекота, нет ни рулад, ни колен, а одно сплошное монотонное бульканье. Причем, чем дольше токует тетерев, тем четче оно слышится.

Тетерев — не глухарь, он токует очень чутко, слышит и видит все, что делается вокруг. Я побоялся его спугнуть и перестал ворочаться в своей засидке. Решил терпеливо ждать.

Показался токовик неожиданно. Оборвал песню, и я увидел, как над бороздой расцвел белоснежный цветок. Это тетерев, повернувшись ко мне спиной, показал свое ослепительное подхвостье. Скоро белый цветок так же неожиданно исчез. А на его месте появилась черная, как антрацит, головка птицы с красными кровяными бровями. Головка повернулась вправо, влево и пропала, а в следующий момент я увидел всю птицу целиком. Тетерев выскочил из своего укрытия и, вытянув шею и распустив по земле крылья, обежал небольшой круг. Он был очень красив и очень важен в своем свадебном наряде. Когда он токовал, он так раздувал шею, что она делалась почти в два раза толще.

Я любовался им долго, пока не почувствовал, что меня давно уже бьет озноб. Только сейчас я обратил внимание на то, что лежу на мерзлой земле почти без всякой подстилки. Две-три жиденькие еловые ветки так плохо берегли тепло, что ноги мои совершенно окоченели, руки почти не гнулись, а самого меня трясло как в лихорадке. Если бы я заметил все это раньше, еще можно было бы что-то придумать, изменить позу, растереть озябшие места. Мог я в конце концов и просто, свернувшись в клубок, согреть себя своим же собственным дыханием. Но азарт слишком долго владел мною. Слишком долго все мое внимание было приковано к этому тетереву. А теперь, когда я насмотрелся на него вдоволь и вольно или невольно вновь обрел способность видеть и поле, и небо, и лес, и солнце, я понял, что мне уже не согреться, что меня может спасти только появление на токовище какого-нибудь ретивого соперника, отозвавшегося на песни токовика и отважившегося помериться с ним силами. Тогда можно было рассчитывать на то, что кто-нибудь из нас убьет подлетевшего тетерева, охота закончится и можно будет встать и разогнуть онемевшее от холода тело. Но время шло, а на току по-прежнему разгуливал один-единственный токовик. Я напрягал последние силы, и вдруг… О, чудо! Откуда-то слева до меня ясно донеслось нежное квохтанье тетерки. Она немножко поквохтала, а потом в горлышке у нее что-то прокатилось, словно туда попала горошинка, и она так нежно програссировала, что я почему-то сразу поверил в добропорядочный характер этой тетеревиной мамаши.

Токовик ответил ей страстным: «Чу-ффы!» И снова обежал круг.

«Р-р-р!» — еще нежнее произнесла тетерка.

«Чу-ффы!» — понеслось в ответ, и тетерев дважды вспорхнул, сильно хлопая крыльями.

Я с благодарностью посмотрел в сторону тетерки. А она, будто чувствуя это, посылала токовику призыв за призывом.

«О-хо-хо-хо, о-хо-хо-хо!» — стонала она и картавила все нежней и нежней.

Но токовик упрямо сидел в своей борозде и если и выскакивал из нее, то только для того, чтобы обежать небольшой круг и снова спрятаться за ком пашни.

И вдруг тетерка замолчала и тетерев замолчал. И только по кончику его задранного кверху хвоста можно было понять, что он расхаживает по борозде взад и вперед.

Неожиданно квохтанье раздалось справа.

«Перелетела! — подумал я. — Только странно, почему же я этого не заметил? Да и где она села?»

Недоумение мое было более чем естественным, потому что все, что делалось в поле справа от меня, я видел как на ладони.

«О-хо-хо-хо!» — снова раздалось справа и вдруг смешалось с неистовым хлопаньем крыльев. Токовик свечой взмыл вверх. Я схватил ружье, но он был уже вне выстрела.

Слева, разбросав ветки, из шалаша поднялся Петр.

— Ты что ж таким басом манишь? — сердито проговорил он.

— Где же тенор-то взять? У меня душа к телу примерзла, — оправдываясь, прохрипел в ответ Митрюня.

Мне все стало ясно. Вот кто выступал в роли тетерки! Митрюня так же неистово промерз, потерял терпение ждать, когда токовик сам подойдет на выстрел, и решил поманить его в свою сторону. Чем это кончилось, уже известно. Но Петр не мог успокоиться.

— Молчать надо было!

— А я боялся, что твоя улетит, — оправдывался Митрюня и повернулся ко мне. — Ты видел, тетерка к нему на шалаш села.

— Видел! — довольный сверх всякой меры, что все кончилось, соврал я. — Видел, я все видел.

— Зачем же ее пугать? Я тихо лежал! — недовольно проворчал Петр и вышел из своего укрытия.

Утро кончилось, наступал солнечный, ясный, без единого облачка весенний день.

ГЛАВА 4

Дома, чтобы побыстрее согреться, я сразу залез на печку. И уснул. И проспал почти до вечера. Федор приходил домой, но меня будить не стал. Наказал жене отправить меня на охоту, опять с братьями, а сам снова ушел к болоту. Братья зашли за мной уже в пятом часу. Я наскоро перекусил, и мы двинулись к реке. Шли затем, чтобы снова построить шалаши, но на этот раз уже для утренней охоты с подсадными утками на селезней. Я эту охоту люблю очень. Прелесть ее неповторима.