Подари мне белые сны

— Давай не будем забегать вперед. Пропей этот препарат тремя курсами, а потом придешь ко мне. Обследуем, посмотрим, подумаем. Договорились?

«Съездила, отдохнула, называется, — с раздражением думала Кира, глядя на таблетку на ладони. — Подцепила гадость какую-то, мучайся теперь, глотай отраву». Но как бы ни велико было ее раздражение от глупой ситуации, разумное начало, как всегда, победило. Она налила в стакан воды и со вздохом проглотила безвкусное лекарство.

Лева, когда узнал о диагнозе, тут же озаботился и своим здоровьем. Обследовал все, что мог, обнаружил, что здоров как бык, и на этом успокоился. Кира долго смеялась над его мнительностью

— И чего ты бегаешь по врачам? Тебя же ничего не беспокоит. Только зря время и деньги тратишь.

— А вдруг во мне эта гадость хитро спряталась и затаилась? Меня ведь все любят, даже странно, что червяк выбрал не меня в качестве долгосрочного домика.

— Зато меня выбрал. Понравилась, хочешь сказать?

— Наверное, он мужского рода. А вдруг он бисексуал?

— Успокойся, ты чист как стеклышко. У тебя же ни одного симптома!

— А вдруг он, как партизан, невидимка?

— А вдруг, а вдруг, — передразнила его Кира. — Да не бывает так! Даже у меня при всей моей тошноте, мигрени и странных снах врачи считают, что это очень слабые симптомы. А у тебя вообще ничего нет!

— Ладно, ладно, смейся, — ворчал Лева, все равно оставаясь в убеждении, что лучше перепроверить, чем упустить момент.

Уже после второго курса антибиотиков Кира почувствовала себя намного лучше. Прошли все симптомы, и она даже не стала принимать третий курс, как советовал Эммануил Яковлевич. На всякий случай Кира позвонила к нему в клинику посоветоваться насчет третьего курса.

— Смотри по состоянию, Кира, — ответил он. — В принципе, иногда и один курс помогает. У меня до сих пор нет нужных реактивов, так что проверить я не смогу, вытравила ты своего жильца-паразита или нет. Но если чувствуешь себя нормально, то, думаю, не стоит дальше травить себя антибиотиками. Если вдруг что опять начнет беспокоить — тут же звони, договорились?

— Хорошо, Эммануил Яковлевич. Когда реактивы достанете, дайте знать, хорошо? На всякий случай проверюсь все же.

На том и договорились. Хотя Эммануил Яковлевич представления не имел, когда их лаборатория обзаведется подобными реактивами. Паразит этот обитал исключительно в тропиках, в их краях потенциальных пациентов раз-два и обчелся. Кто станет заказывать такое маленькое количество реактивов? Но расстраивать Киру, которую знал с детства, не стал. Тем более что так до конца и не решил для себя, каков ее диагноз, и готов был допустить, что частично в ее симптомах виноваты просто смена климата и питания.

Лева решил отметить выздоровление Киры поездкой за город и небольшим пикничком с друзьями. Отговорки Киры, что у нее скопилось слишком много дел на работе и она хотела бы провести выходные в офисе, на него не возымели решительно никакого действия. Он все-таки вытащил ее на отдых, и они чудесно провели время.

Лева, памятуя свою еврейскую бабушку, не забывал вспоминать и о том, что раз в неделю человек обязан отдыхать. Притом что во всем остальном Лева ни на йоту не следовал ни одной заповеди, эту четвертую заповедь Ягве он принял на веру сразу и безоговорочно.

— Творец умен, знал, как человека на крючок подцепить, — говорил он по этому поводу. — Сделал, так сказать, спецпредложение — заплати за шесть работой и получи седьмой бесплатно!

Это толкование заповеди он где-то вычитал, и ему так понравилось, что он повсюду излагал его. Кира подвергала большому сомнению его умение работать шесть дней, так как сама такого чуда никогда не видела.

— Ты это предложение уже извратил как мог. Укажи мне хоть одну неделю, когда ты работал все шесть дней. Ты умудряешься получать от Творца выходной не каждые шесть, а каждые два дня.

— Значит, я сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться!

…На самом деле Лева принадлежал к тому типу людей, которым одного дня в неделю для отдыха явно не хватало. И ведь умудрялся человек зарабатывать себе на жизнь за два-три дня в неделю, а остальное время уделять себе, любимому. К его счастью, в современном мире таких людей называют уже не Обломовыми, а людьми с неблагоприятной биохимической наследственностью. Он как-то прочел, что потребность в ничегонеделании берет начало от нехватки гормонов счастья, побуждающих оптимистичных деятелей радоваться работе, семье и блестящим жизненным перспективам. Лева на этот счет не заморачивался — ему вполне хватало того, что он имел.

Отношения с женщинами у него не складывались именно из-за этого. В один прекрасный день его девушка просыпалась и начинала требовать большего, начинала выражать недовольство настоящим, а Леве это — как нож в сердце. Если кто-то пытался изменить его натуру, его образ и ритм жизни — пиши пропало. Он тут же сматывал удочки и исчезал под благовидным предлогом. А девицы недоумевали, что же произошло. Ведь все так хорошо и весело начиналось, такой ласковый и покладистый парень — и вдруг дал деру.

Кира иллюзий по поводу Левиной беспечности и покладистости не питала. У них сложился неплохой тандем, в котором каждый получал что-то полезное для себя. Кире нравилось, что хоть кто-то отвлекает ее от трудоголизма. Когда дело того действительно требовало, она не поддавалась на уговоры Левы и проводила в офисе ровно столько времени, сколько хотела. Но на этот раз работа была не срочная, и Кира, хоть и сделала вид, что согласилась на пикник с большой неохотой, на самом деле даже порадовалась возможности провести выходной как нормальный человек, отдыхая, а не как синий чулок, на работе. Они вернулись домой довольные и уставшие. Киру так разморил свежий воздух, что она уснула, даже не дождавшись Левы из ванной.

В эту ночь она вновь увидела знакомый сон. Только на этот раз детали обстановки проявились куда более четко, чем раньше. Находясь в комнате, она подошла к огромному окну, откуда можно было увидеть небольшой двор с лужайкой и сосны вокруг. Одна сосна вознеслась выше других, и ее ветви раскинулись прямо над входом во двор. Терпкий аромат сосен наполнил сон реальностью. Стало ясно, что комната с разноцветными стенами является частью дома. По ощущениям, дом был небольшим. Она прошла через комнату к дверям, откуда увидела крутую лестницу наверх. Взялась за перила, но дальше не пошла, остановилась, прислушалась. Но к чему прислушалась, Кира не запомнила. Потому что после этого картинка расплылась, стерлась, и она оказалась в другой комнате — очень просторной, яркой, насыщенной теплыми тонами. В комнате на невысоких подставках стояли мольберты, на которых рисовали дети. Странные дети. Что именно в них было странного, Кира не могла понять. Но определенно, что-то в их виде настораживало и притягивало одновременно. Почему-то было ощущение чего-то очень важного, пронзительного. Ей не хотелось покидать это помещение, казалось, происходящее — часть ее самой…

И хотя во сне Кира чувствовала себя вполне комфортно, поутру она все же не могла по неясной причине избавиться от ощущения дисгармонии.

…— Наверное, это самая странная форма галлюцинаций и ночных кошмаров, — сказала она Машке за утренним кофепитием на работе.

С Машей они делили кабинет в МИДе. Две сотрудницы, имеющие вполне хорошие отношения с начальством, устроили себе свой распорядок, в котором ровно в одиннадцать утра по графику значилось кофепитие, и, если не было экстренных поручений, они старались это событие не пропускать. Маша Харитонова пришла на работу в этот отдел годом раньше Киры, но занимала позицию уровнем ниже. И вовсе не испытывала никаких уколов зависти по этому поводу. Раньше она вообще работала секретарем в инофирме и радовалась тем тремстам долларам, которые получала за умение заваривать кофе и отвечать на телефонные звонки. Но потом папа решил, что экономическое образование не должно пропадать даром в недрах телефонного аппарата и кофеварки, стукнул кулаком по столу и заявил, что может прокормить свою дочь и дать ей возможность делать нормальную карьеру.

Что понималось под «нормальной» карьерой, он объяснить толком не мог, но Машку вскоре устроил в МИД, где она откровенно скучала над составлением отчетов, а потому особого рвения не выказывала. Повышения других сотрудников она воспринимала спокойно, так как втайне не теряла надежды, что когда-нибудь уйдет из МИДа и найдет для себя более интересное и, главное, лучше оплачиваемое занятие. Но ссориться с отцом не хотелось, так как поддержку он действительно оказывал существенную (на своей работе на собственную квартиру она бы не заработала), поэтому Машка тихо отрабатывала свои часы, доказывая всем, а особенно семье, что сотрудник из нее никакой и что надежду по поводу ее карьерного взлета стоит похоронить в зачатке.

Пусть карьеру делают такие, как Доронина, — целеустремленные, сосредоточенные на своем росте, амбициозные и тщеславные. У Киры всего этого было в меру, как раз столько, сколько необходимо для взлета по служебной лестнице с сохраненным человеческим лицом. Впрочем, Кира в последнее время стала что-то не так рьяно относиться к работе, как раньше. Заметила это пока только Машка и все пыталась докопаться до причины. Киру все чаще тянуло на отвлеченные разговоры — верный признак скуки. Вот и сейчас о галлюцинациях заговорила. И это Кира — самая отъявленная материалистка на Земле.

— А с чего ты взяла, что это галлюцинации?

— Потому что не может один и тот же сон повторяться без причины. Незнакомая комната, чужой дом, странные дети. Словно навязчивая идея. Как у психических больных.

Маша пожала плечами.

— Ну ты сравнила! Ты же нормальная!

— Я-то да, но этот проклятый червяк, которого я в Бали подцепила, похоже, так и не вытравился. Я прочла о нем в Интернете — он как раз может вызывать такие легкие галлюцинации. Что и требовалось доказать. Раньше-то я такой ерундой не страдала.

— Да ты и сейчас ничем не страдаешь. Придумываешь себе неприятности на мягкое место. Слушай! — Машка хлопнула себя по лбу. — Я знаю, в чем дело. У тебя это от последствий недоедания, психическая травма на фоне диеты. Я о таком читала. И тошнить может, и все остальное, типа рефлекторного отказа от пищи. Может, это начало анорексии, а, Кира? — испуганно прошептала она.

— Нет, не это, — уверенно возразила Кира. — Какая тебе анорексия, посмотри на мою попу, и ты забудешь об этом слове навсегда. Да и потом, я уже давно смягчила свою диету. Лева мне мозги уже прожужжал о том, что со своими складочками на животе я выгляжу сексуальнее, чем любая супермодель.

— Может, он и прав? У меня тоже животик, Машка инстинктивно втянула живот, — и ничего, живу.

— Только ты об этом думаешь так же часто, как я о полете в космос.

Кира скрестила руки под подбородком и задумчиво уставилась в окно кабинета.

— Может, ты, Машка, права, и я все придумываю. Но сон все равно странный и преследует меня. Может, к психотерапевту сходить? Или к психологу, кто там из них разбирает подобные случаи?

— Не морочь голову, Кира Викторовна. Нам с тобой сегодня еще несколько отчетов завершить и пресс-релизы подготовить к конференции в среду.

— Точно, я и забыла. Что, подтвердили, что конференция в эту среду?

— Да, у тебя же на столе эта бумага лежит.

Кира вздохнула. У нее на столе лежало много бумаг, и, надо признаться, сегодня утром она не слишком ответственно их просмотрела.

— Ты чего такая рассеянная, Доронина? Только во сне дело или что-то еще?

— Не знаю даже.

Кира оттолкнулась ногой от стола и отъехала на кресле к окну. За окном мельтешили на Смоленской площади машины, превращающиеся из окна их десятого этажа в игрушечные коробочки разных цветов. Утром выпал снег. Но уже к одиннадцати снег сильно подтаял, и повсюду на дорогах образовались островки грязного месива снега и глины, через которые прохожие старательно перепрыгивали. При этом большинство из них все равно попадали сапогами и ботинками прямиком в воду, ругаясь и стряхивая жижу с носков обуви. Самое пренеприятное время года. Сухая, морозная, разудалистая зима уже прошла, а теплая весна с распускающимися почками еще не наступила. Кира всегда терпеть не могла межсезонье. Как не любила все неопределенное, смутное. Как раз сейчас межсезонье наступило не только за окнами, но и в ее жизни. Не покидало ощущение, что она стоит на пороге рубежа, переступив который, она окажется в совершенно новом мире. Но решающий шаг никак не давался. Она словно застряла в болоте неменяющегося настоящего, хотя жутко хотелось все изменить.

— Может, отпуск взять?

— Бери, ага. — Маша покрутила пальцем у виска. — Как раз сейчас тебе дадут его без проблем. Потому что никто не додумается брать отпуск в такое время года. А потом летом, когда все будут наслаждаться песочком у моря, ты будешь работать. Это всех устроит! И кстати, — она многозначительно перевернула страницы календаря, — некоторые, не будем показывать пальцем, всего несколько месяцев назад ездили в Бали. Или это был рабочий визит?

— Да уж, съездила. Теперь вот по врачам приходится ходить, чтобы от последствий избавиться.

— Сразу голову отрезай — и дело с концом. Потому что только оттуда у тебя все проблемы. Мужика тебе надо нормального найти, вот что я скажу.

Машка вздохнула. Она искренне считала, что Кира сходит с ума от неустроенности в личной жизни. Лева был не в счет. Ясно было, что Лева в один прекрасный день исчезнет из жизни Киры так же стремительно и легко, как и возник в ней. Кира нашла в нем отдых для души и тела на какое-то время (причем Машка подозревала, что отдых тела здесь играл приоритетное значение), но на роль спутника жизни он никак не подходил.

— Мужика… Разбежались что-то все мужики нормальные. Разъехались, разлетелись. Мне уже сколько лет, Машка, забыла? На мою долю уже и мужиков не осталось. Расхватали, кто успел.

— А вот это ты брось. Сколько лет, сколько лет… Я тебе сколько хочешь примеров приведу, когда замуж выходили и в сорок, и в пятьдесят. И очень даже удачно. Так что зря ты на себе крест ставишь.

— Ладно, ладно, Машка, ты всегда у нас оптимисткой была. Сначала сама с Серегой своим разберись, потом будешь другим лекции читать.

Машка скривила рот. Они с Сережей Рониным сходились и расходились на протяжении вот уже пяти лет и все никак не могли определиться — по пути им или нет. Похоже, ситуация, когда «и вместе не могут, и врозь жизни нет», была как раз про них.

Сережа был неплохой парень, и в принципе никто не мог сказать о нем ни единого дурного слова. И к Машке относился вроде бы хорошо, любил ее, и она его любила, иначе разве пускала бы его каждый раз обратно, и родителей ее уважал, все хорошо, кроме одной маленькой детали — Ронин насквозь, тотально и безнадежно был пропитан ленью, и факт этот сильно отягощал их совместный быт. Когда они сходились, они жили на квартире у Маши, той самой, купленной отцом. Ронин не был абсолютно бедным нахлебником — ему капал небольшой доход от того, что он когда-то вложил определенную сумму денег на пару с приятелем в продуктовый магазин, но дохода этого хватало совсем на небольшую часть жизненных затрат. Затраты росли соответственно потребностям, а доходы оставались теми же.

И хотя при наличии бесконечного свободного времени Серега мог бы заняться чем-нибудь еще, как это делают все нормальные люди, стремящиеся улучшить свое благосостояние, он предпочитал существовать на тот минимум, который имел, но зато вставать не рано утром, а в полдень, жить в свое удовольствие и равнодушно, даже с некоторым презрением и превосходством, поглядывать на тех тружеников, которые крутились как белки в колесе сутки напролет, лишь бы встать на ноги. При этом он не забывал иногда жаловаться на безденежье и высокие цены повсюду, бороздил просторы Интернета в поисках дорогих машин, а потом вздыхал: «Живут же люди» и сетовал, что Машкин отец не хочет подсобить ему в расширении магазина. А на Машкиного отца это действовало, как красная тряпка на быка.

— Такой лоб и целый день дома сидит, в игрушки компьютерные играет! Давно мог бы уже расширить бизнес, заработать. Просто мягким местом своим к стулу прирос, подъемным краном не поднимешь! Из принципа не стану помогать ему. Боюсь даже рекомендовать его кому-то — опозорит ведь, своей ленью любое дело испортит. Ни за что не буду вкладываться в него — пусть сам пошевелит мозгами и побегает.

Ронин знал о таком к себе отношении, но считал, что отец Машки просто жмот. Претензии в своей адрес считал необоснованными и во всем винил жизненное невезение.

Машину работу он при этом всегда восхвалял и с готовностью отвозил ее в МИД и привозил домой, но при этом Машка еще и готовила дома, и убиралась, и делала всю остальную работу, включая покупки на рынке, вызов сантехника и улаживание любых проблем по хозяйству. Сережа делал вид, что абсолютно к этому не приспособлен. За те пять лет, что они были вместе, Сережа не купил в дом ничего хоть сколько-нибудь значительного, не считая компьютерных прибамбасов, которые помогали ему проводить свободное время «с толком». На продукты и одежду его денег хватало, но не более. А ради большего он категорически не желал утруждаться.

Удивительным образом Машу он не раздражал. Если они и ругались, то на почве чего угодно, но не его безделья. Все вокруг укоряли ее, что она терпит такого ленивого мужика в доме и все тащит на себе, отец каждый раз шумел по поводу того, как ему осточертело покупать для ее дома мебель, телевизор, посуду, решать все ее проблемы, чтобы ее мужик жил на всем готовеньком и боялся даже пальцем пошевелить. Машка терпеливо выслушивала все это, кивала головой, соглашалась, но Ронина своего все равно любила.

Ссорились они чаще всего на почве ревности, причем взаимной, обоснованной и не очень, каждый раз по-разному, но с неизменными громкими скандалами, хлопаньем дверьми и уходом Сергея. Уходил он, как правило, к своей маме, но не проходило и пары недель, как они с Машей умудрялись вновь сойтись и начать свое воркование сызнова. До очередного скандала.

На данный момент Маша в очередной раз выгнала своего ненаглядного к его мамочке, а потому возразить Кире ей было нечем.

Сон о доме с лимонными стенами и странными детьми у мольбертов не отступал. По всей видимости, червячки, трудящиеся в Кирином организме, продолжали выделять свой галлюциноген. Она пропила еще несколько курсов антибиотиков, но сны продолжались. Кира собралась было к врачу, но в последний момент передумала. Ею вдруг овладело любопытство. Она так подробно видела внутренний интерьер дома и двор вокруг него, что захотелось узнать, существует ли такой дом на самом деле.

Ведь есть же теория, что иногда людям во сне передается некая существующая на самом деле реальность. Зачем? Откуда берутся такие сны у людей, которые не верят ни во что сверхъестественное, никогда не придавали значения своим сновидениям и даже особо не запоминают их? Именно к такой категории людей относилась Кира. Расскажи ей об этом кто-нибудь раньше, она посоветовала бы обратиться к психиатру. Сон? Повторяется? Ерунда какая, сходи проверь голову! Но не пошлешь же к психиатру саму себя, особенно когда сон становится настолько интересным, что завладевает сознанием и любопытство не отпускает даже в дневное время.

Почему именно дом? Неизвестно, но факт оставался фактом — Кира упорно видела совершенно конкретное место, и какой-то голос внутри убеждал ее, что место такое надо отыскать. Ей дана информация, она повторяется, в этом должен быть какой-то смысл! А вдруг паразиты эти тропические выделяют не просто галлюциногены, а некую субстанцию, которая обостряет восприятие к сигналам извне? Кира не очень-то верила в ясновидение и энергию космоса, вернее, совсем не верила, но, как человек современный, не могла пропустить мимо себя то обилие информации, которое сочилось из книг и телепередач на эту тему. И если бы не навязчивый сон, она бы и не стала копать глубже. Сон стал частью ее жизни, он преследовал ее не только по ночам, но и днем, она думала об этом, она даже ждала повторения сна, чтобы разглядеть детали, увидеть что-то новое. В конце концов она поверила, что сон каким-то образом связан с ее жизнью.

Нонна, в отличие от своей подруги, была более склонна к литературе о параллельных мирах, космической информации и кармических предписаниях. Поэтому Кира решила, что никто лучше Нонны не сможет оценить ее предположения.

— А знаешь что? — уверенно произнесла Нонна, выслушав Кирины фантазии. — Я думаю, ты недалека от истины. Но я не эксперт. Чтобы докопаться до истинного смысла твоего сна, надо спросить у сведущего человека. И я знаю такого. Если ты расскажешь ей…

— Нет, нет и нет! — замахала руками Кира. — Представляю я твоих экспертов! Ты же знаешь — я закоренелая материалистка и мне с ними не о чем будет говорить. Я начну критиковать их теории, они обидятся, и ничем хорошим это не кончится. Еще и тебя с ними поссорю.

— А я и не собираюсь посылать тебя к тем, кого ты заведомо не поймешь. Я сведу тебя с одной женщиной, которая сама профессиональный психолог, но при этом имеет очень даже глубокие познания во всем, что касается нашей энергетики. А сны — это ведь отражение нашей энергетической реальности, с этим ты не станешь спорить.

— Не буду, потому что ничего об этом не знаю. Зато сильно подозреваю, что мне просто выписали не те антибиотики. Я все еще больна — отсюда и сны.

— Что же ты тогда не пойдешь к врачу? — усмехнулась Нонна. Брешь в броне материалистки Киры была уже явно пробита, но она не хотела этого признать.

— Я же сказала тебе — мне стало любопытно. Я хочу попытаться все же найти смысл, если он есть. Может, это мои воспоминания из детства? Ты же знаешь, что я пережила со смертью брата. Может, это последствия долгого скрытого стресса?

— Возможно, — задумчиво произнесла Нонна, — ведь дом — это как наша крепость, место, где мы ищем защиту, своеобразное убежище. Может, у тебя таким образом выражается потребность в защите?

— В защите? Но от кого, от чего? Сейчас я вроде бы чувствую себя вполне нормально, могу уже дышать без оглядки…

— А может, тебе только так кажется? Ты же не можешь с уверенностью сказать, что тебя абсолютно ничего не тревожит. Раз снится такой сон, значит, есть тому причина. Просто она скрыта, она не лежит на поверхности, и ты не видишь ее. Именно поэтому я и предлагаю тебе поговорить с психологом.

— Да тут не психолог, тут психоаналитик нужен, чтобы разобраться с моими заморочками.

— А ты начни с психолога, а там посмотришь.

Кира вздохнула и зашагала по комнате, засунув руки в карманы пиджака. Все-таки она почему-то была уверена, что сон не несет тревожного значения. Она не искала в нем убежища или защиты, как говорит Нонна, но что-то ее там цепляло, создавало ощущение, что она там, где ей хорошо. Откуда все это? Может, Нонна права и имеет смысл поговорить с ее знакомой? Кира вытащила телефон и открыла адресную книгу.

— Давай телефон. Там разберемся.

Знакомую Нонны звали Мара. По внешнему виду совершенно невозможно было определить ни возраст, ни род занятий этой невысокой, пухленькой, розовощекой, озорно улыбающейся женщины. Одетая в шерстяной брючный костюм с яркой вышивкой, она семенила быстрым шагом мимо прилавков, шустро набирая в корзину продукты. Пожать ее мягкую теплую ладонь было одним удовольствием, а на ее открытую улыбку невозможно было не ответить тем же. И если бы Кира не знала, что Мара — опытный психолог и что ей под пятьдесят, она бы решила, что встретила моложавую улыбчивую продавщицу детских книг — из того типа продавщиц, что обожают как детей, так и литературу и превращают все вокруг в вечно действующую сказку.

Мара почему-то предпочла встретиться в супермаркете. Объяснила тем, что в ближайшее время у нее пациенты записаны на несколько недель вперед, но знакомую Нонны она не может так долго держать в очереди.

— Вы уж не обижайтесь, Кирочка, но мы можем встретиться только в субботу, когда я относительно свободна. Давайте, вы мне поможете сделать покупки, я имею в виду — составите компанию, а потом мы посидим в кафе и за чашечкой кофе все обсудим. Там в супермаркете есть очень милое кафе, я люблю там перекусить свежим круассаном с джемом и чашечкой горячего кофе. После утомительного рейда по продуктовым отделам это очень бодрит! — засмеялась она весело.

— Почему бы и нет, — пробормотала в ответ Кира, все еще не определившая своего отношения к Маре. Ее дружелюбный тон на корню отметал любой скептицизм.

Прогулка по супермаркету превратилась в неожиданно приятное занятие. Мара мило щебетала о том о сем, рассказывала немного о себе, весело выбирала продукты, посмеиваясь над своей любовью к сладкому и вообще всему вкусненькому.

— Как бы ни забавно это звучало, но я счастливчик — я могу есть столько, сколько хочу, и при этом не страдать от лишних килограммов.

Рядом стояла сухопарая женщина с лицом абсолютно неудовлетворенного жизнью человека, но зато с осиной талией. Она услышала последнюю фразу Мары, многозначительно оглядела ее пухленькую фигуру и демонстративно усмехнулась.