Добрым словом и револьвером

Вслед за императором потянулись в кабинет, рассаживаясь вдоль длинного стола, все приглашенные на обсуждение плана. Причем рассаживались не по званиям и должностям (хотя вроде бы внешне именно по этому признаку!), а по каким-то неизвестным посторонним людям критериям. Вернее так: в этой довольно малочисленной (относительно, к примеру, Советской армии) кучке военной элиты империи существовали собственные местнические «понятия» — как в допетровской Руси, когда полком мог командовать бестолковый юнец, а опытный ветеран не мог подняться выше командира роты. Здесь и сейчас не так всё явно, но явление имеет место быть.

Нда... Чистить и чистить эти «авгиевы конюшни», пока из полуфеодального войска вырастет армия современного типа. Причем чистить именно мне, поскольку Димка еще молод, а Олегыч и Лешка уже «вписались в систему». Анператор наш так и вообще... Додумался поручить проведение военной реформы тем, кого надо в первую очередь реформировать. И лучше всего реформировать путем массовых расстрелов! Шутка...

Или не шутка? Все мои негласные попытки научить здешних деятелей методам современной войны с треском провалились — они тут все скопом «сидят» в далеком прошлом и плевать хотели на наступившее «светлое будущее». Уроки, данные во время подавления мятежа и победной Русско-турецкой войны, напрочь игнорируются, успехи новых моторизованных войск считаются случайными, а удачные действия таких командиров, как мой внучек (его в армии чуть ли не в глаза выскочкой зовут!) — авантюрными.

Элементарные командно-штабные игры сейчас проводились только в отдельных подразделениях, начиная с полка моего внука. На общеармейском уровне их проведение блокировал сам Драгомиров, считая пустой забавой, отнимающей время от шагистики.

Понятное дело — такие игры не панацея, не волшебная палочка, по мановению которой все в армии станут умными. Но тем не менее, они отлично обеспечивают тренировку командиров в тактике, стратегии и оперативном искусстве. Это как шахматы: тебе никогда не стать гроссмейстером, если постоянно не соревноваться с примерно равными по силе соперниками. А война — это не только и не столько храбрость. Это игра! Большая, сложная, многослойная игра, требующая гибкого, остро отточенного ума, привыкшего решать сложные тактические и стратегические задачи.

А мозги генералов старой школы в решении подобных задач не развивались. Какой-то опыт был, но минимальный. И что примечательно, эти «медноголовые» гордились таким положением дел, считали это проявлением мужественности.

Дебилы, блядь!

Это Багратиону было довольно мужества и решительности. Ведь генерал в годы Наполеоновских войн лично вел своих солдат в бой. И каких-то глобальных задач тактического, и тем более стратегического характера обычно не решал. Теперь же этого стало недостаточно. Теперь для генерала смелость бегать под пулями глубоко вторична. Намного важнее навыки администратора, тактика и стратега.

Новая война — это многосоткилометровые марши большой массы войск на протяженной линии фронта, взаимодействие и слаженная работа самых разнородных подразделений. Кардинально возросший расход боеприпасов и прочих компонентов снабжения ставит во главу угла такую науку, как логистика.

А смелость? Смелость нужна, но не для того, чтобы переть в полный рост на пули и шрапнель. Нет, смелость генералам сейчас нужна в виде стальных яиц для принятия быстрых, своевременных и адекватных решений для управления своей дивизией (корпуса, армии) в условиях «тумана войны» и отсутствия связи с командованием. А как показывает практика, не каждый смелый солдат, способный идти в атаку, не кланяясь пулям, готов принимать решения за других и рисковать чужими жизнями.

Мы с внучком скромно сели в самом конце стола, рядом с нами Пётр Миронович Волкобой, Яков Кайхосрович Алхазов, Сергей Михайлович Духовский, Павел Павлович Реннекамф — такие же царские выдвиженцы-выскочки, как и мы.

Как только «сливки военного сословия Российской империи» заняли свои места, государь-император решительно поднялся и громко, на одном дыхании сделал заявление о создании нового разведывательного подразделения и назначении его руководителя.

«Что тут началось!» — сказал бы я в другом месте и времени. В реальности ничего особенного не произошло — генералы отлично знали буйный нрав своего государя и помнили, чем закончил Ванновский — местом у щербатой расстрельной стенки. Вся реакция на новый кульбит внутриполитического спектакля вылилась в прокатившийся по кабинету легкий гул голосов (кажется, что два десятка человек тихонько, практически не разжимая губ, сказали «Ну ни хуя себе!»), плюс к тому на меня бросили несколько удивленных взглядов.

Немного сбитый с толку (что было заметно по длинным паузам в заранее выученной речи) Куропаткин начал доклад по плану войны с Австро-Венгерской империей. Постепенно Алексей Николаевич восстановил душевное равновесие, его речь стала плавной, жестикуляция осмысленной. Стоя у огромной крупномасштабной карты будущего театра военных действий, начальник штаба четко и уверенно излагал по пунктам разработанный его ведомством план. Действительно красивый и предельно грамотно разработанный план — просто чудо современной военной мысли. Современной для текущего 1892 года, ага...

Буквально завороженные блестящим выступлением Куропаткина присутствующие благоговейно внимали — в кабинете стояла противоестественная тишина. Слышно было даже поскрипывание сапог прохаживающегося около карты начштаба и ширканье кончика указки, с помощью которой Алексей Николаевич иллюстрировал свои тезисы.

В какой-то момент Драгомиров, сообразив, что вся слава от разработки плана уходит к коллеге, вскочил со стула и, как пишут в протоколах заседаний «добавил с места». Добавил какую-то явную чушь, практически не относящуюся к собственно плану. Что-то вроде: «русские войска смело и яростно ворвутся в Галицию, и всех там покарают...»

Куропаткин, сбитый с настроя, замолчал, пытаясь, судя по шевелению бровями, поймать ускользнувшую нить доклада. Воспользовавшись заминкой коллеги. Драгомиров вышел к карте и понес откровенный бред — без всякой привязки к реальности пафосно вещая о скорой и безоговорочной победе русского оружия. В таком стиле несли пургу политруки во времена моей офицерской юности. Я не выдержал и громко фыркнул, с трудом подавив смех, вызванный невольным воспоминанием.

На мгновение в кабинете наступила тишина — генералы пялились на меня, словно вместо давно знакомого им полковника увидели гигантскую жабу с оленьими рогами.

— Вы хотели что-то сказать, Виталий Платонович? — с едва заметной улыбкой спросил император. Тоже, видимо, впечатленный внезапным экспромтом военного министра.

— Вы думаете, государь, что мне стоит поучаствовать в этом театре одного актера? — деланно удивился я.

— Что вы себе позволяете?! — немедленно взвился Драгомиров.

— Ровно то, что может себе позволить разведчик! — холодно парировал я. — Вот скажите мне, Михаил Иванович, взяли вы с боями Галицию. И что дальше?

— Как что? — удивился он, совершенно не ожидавший этого вопроса, оглянувшись на Куропаткина.

— Куда вы будете наступать дальше? Прямо на Карпаты, в которых нет дорог? Полагаете, что в славной армии нашего Государя служат горные козлы?

Сидящий рядом полковник Алхазов усмехнулся и тихонько произнес:

— Ну, допустим, какой-то контингент их там действительно имеется...

— Но не все же! — ответил Ренненкампф, с немецкой старательностью пытаясь удержать на лице серьезное выражение.

Олегыч, услышав шуточки своих фаворитов, тоже с трудом сдержался от улыбки. Взглянув поочередно на Куропаткина и Драгомирова своим «фирменным» строгим взглядом (внучек называл этот взгляд «комбатским»), император спросил высших военных руководителей страны:

— А если не в Карпаты, то куда?

— Эээ... — напрягся Драгомиров, поняв, что дело пахнет чем-то нехорошим.

— Я своевременно подал вам, Алексей Николаевич, доклад о численности и составе противостоящих нам сил австрийцев! — Я встал со стула и неторопливо, позвякивая шпорами, подошел к Куропаткину. — Напомню некоторые сведения из него: У нашего двуединого соседа триста пятьдесят тысяч солдат и офицеров при восьмистах орудиях в армии мирного времени. И семьдесят процентов этих сил стоит в Галиции. Причем стоят не в голом поле, а в довольно неплохих укреплениях. В случае войны по мобилизации в течение трех месяцев австрияки должны развернуть там еще около шестисот тысяч солдат и офицеров.

Забрав у растерянного Куропаткина указку, я добавил:

— И снабжать всю эту группировку неприятель будет через вот эту железную дорогу! — показываю на карте магистраль, ползущую тонкой ниткой через Карпаты. — Она одноколейная и проложена в горах. И какой из этого можно сделать вывод?

— Что за игру ты затеял, полковник?! — Прорычал Драгомиров, делая непроизвольное движение рукой, словно пытаясь нащупать эфес шпаги.

— Такой же вопрос следует задать вам, Михаил Иванович! — ответил я, сделав шаг вперед и глядя на военного министра в упор.

Почти минуту мы бодались глазами, и в итоге я победил — генерал отвернулся, вроде бы ища поддержки от начальника штаба.

Я посмотрел на Олегыча и тот едва заметно кивнул. Мол, продолжай, Альбертыч, жги!

— Нашему государю, полагаю, нужна победа, а не красивая битва эпического размаха! — продолжил я бичевание. — Как в старой сказке, где одним движением уничтожаются целые полки врага. К сожалению, в реальности за такие подвиги приходится платить кровью своих солдат и офицеров! Мне интересно, Михаил Иванович, какой черт вас дернул играть в поддавки с австрияками? Буром переть на хорошо окопавшегося противника — верный способ потерять десятки тысяч наших бойцов! Или вы, господин генерал, получаете жалованье не только в Москве, но и в Вене?

— Да как ты смеешь, полковник?! Молокосос! — Завопил Драгомиров, скребя ногтями крючки на воротнике — генерал задыхался.

Бля, как бы старика удар не хватил! Но остановиться я уже не мог!

— А что ты затеял, генерал?! Старый хрен! — в ответ заорал я. — Хочешь себе на потеху уложить в землю как можно больше русских солдат в тупых атаках?!

— Но почему тупых? — дрожащим голосом спросил Куропаткин. — Мы тщательно просчитали возможный уровень потерь и потенциальный успех. Соотношение...

— Что, блядь, вы просчитали, долбоебы?!! — перестав сдерживаться, закричал я. — Да скажите вы уже, наконец: какую стратегическую цель преследует ваше наступление в Галиции?

— Выбить оттуда австро-венгерскую армию! — обиженно вскинулся Куропаткин.

— А зачем? — вдруг совершенно спокойным тоном спросил я. — Они ведь отступят в горы и оседлают перевалы. Выбить их оттуда будет еще сложнее, чем на равнине. Нет, ну я бы понял вас, если бы целью вы поставили окружение и полное уничтожение галицийской группировки войск противника. Но нет — вы собираетесь заставить их отступить, используя такой «прогрессивный» тактический прием, как лобовая атака.

После моих слов Драгомиров грохнулся на пол, суча по паркету начищенными до синих искр хромовыми сапогами. Как говорится, пиздец! Инфаркт или инсульт? Ни то, ни другое здесь лечить еще не умеют.

На подмогу своему непосредственному начальнику бросилась добрая половина штабистов. Они бестолково суетились, и было непонятно, что именно они хотят сделать с телом министра. То ли расстегнуть на нем мундир, то ли стащить сапоги. Перекрикивая начавшийся гвалт, император громко и четко скомандовал:

— Махаев, возьми своих парней и отнеси Михаила Ивановича к врачу!

Откуда-то из угла кабинета вышел ординарец и несколько стрелков-телохранителей. Они бережно подняли тело Драгомирова, по лицу которого разлилась жуткая бледность и вынесли из помещения. Как бы наш «стратег и тактик» в натуре ласты не склеил...

— А что вы можете предложить, Виталий Платонович? — в наступившей (в очередной раз на этом чертовом совещании!) тишине, спросил император.

Пока «осиротевшие» генералы и полковники, поняв, что мероприятие и не думает заканчиваться, торопливо рассаживались по своим местам, я спокойно ждал.

Да, у меня был готовый ответ, иначе не стоило этот скандал устраивать.

Я, хоть и был в прошлой жизни генералом, но полководцем, в общепринятом смысле этого слова, не являлся. Операции планировал и проводил тихие, широкой публике незаметные. И только в молодости почти пару лет принимал участие в почти обычных (с оглядкой на местную специфику) боевых действиях, командуя эдакой «армией в миниатюре» — полноценной батальонной группой, в которую входили, хоть и в небольших количествах, почти все рода войск, начиная от танкистов, артиллеристов и пехотинцев, и заканчивая связистами, химиками и тыловиками. Однако азы военного искусства мне вдолбили качественно — сначала преподаватели в училище, а несколькими годами позже — профессоры в академии Генштаба.

Галиция, наравне с Царьградом, всегда была для русских эдаким «гробом господним». На протяжении десятков лет Российская империя мечтала прибрать эти земли к своим рукам. О чем в Австро-Венгрии и Османской империи были прекрасно осведомлены. И предпринимали все шаги к тому, чтобы этому воспрепятствовать. После молниеносного разгрома в позапрошлом году мощнейшей (когда-то!) восточной империи, австрияки конечно же догадались, что следующие на очереди — они. И постарались хорошенько подготовиться к войне с нами. Ну, понятно, что в меру своих сил и возможностей — ведь противопоставить нашим броневикам, пулеметам и планерам им, фактически, было нечего. Но сражаться за Галицию австрияки решили до последнего, для чего именно там сейчас сосредотачивались основные силы мирного времени Двуединой монархии. И, как уже говорилось, сидели они не в чистом поле, а на неплохо подготовленных оборонительных позициях. Причем устроенных таким образом, что наше преимущество в бронетехнике и управлении войсками практически нивелировалось — выбить из укрепрайонов массу окопавшейся пехоты, прикрытой батареями полевых орудий и аналогами «противотанковых рвов», не смогла бы и 1-я Гвардейская танковая армия генерала Катукова. Подозреваю, что сделать это под силу только ударным дивизиям ГСВГ образца 1984 года, да и то — с применением тактического ядерного оружия.

В этом была сила австрийцев. В этом же и их слабость. Так как отсеченные с запада Карпатами, эти войска там сидели чуть ли не в «мешке». Да, к Перемышлю шла железная дорога через горы. Но в одну колею. Из-за чего ее не хватило бы даже для того, чтобы должным образом снабжать такую ораву людей. А какая армия сможет воевать без снабжения?

Тем более, что перекрыть эту горную дорогу было несложно. Там хватало удобных для подрыва мостов, и любая диверсия выводила бы эту транспортную магистраль из эксплуатации на многие недели.

И я недоумевал, как этого можно было не понимать. Тем более, что «сонная артерия» полноценной двухколейной железной дороги, что бежала от Кракова в Вену вдоль верхнего течения Вислы, лежала как на ладони. Она манила. Она завораживала. Она отчетливо выделялась на карте, приковывая к себе все возможное внимание.

— Если ударить сюда, то можно отрезать основную группировку австро-венгерских войск в Галиции от снабжения! — показал я на карте. — То есть, по сути, загнать ее в мешок окружения. Причем наступать нужно будет на узком фронте и в удобный для нас момент. Конечно, было бы недурно подождать, пока австрияки проведут мобилизацию и закрыть без снабжения тут армию побольше. Но это затянет войну, что нам не на руку. А так — раз! И снабжение перекрыто. Что эти сотни тысяч солдат станут кушать? Чем стрелять? Долго они там продержатся до капитуляции?

— Но вы же сказали, что вот тут, имеется железная дорога! — вмешался Куропаткин.

— Одноколейная, — кивнул я. — Вы, я полагаю знаете, пропускную способность такого рода дорог? — и расплылся в мерзкой улыбке, потому что генерал, судя по выражению лица, не знал.

— Я… — вякнул Куропаткин.

— А также тот факт, — перебил я его, — что даже имеющаяся транспортная сеть ставит группировку войск Австро-Венгрии в Галиции в крайне сложные условия. А ведь там, согласно плану мобилизации, будет много кавалерийских частей, которым нужно завозить фураж эшелонами. Их там и так сорок тысяч. Вот уже прямо сейчас. Если перекрыть им вот эту дорогу, то много они навоюют?

— Браво, Виталий Платонович! — император несколько раз хлопнул в ладоши. Типа, поаплодировал. — Но я вижу в твоем предложении один просчет — когда мы начнем сосредотачивать ударную группировку под Краковом, австрияки перекинут туда свои войска и успеют построить крепкую полевую оборону.

— Правильно мыслишь, государь! — похвалил я Олегыча. — Поэтому мы не будем сосредотачивать ударные силы под Краковом! Мы сосредоточим их под Варшавой!

— Чего? — окончательно охуевший Куропаткин подошел вплотную к карте и начал разглядывать ее, словно впервые видел. — Но от нее до Кракова почти триста верст!

— Примерно 260 километров! — любезно подсказал я. — И там очень хорошие дороги! Механизированное подразделение может пройти это расстояние за пару дней и внезапно обрушится на австрияков.

— Так-так... — Олегыч тоже встал и подшел к карте. — А ведь может выйти, Альберт... тьфу, Виталий Платонович! Я так понимаю, что в качестве ударного кулака ты предлагаешь димкин полк?

— Так точно, ваше императорское величество! — слегка ерничая, ответил я. — Лейб-гвардии Лихославльский бронекавалерийский полк — единственная на данный момент воинская часть Русской армии, имеющая стопроцентную механизацию!

При этих словах мы с императором одновременно повернулись и посмотрели на Димку. Генерал Рукавишников вскочил и радостно гаркнул:

— Я и мой полк готовы выполнить любой приказ командования!

— Орёл! — усмехнулся император.

— А чтобы его по дороге никто не обидел, то придадим ему в помощь дивизион бронепоездов! — добавил я.

— То есть — они все вместе наступают прямо на Вену вдоль железной дороги? — уточнил Олегыч. — Вполне может выгореть, вполне, товарищ генерал!

— Пока еще полковник! — скромно ответил я, усмехнувшись так, чтобы это видел только император.

— Ну, это поправимо!

Эге, вот достаточно было один раз перед всем честным народом выступить с критической речью, как карьера галопом в гору пошла!

— Альбертыч, не хочешь возглавить генштаб? — тихонько, чтобы не услышал вертящийся рядом Куропаткин, спросил император.

— Нет, Олежек, рановато мне! Авторитет пока небольшой, не примут меня твои вояки, начнут приказы саботировать. Да и в разведке дел хватает!

— Ладно, позже поговорим, наедине! — император кивнул и вернулся на свое место.

— Алексей Николаевич! — привлек он внимание начштаба, продолжавшего, для чего-то, пялиться на карту.

— Да, Ваше Императорское Величество! — строго по уставу, хотя вполне мог обойтись обращением «государь», ответил Куропаткин. Видимо, чувствовал свою вину за неудачное выступление.

— Алексей Николаевич, переделайте ваш план с учетом замечаний генерала Целебровского!

После этих слов императора по залу снова прокатился сдержанный гул — штабные мычали с закрытыми ртами «Ну, ни хуя себе!»

— Да, господа, вы не ослышались! С этого момента Виталий Платонович Целебровский — генерал-майор, а его управление подчиняется напрямую мне, минуя Главный штаб.

Часть 2. Глава 4

Глава 4

Интерлюдия . Где-то в Зимнем дворце

Утро выдалось ясным и радостным. Она проснулась от того, что Никки — её и только её Никки! — осторожно положил на ее подушку свежесрезанную орхидею. Наверное, он очень старался не разбудить ее, но…

Императрица Татьяна, урожденная Гогенцоллерн, для домашних — Моретта, подарила мужу улыбку и потянулась обнять его, но Никки каким-то легким, танцующим движением увернулся от её рук:

— Малышка, я грязный, потный и противный, — сообщил он весело. — Вот сейчас ополоснусь и тогда я весь твой.

— Весь-весь? — она состроила лукавую гримаску, но муж уже скрылся за дверью, откуда донесся шум текущей воды и его шипение: вода была холодной. Моретте оставалось только вздохнуть: весь-весь её он не станет никогда. И дело не в его «русской гимнастике», которой он упрямо занимается каждое утро, а в том, кто ее муж. Повелитель огромной Империи, раскинувшейся на два континента, омываемой водами трех океанов, он вечно занят. Раньше она обижалась: ей даже казалось что, Никки к ней охладел. Но потом поняла: он не может иначе. Он любит ее, любит сильно и страстно, но еще сильнее он любит свою Родину, свою Империю и эту любовь ничто не сможет одолеть. И, поняв это, Моретта смирилась, согласившись довольствоваться той любовью, что еще оставалась у него от любви к России...

Она вылезла из-под легкого одеяла, накинула шелковый халат и уселась к зеркалу. Прическу сейчас делать не требуется: на сегодня не назначено ни приемов, ни официальных выходов, хотя муж и его ближние упорно считают 8 марта женским праздником. Почему? Бог ведает! Кроме них об этом «празднике» никто никогда не слышал, Моретта несколько раз опрашивала своих фрейлин — как русских, так и немок. А и ладно! Зато столько теплоты и внимания от настоящих мужчин во главе с ее единственным и неповторимым супругом.

Но ведь сегодня обязательно приедет «милый друг» Graf Rukavishnikoff, привезет свои «обычные» подарки — нигде и никогда никем не виданные технические новинки. Так что все-таки надо нанести легкий макияж и немного причесаться. Хорошо, что она уже давно догадалась схитрить: сделала себе короткую стрижку. Все равно под головным убором незаметно, а так намного удобнее.

Моретта еще водила щеткой по волосам, когда сзади ее обнял Никки:

— Ну, как мы себя чувствуем? — узкая сильная ладонь легла ей на живот. — Как там наследник или наследница?

Она слегка покраснела — не столько от смущения, сколько от удовольствия. Скоро, совсем скоро она станет матерью наследника или… In dem Arsch! Никакого «или»! Будет наследник! Которого они назовут Александром в честь мученически погибшего свекра! И он будет расти таким же сильным и мудрым, как её Никки… Даже умнее и сильнее, потому что он тогда станет править сам, а они с Никки уедут на отдых в Крым, в этот алмаз России, в такую красивую Ливадию.

Размечтавшись о крымских красотах, она даже не заметила, как Никки укрепил в её волосах орхидею, как подхватил под руку, и опомнилась только когда за столом, её дружно поприветствовали телохранители:

— Доброго утра, матушка-императрица! Как почивалось?