Под ударом

Мужик хмыкнул:

— Этот сопляк Афган прошел, и черт знает, что еще. В его деле пробелы — больше года.

— В нашем деле он сопляк.

— А только такой сопляк и пройдет.

Теперь скептически хмыкнул Басин:

— Зря ухмыляешься. Он уже третий. Напомнить, что стало с предыдущими двумя?

— Не напоминай.

— Вот-вот. А он — достаточно салага, чтобы обратить внимание на то, мимо чего пройдем мы. И достаточно опытен чтобы отбиться, когда его начнут убивать.

— Коля был КМС по самбо. Помогло?

— Не смеши. Хоть КМС, хоть МС — он убивать не умел. А этот умеет. Потому — может быть — выживет…

Несколько месяцев спустя. Дрезден. ГДР. 18 февраля 1989 года

Терпение, значит выносить невыносимое

Японская пословица

Иногда тебе кажется, что все настолько плохо, что хуже уже не будет. Когда ты висишь над пропастью на одной руке, когда у тебя остался последний рожок для автомата, а гортанный говор духов слышен совсем рядом. Но потом оказывается, что бывает намного хуже. Намного…

— Николай!

В Японии, в одном поселке недалеко от столицы жил старый мудрый самурай. Однажды, когда он вел занятия со своими учениками, к нему подошел молодой боец, известный своей грубостью и жестокостью. Его любимым приемом была провокация: он выводил противника из себя и, ослепленный яростью, тот принимал его вызов, совершал ошибку за ошибкой и в результате проигрывал бой.

Молодой боец начал оскорблять старика: он бросал в него камни, плевался и ругался последними словами. Но старик оставался невозмутимым и продолжал занятия. В конце дня раздраженный и уставший молодой боец убрался восвояси. Ученики, удивленные тем, что старик вынес столько оскорблений, спросили его:

— Почему вы не вызвали его на бой? Неужели испугались поражения?

Старый самурай ответил:

— Если кто-то подойдет к вам с подарком и вы не примете его, кому будет принадлежать подарок?

— Своему прежнему хозяину, — ответил один из учеников.

— Тоже самое касается зависти, ненависти и ругательств. До тех пор, пока ты не примешь их, они принадлежат тому, кто их принес.

— Николай!

Досчитав до семи и выдохнув, Николай вышел из машины. Пошел на зов.

— Ты что, заснул? Вот эти три коробки мы забираем.

— В багажник не войдут, — нейтральным тоном сказал он.

— Две назад поставим. Третью… господи, третью придется в багажник… не влезет…

Генерал — это не самая большая проблема. Проблема — это жена генерала. Дети генерала. Родители генерала. Родители жены генерала. И так далее.

Какие оперативные подходы ЦРУ? ОБХСС бы сюда.

Злата Иосифовна, молодящаяся торговая дама, лет шестидесяти с чем-то, а может и семидесяти с чем-то — завертелась как уж, прикидывая, как все-таки довезти добычу до военного городка. Потом они погрузят это в поезд, и поезд пойдет в Москву.

Кажется, приемники Грюндиг. В Москве — ходовой товар.

— Придется коробку пороть… господи…

Немец, учившийся у нас, и понимавший по-русски, понял проблемы покупательницы.

— Можем упаковать в две небольшие коробки, фрау.

— Правда? Вот хорошо-то… Николай, ты что стоишь? Тащи эти две в машину, давай, давай. Не стой столбом!

Николай взял коробку. Немец подмигнул ему… в ГДР такими делами занимались лишь те, кто получал на это неофициальное разрешение от партийных органов или Штази, секретной полиции. Несмотря на официально декларируемую дружбу, Штази следила за советскими военными и этот тип вечером наверняка напишет рапорт, как теща советского генерала занимается мешочничеством.

Все просто. Сюда — то, что здесь пользуется спросом: духи Дзинтарс, какие-то лекарства, какие у нас копейки стоят. Золото в украшениях. Обратно — Грюндиги. Навар… ну, наверное, раз пять, если не больше… В служебной квартире — барахло прямо ящиками стоит; наверное, придется до станции на грузовике везти.

Супруга генерала Половцева, Ирина Альбертовна — тоже, кажется, этим занималась, но без особой охоты. Скорее для матери, чем для себя. В Дрездене — он возил ее не раз — они бывали в картинной галерее, в опере. Покупала она в основном одежду — в ГДР была очень хорошая одежда и обувь. Делала она это с какой-то усмешкой… роза, выросшая на жирном перегное советской торговли…

Николай погрузил первую коробку, пошел назад. Злата Иосифовна и Маркус — так звали немца — разгружали коробку, перекладывая содержимое в две маленьких. Как только Николай вошел, Злата Иосифовна еще в дверях бросила на него взгляд — быстрый, хищный. Привычный.

Интересно, сколько же она так натаскала? Наверное, миллион есть — не меньше. Неужели не хватит?

Нет… таким — никогда не хватает. Никогда!

Честной она никогда не будет. Стыдить ее — что против ветра мочиться. Уговаривать не тащить — это все равно, что уговаривать ветер не дуть, а дождик не лить.

Ну, вот и что с такой делать?

— Иди, неси вторую. Мы тут… сейчас.

Торговаться будет…

Как без этого…

…

Еще через час — заехали в продуктовый — культурная программа тещи генерала в Дрездене была исчерпана. Проехав окрестностями, они выехали на трассу, ведущую в Вюнсдорф. Машин здесь было немного, но дороги почему-то лучше — и Николай довел стрелку спидометра до сотни. Волга — летела по старому, еще времен Рейха автобану, как по стеклу.

Вот так вот. Из боевого офицера — в паркетного шаркуна, лизоблюда и поддакивальщика. Хорошо, что карьера, наверное, в гору пойдет — у тех, кто при штабе обретается, она быстро в гору идет.

Нет, здесь не так-то все плохо. Кругом свои. Работа — не бей лежачего, портфель за начальником штаба группировки носить и его заодно охранять.

Ну и при необходимости — теще генерала культурную программу организовывать.

А вы как хотели? В каждой избушке свои…

Увидев надвигающийся задний бампер какой-то Ифы, горящие, стремительно увеличивающиеся в размерах стопы — Николай понял, что затормозить уже не удастся. И он принял единственно верное решение — даванул на газ со всей силы, одновременно рулем посылая машину в сторону, в обход этого придурка…

Как в замедленном сне, угол кузова Ифы… кажется проходит… проходит… выноси, родная, не подведи…

Ифа осталась позади, и только теперь он услышал истошный крик Ирины Альбертовны с заднего сидения…

…

Комплекс в Вюнсдорфе был построен не советскими строителями. В 1935 г. его сдали, как основную штаб-квартиру вермахта. Никто — ни те, кто сдавал, ни те, кто принимали — не знал, что эти дома на тридцать с лишним лет станут домом для славянских недочеловеков.

Комплекс был полностью автономным — центральное штабное здание адмиралтейского типа со шпилем, другие здания, делившиеся на городки — типично германская архитектура с высоченными, в два этажа высотой крышами, частоколом одинаковых окон, никаких балконов и украшений. Строили на совесть — до сих пор здания даже особого ремонта не требовали…

Сам по себе город выглядел очень необычно. Летом зелени тут было столько, что казалось будто ты в лесу. Одинакового фасона, хотя и разные дома, то санаторного типа, то виллы на несколько семей и даже на одну — для высшего комсостава. То тут, то там меж домами — мрачные бетонные ракеты. Это бомбоубежища Винкеля, они были построены в виде ракет специально, чтобы бомба не могла пробить крышу, отрикошетила бы, а ударная волна — обтекала бы постройку, не разрушая ее. Некоторые ракеты — башни целы, некоторые лежат на боку подорванные, что вносит атмосферу сюрра в санаторный уют. Дорожки идеально чисты, у офицерских домов — можно встретить стоянки с машинами. Выделяются Волги белого и защитного цвета…

Николай, перед тем как зайти в штаб, посмотрел на руки — они не дрожали. Это хорошо… хотя в душе все еще оставался противный такой холодок.

В холле — портреты, постоянный пост у боевого знамени. Его — порученца генерала — пропустили, даже не досматривая.

…

Генерал-лейтенант Вадим Андреевич Половцев — находился в кабинете, отведенном под небольшую библиотеку. Все книги в ней были грифованные, и потому их от греха подняли сюда, сделали отдельную библиотеку. Что что-то произошло, он понял сразу — впрочем, главному планировщику самой мощной армейской группировки мира и положено быть проницательным.

— Что произошло?

Николай снова покосился на руки.

— Фриц какой-то. Затормозил прямо на полосе, ни с чего, просто дал по тормозам и все. Я едва уйти в сторону успел.

— Целы?

— Целы, Вадим Андреевич.

Генерал посмотрел на часы.

— Скоро совместные учения. Зайди к Дмитрию Ивановичу, съездите в Берлин, оговорите по взаимодействию. Командировку оформи.

Николай, хоть и неженатый, премудрости чужой семейной жизни понял сразу — генерал убирает его от двух разъяренных баб. Пока, по крайней мере, теща не уедет.

— Спасибо, товарищ генерал.

Генерал молча хлопнул его по плечу, сказал уже на ходу:

— В первую комнату еще зайди. Искали там тебя.

…

Первая комната — использовалась военной контрразведкой. Третье управление КГБ — большой любовью в армии не пользовалось.

Когда Николай зашел — без стука — полковник Соболев уже сидел и ждал его. Казалось, что он сидел так с самого утра, смотря на дверь.

— Разрешите?

— Заходите, лейтенант. Присядьте. Приглашения не ждите.

— Постою.

— Присядьте.

Соболев сказал это, не повышая голоса, но по тону было понятно — приказ.

— Из Москвы… пришел запрос. Относительно вас.

Николай молча ждал. Он хоть и не заканчивал полноценные курсы повышения квалификации разведчиков, но сам понимал — не стоит отвечать на незаданные вопросы.

— Вопрос в следующем. В конце сентября одна 1987 года вы проходили службу в 22-й отдельной бригаде спецназа. Это верно?

— Да.

— 22-го числа вы выдвинулись из расположения части для проведения засадной операции в район афгано-пакистанской границы. Это верно?

— Да.

Он уже умел отвечать «да», вместо «так точно».

— Вам удалось перехватить и уничтожить крупный караван мятежников.

— Да.

— Затем вы при отходе потеряли старшего сержанта Александра Кацаву. Верно?

— Да.

— При каких обстоятельствах погиб Кацава?

— Его снайпер снял. У самого вертолета.

— Вы это лично видели?

— Нет.

— Тогда как вы можете такое утверждать?

— Потому что так и было! Это война, граница!

— В караване что было?

Николай пожал плечами.