Последнее слово Ковена

— Тоже хотим…

Она подскочила на тюфяке, едва не вскрикнув и не перебудив весь дом. Снова смех… где-то снаружи… такой тихий, такой… знакомый… Лисица, рыжая чертовка. Охочая до любви, но не знающая, что значит — любить. Аньезе прислушалась:

— Ведьма-лисица, хватает спицу и ею шлифует твои глазницы, рисует в тонкой слепой скорлупке аллегории твоих поступков…

Нет… нет… нет… Она выпрыгнула с постели, кое-как перескакивая через спящие на полу тела, и босая, в одном исподнем выбежала на ночной двор. Откуда звук? Откуда голоса? Слушай-слушай-слушай!

Смех! Там, за домом, за околицей… смех!

Аньезе знала эту песенку, очень хорошо знала. Лисица пела ее, качая Аньезе на руках, когда та была еще совсем крошкой. Лисица пела ее, когда собиралась на охоту, когда намеревалась сотворить зло. Лисица была самим злом.

Обогнув дом кузнеца, Аньезе выбежала за пределы села и увидела в подсвеченных луной сумерках саму себя. Девушка с ее лицом и телом вела за руку полоумного сына старосты, приплясывала, улыбалась и пела, пела, пела… Проклятая Лисица, перевертыш, обернулась ею и теперь… Милостивый Свет, если кто-то их видел? Если кто-то подумает… Нельзя, нельзя ей позволить!

— Гляди! — Лисица обернулась и указала парню в сторону деревни. — За нами следят!.. Бежим!

И они побежали, а Аньезе побежала следом. Камешки песчаной тропинки больно впивались в ноги, она вскрикивала и падала, неуклюже поднималась и бежала дальше, на смех. Пока смех не зазвучал так близко, будто прямо в голове.

— Ведьма-девица, которой не спится… — напевала сестра прямо на ухо полоумному, запуская тонкие паучьи ручонки ему в штаны, — хохочет и тянет твои ресницы… Тому, кто достался ей на поживу, не видать больше ни лета, ни зиму!

Аньезе замерла на краю лысой поляны, глядя как Лисица осыпает уродливое лицо сына старосты колючими поцелуями, а тот млеет, не замечая петлю на своей толстой шее. Дурак, дурачок, нельзя было тебе идти с нею, нельзя…

— Отпусти! Отпусти, пожалуйста, пожалуйста…

— Зачем? — сестра скривилась ее лицом. — Ты делаешь, что вздумается, а я не могу? Как не справедливо…

— Если… если ты сделаешь ему плохо… я сдамся! Сдамся людям! Скажу, что это я! Я сдамся! И тогда Сокрытый тебя не пощадит! Я же его Первая! Слышишь? Отпусти!

Лисица так пронзительно засмеялась, что в ушах стало больно.

— Ты-то? Сдашься? Ха-ха! Давай-ка я начну считать, и, бьюсь об заклад, на счет «три» ты припустишь в лес, трусиха!

Завороженный поцелуями полоумец так и стоял, где его поставили, так и не шевелился, пока Лисица, хохоча, закидывала другой конец удавки на толстую дубовую ветку.

— А ведь я спасла тебя, сестрица… этот малец уже вознамерился явиться к тебе темной ночкой наперевес со своим скудным орудием, — она схватила его за гульфик, и полоумец взвыл. — Но ты должна быть чистой… для Сокрытого. Только Сокрытый может сделать тебя грязной.

— Не нужно, пожалуйста, пускай он уйдет, уйдет, он не скажет о тебе, он никому не скажет…

Зайдя ему за спину, Лисица разочарованно прицокнула языком и покрепче ухватилась за хвостик веревки.

— Скучно… повесели меня, сестра. Сейчас я начну считать, а ты побежишь, побежишь, как спорый ручеек! А мы с сестрами еще поохотимся за тобою!

— Нет-нет-нет-нет…

— Р-р-раз! — Лисица закричала криком хищной птицы, и с силой дернула за веревку — полоумец подскочил следом, захрипел. — Ну что же ты не бежишь?..

— Не убивай, остановись!

— Два! — Сестра повисла на веревке всем своим тщедушным тельцем, хохоча и болтая ногами. — Ну беги же, сука! Не др-р-разни меня!

Мальчишка хватался за петлю судорожными пальцами, топал ногами, его и без того жуткое лицо теряло цвет. Останови ее, останови, останови, Аньезе, еще можно, еще можно успеть, что же ты смотришь, что же ты так заколдовано смотришь, что же слюна копится во рту, вязкая, горькая слюна, голодная слюна…

— Три! — И ноги сами рванулись с места, прямо в сумрачную рощу, дальше и дальше от этого жуткого смеха, от этого страшного воя. Смех таял, растворялся… и только треск позвонков стоял в ушах. Сладкий звук смерти.

***

Всю ночь она бежала, чтобы утро встретить как можно дальше от деревни. Теперь все точно подумают на нее. Сынок старосты задушен, а «господарня» пропала — не надо быть столичным ищейкой, чтоб сложить два и два. Отец Лелех… Он, верно, подумает о ней дурно, очень дурно. Она и сама о себе так думала. Нельзя было сбегать из родительского дома. Ей стоило остаться с Ковеном, отдать себя Сокрытому, и дело с концом. Занять трон Первой его любовницы, принять в нутро всю черноту ночи и навеки выгнать из сердца Свет. Что было бы дальше, она не знала, сестры только загадочно улыбались под вуалями. А теперь… теперь она обрушила на невинных людей ярость Ковена, его голод и страсть. Нужно скорее добраться до обители… а там, там… будь, что будет.

Аньезе шла лесами и заросшими тропами. Босая, в одном исподнем. Молилась Свету, чтоб на пути попался какой-нибудь голодный дикий зверь, да упокоил ее исхудавшую плоть в своем чреве, но дикие звери словно назло обходили ее стороной. Аньезе мерзла ночами, а днями боялась выйти на солнце или мало-мальски протоптанную дорогу. Она ела ранние ягоды и сырые грибы, пила воду из лесных кринниц, мучилась болями в животе и простудным кашлем, но продолжала идти. Пока не подвернула ногу, угодив в заваленную ветками лисью нору. Острая боль пронзила до самого бедра, Аньезе взвыла и упала на мох. Долго лежала, не решаясь встать. Кроны берез и сосен мерно качались над ней, ласкаемые ветром, деликатно, словно в придворном танце, не прикасаясь друг к другу ветвями. Танцы… Аньезе не любила танцы, но сейчас охотнее бы оказалась в бальной зале, чем в этом диком лесу, одной ногой в норе, а другой в бегах от Ковена.

Хотелось плакать, но вся влага вышла с кислым потом, увлажнила кожу, чтобы ночью снова испытать ее тело холодом. Как же хотелось просто умереть…

— Ты оборотница?! — раздался сбоку звонкий детский голосок. Аньезе резко приподнялась. Девочка в простеньком сером платьице, две растрепанные черные косы, глаза-блюдца.

— Н-нет… я…

— Я слышала! Ты выла? Это волчья яма! Старая только… Ты угодила туда, да? И обернулась! Да?

Аньезе помотала головой, пытаясь вынуть ногу из звероловной ямы, что приняла за нору.

— Нет… да… это я выла… очень больно…

— Так ты не оборотница? — девочка раздосадовано уронила ручонки вдоль тоненького тела. — Совсем не оборотница?

Я кое-что похуже, маленькое недоразумение, кое-что похуже, потому — беги, беги, беги прочь…

— Я папку кликну!

— Нет! — Аньезе бросилась вперед, будто желая схватить очень уж быструю девчушку. — Пожалуйста… не надо… Я сама…

Лучше ей не попадаться никому на глаза, лучше не брать помощи, лучше вообще тихонько издохнуть здесь. Вон у малютки маленький ножечек на пояске, сможет ли она?.. Нет, не могу… Свет Милостивый, почему ж так жить хочется?..

— Да тут недалече! Я быстренько! — двукосая егоза уже рванула вперед, вздымая пятками свежий мох, и Аньезе вдруг хрипло закричала:

— Я оборотница! Оборотница! Ты права… мне нельзя к людям… нельзя…

Девчонка радостно подскочила на месте, глазки вспыхнули детским азартом.

— Так я и знала! Так и знала! Оборотница… самая настоящая…

— Да, поэтому… уходи… пока… пока не пришла ночь, и я…

— А я не боюся! Не боюся! Да и оборотницы только в полную луну оборачиваются! А ты разобернулась! Значит, не скоро еще обратно повернешься… — девочка задумалась. — Верно же говорю?

Аньезе со стоном вытащила ногу из ямы, осмотрела, хоть ничегошеньки в этом и не смыслила. Вроде бы ничего… покраснела немного… попробуй встать… ох! Ох…

— У-у-у, лапы поломала, да? Бедная-бедная оборотница, — двукосая присела рядом на корточки и то ли с жалостью, то ли с любопытством потрогала ее ногу. Аньезе вскрикнула, ручка отдернулась, и девочка важно кивнула: — Плохо дело.

— Я… справлюсь… у-уходи, прошу… забудь обо мне… никому не говори, пожалуйста…

Маленькая ручка ласково погладила ее по щеке, словно копируя чей-то жест — так верно с малявкой делала ее матушка.

— Я тебя не выдам, оборотница! Никому-никому не скажу! Слово Нисы! Меня Нисой зовут, — девочка чиркнула желтыми глазами по ее вытянутой ноге туда-обратно. — Ты тут не проживешь, в лесочке. У нас сарай гнилой есть, туда не пойдут… хочешь в сарай? Там дядькина вторая женка недавно повесилася, боятся ходить… А тебе и не страшно, да? Я вот не боюсь туда хаживать.

Сарай, крыша над головой, возможно, девочка даже принесет нормальной пищи, одежды… да… было бы неплохо. Есть ли у нее выбор? Как быстро Ковен найдет ее здесь? Как быстро сотворит еще большее зло, чем повешенница, в том сарае? Нет выбора… останусь, пока не смогу ходить, решила Аньезе, но не дольше.

Опершись на узенькое плечико Нисы, как на костыль, Аньезе поковыляла с нею по тропинке прочь из леса, а потом обходной дорогой вдоль заросшей околицы к брошенному на отшибе сараю. По счастью, в этот час село пустовало, все свободные души ушли на поля, и скрыться от ненужных глаз было проще. Внутри сарай ничем не походил на злое место, и, если не думать о том, что недавно здесь кто-то по своей воле отдал душу Свету, можно было даже сладко уснуть.

— Я тебе соломки приволочу! — ворковала девочка, устраивая Аньезе в самом темном углу. — И хлебушка краюху! Будешь хлебушек? Ой! Кролика тебе надо! Жирного кролика, еще живого!

— М-можно и хлеба… я ем хлеб… все ем… и лучше не живое…

Девочка закивала.

— Хорошо! Хорошо! Я бегом! — она подскочила к двери, а потом вдруг обернулась: — А зовут тебя как, оборотница?

— Я… Мильна… Мильна из… не важно.

Ниса подпрыгнула и захлопала в ладоши.

— Мильна! Мильна Буревестница, как в сказке?! Мильна и ее…

— Ниска! — вдруг послышалось издалека. — Ниска, мелкая пакость! А ну за работу!

— Ох… — малявка прижала ладошки ко рту. — Мне надо идти… Я приду! Приду потом, после вечернего кушанья! Приду! А ты отдыхай, бедная, отдыхай!

***

Ниса не солгала. Она пришла поздним вечером с краюхой хлеба, сыром и кружкой молока. Пока Аньезе обессиленно жевала, девочка приволокла в сарай пук сена и даже застелила его холстиной. Потом еще несколько толстых мясистых листьев какого-то незнакомого Аньезе растения. Приложила их к ее больной ноге и наказала не снимать.

— Папка, когда спину растянет, мамка ему прикладывает, надо так. Помогает. Лежи, лежи, моя милая, — приговаривала Ниса, гладя ее по спутанным волосам. — Завтречка принесу гребешок мамкин, причешу тебя! Будешь, как принцесса!

Маленькая егоза заботилась о ней все эти дни. Прибегала так часто, как могла, приносила еду и питье, болтала без умолку о всякой чуши. Сестры не приходили ночью, не являлись днем, то ли не выследили еще, то ли притаились, чтобы выждать и укусить побольнее. Аньезе было страшно за девочку, за очередное бедное село, но страшнее всего было за себя. Нужно поскорее встать на ногу, поскорее уйти отсюда, добраться до обители… но нога только пухла сильнее, краснела и кусалась болью, стоило Аньезе попытаться встать.

— Расскажи! — донимала ее двукосая егоза. — Расскажи, как это — оборотницей быть? Ходить в мягкой шубке? Сырую кровь пить? А как луна? А серебрушки? А страшно с другими зверями встречаться? Расскажи!

Аньезе не знала, каково быть оборотнем, она и полноправной ведьмой Ковена не успела стать. Но девочка ждала ответа, от нетерпения вся взвинченная, как арлекин из музыкальной шкатулки.

— Я не пью сырую кровь, — призналась Аньезе. — И в шубку не оборачиваюсь. Я… не такой оборотень, как в сказках…

— Тю! Как так без шубки? Волчья шубка должна быть! Или лисья! Или медвежья! Может, ты молодая еще? Не научилась? Может, тебе крови принести? Вон глаза какие голодные…

Аньезе замотала головой, невольно улыбаясь — до чего смешная крошка.

— Лучше сыра и хлеба. И молока. Человеческой еды.

— Странная оборотница… а что ты тогда умеешь?

Бежать и бояться, бояться и бежать… а еще нести за собою беды.

— Это секрет, — Аньезе улыбнулась. — Секрет стаи.

Так прошло еще несколько дней. Маленькая егоза так часто забегала в гнилой сарай, что «оборотница» стала всерьез волноваться, как бы малявка не привлекла к ней ненужное внимание. Они много разговаривали, Аньезе учила девочку чертить буквы палкой на песке и немного читать. Ниса все схватывала налету, но, конечно, больше всего хотела научиться оборотничеству. Бегать по лесу, дружить со зверями, болтать с луной и быть свободной. От мамкиных наказов, от папкиных тумаков, от всякой скучной и тяжелой работы в деревне. Аньезе слушала глупышку с умилением, не торопясь развеивать ее заблуждения. Ковен — это совсем не свобода. Ковен — это терновая клетка в черном сердце Сокрытого.

А потом двукосая беда принесла ей дурную весть.

— В деревню святой человек пришел, — шептала она очень тихим от страха голосом. — Он тебя ищет, Мильна… Мильна из Бруга… Я ничего не сказала! Ни словечка! Тихо-тихо, как мышка, была… Он скоро уйдет, точно-точно… Ты не бойся!

Но Аньезе уже проглотила собственное сердце, угодившее прямо в желудочные соки. Отец Лелех ищет ее. Значит, все пропало. Быть может, стоит сдаться? Но попадет ли она в обитель, или священник решит казнить злобную ведьму прямо в деревне? Он приложит к ней свой жреческий амулет, увидит, как кожа вспыхивает и чернеет, и все поймет. Может, ей удастся убедить старика помочь? А что если Ковен следовал за ним?!

Страх выгнал сон из ее ночей. Аньезе снова пыталась встать, но с ногой все еще было дурно. Бежать… надо бежать, но бежать не получится. Ковылять разве что, но как далеко она проковыляет по лесу? До следующей волчьей ямы? Может, схорониться где-то еще, поглубже, подальше?

— Не бойся, не бойся! Я ему сказала, что никакой Мильны тут нет. Сказочки все это. На смех его подняла, дурака! По башке от мамки получила, но и ладно… он скоро уйдет, знаю-знаю! Точно-точно!

Хотелось верить малютке. Очень хотелось. Но однажды вечером дверь сарая скрипнула в неурочный час и на пороге была не Ниса. Аньезе даже обрадовалась… можно больше не тревожиться. Страшное уже случилось.

Отец Лелех долго смотрел на нее без слов и движений. Потом вздохнул, закрыл хлипкую дверь сарая и подошел ближе. Посмотрел на ее перемотанную подгнивающей травой ногу.

— Оступилась, дитя?

Аньезе слабо улыбнулась.

— Много раз, отче.

Священник тяжело опустился перед ней на колено, осторожно заглянул под перевязку.

— Может статься, бегать будешь не скоро.

— Я больше не хочу, — Аньезе всхлипнула, потянула к священнику дрожащую руку. Ей мерещился Свет в его глазах, Свет и отпущение. — Так устала… ужасно устала, отче…

Святой муж глядел на нее с жалостью, горькой и мрачной жалостью, как глядит палач, не желающий выносить приговор.

— Были знаки… Стоило мне раньше понять… Слухи из столицы поздно нагнали.

— Слухи?..

— Семейство де Трелле. Вырезали под корень. От главы до меньших сыновей. Только старшую дочку не нашли.

Аньезе замотала головой. Нет. Нет-нет-нет. Она не хотела вспоминать. Не хотела. Не хотела думать о том, что сотворил Ковен. Проклятый Ковен. Белые лилии в красных отметинах жатвы. Незрячие глаза матушки. Оскверненная Святая книга распахнута на ее груди. Хрипы отца. Ковен не щадил. Ковен жаждал крови. Это все Ковен!

— Сестры! — взвыла Аньезе, хватаясь за голову. — Это сестры!

— Какие еще сестры? Не было у тебя сестер, дитя. Отец, мать, двое меньших братьев. Никаких сестер.

— Ковен, старый ты дурак! — Она горько рассмеялась — ничего он не понимает! А ведь святой муж! Должен чуять след Отца Ночи, должен… — Черный Ковен! Слуги Сокрытого! Они хотят меня с самого детства… Хотят забрать… я пыталась бороться, но Ковен…