Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

И все же Булгаков утверждает, что юродивые все еще значимы – и, что удивительно, они значимы для Рима, хоть и погибают по его велению. В Ершалаиме Пилата, чье имя становится синонимом жестокости, трогает мягкая философия Иешуа о храме новой истины и то, как тот интуитивно чувствует страдания Пилата. В полном раскаяния сне после произнесения смертного приговора Пилат вопрошает: «Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи?» (322). Его запоздалый ответ во сне звучит утвердительно: «он пойдет на все, чтобы спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!» (там же). Пилата терзает вина за проявленную слабохарактерность, и его не может удовлетворить ни месть Иуде, убитому по его приказу, ни дарованный им позднее Левию Матвею пергамент, на котором тот запишет собственную версию слов Иешуа. Он обречен провести следующие две тысячи лет, мечтая о возможности вновь поговорить с Иешуа и искупить причиненный вред. Всепрощающий Иешуа в свою очередь не винит Пилата в своей смерти: при жизни последнее слово Иешуа – «игемон» (189). Именно этим титулом, по настоянию Пилата, Иешуа должен был называть его во время их встречи[428]. И хотя Иудея является частью булгаковского Рима, римская власть получает искупление, а Иудея, по всей видимости, – нет.

Любопытные взаимоотношения между Иешуа и Пилатом, то есть между Христом и Римом, до некоторой степени повторяются во взаимодействии между Мастером и Воландом. Как и у Пилата, у Воланда есть удивительная для него самого сторона, которой нравится повествование Мастера о Иешуа. По сути, наделенный опасным могуществом Воланд, управляющий сумасшедшим домом под названием Москва, а на балу развлекающий порочных преступников, сосредоточивает свои разрушительные усилия на литературном сообществе, отвергшем Мастера и его творение. По просьбе Маргариты он спасает Мастера из лечебницы, где он жил как неизвестный, и возвращает ему в целости рукопись, которую тот частично сжег после нападок критиков. В конце романа Воланд велит Азазелло отравить обоих влюбленных, но затем на его глазах они воскресают, и он сопровождает их в место обретения «покоя». Связывая воедино древние и современные декорации и их участников, Иешуа становится активным участником судьбы Мастера и Маргариты, когда просит для Мастера «покоя»: ведь он, по его словам, не заслужил «света».

Снова расширяя круг взаимосвязей в романе, критики часто сопоставляли отношения между Мастером и Воландом с отношениями Булгакова и Сталина. В 1930 году, когда его пьесы подверглись нападкам желчных советских критиков и были запрещены, Булгаков написал Сталину; после того тот позвонил ему и сказал готовиться к сотрудничеству с Московским художественным театром. Елена Сергеевна Булгакова, третья жена писателя, ставшая прототипом Маргариты[429], утверждала позже, что тот разговор со Сталиным, вероятно, спас Булгакову жизнь: если бы не помощь Сталина, Булгаков мог совершить самоубийство и уже не написал бы «Мастера и Маргариту» [Curtis 1991:113–114]. Годы спустя своего рода возмездие настигло принижавших творчество Булгакова критиков: они сгинули в жерновах диктаторских чисток[430]. Он же сумел выжить, хоть и испытал ряд горьких разочарований в творческой карьере и постоянно боялся за свое будущее. Многогранное взаимодействие Булгакова и Сталина достигло кульминации в последней пьесе Булгакова «Батум», начатой в 1938 году, когда он уже работал над «Мастером и Маргаритой». Темой пьесы послужила молодость Сталина. Среди названий для пьесы рассматривались варианты «Мастер» и «Пастор» [Смелянский 1989: 352], что связывало его образ Сталина с русским писателем из его романа (и, соответственно, с самим Булгаковым) и с Христом. Булгаков еще больше усложнил изображенного в пьесе персонажа, добавив сцену, в которой Сталин предсказывает время, когда дьявол, возможно представитель самого Сталина, украдет солнце – для Булгакова это знак приближающегося апокалипсиса [Гаспаров 1981: 171][431]. Таким образом, в «Батуме» Булгаков отобразил портрет Сталина во всей его неоднозначности и двойственности, которые ощущал на тот момент к фигуре вождя, – двойственность эта отразилась и в «Мастере и Маргарите» в образе жестокого, но не лишенного возможности искупления мага Воланда.

Булгаков затем повторяет тему слияния творца и императора, встречающуюся у Кузмина. Отражая связь между альтер эго Кузмина Павлом и Нероном, наполовину автобиографический персонаж Мастер устанавливает связи с Воландом/Сталиным. В отличие от Иешуа, который обращается с Пилатом с любовью, Мастер, встретив Воланда в его земном воплощении, движим страхом и недоверием. Таким образом, в отличие от Иешуа, он компрометирует себя, хоть и возвышает этим в каком-то смысле своего древнего двойника[432], в этом, вероятно, и кроется объяснение того, что Мастер в глазах Иешуа не заслуживает «света». В то же время, однако, через это взаимодействие, хоть и вызывающее вопросы, Мастер служит примером, пусть и несовершенным, способности русского творца следовать за Иешуа в установлении связей между Римом и христианством. Ведь именно он уже в своем более мудром, воскресшем воплощении оканчивает историю Иешуа, говоря страдающему Пилату, что тот может встретиться с его давним знакомым, казненным с его согласия: «Свободен! Свободен! Он ждет тебя!» (383). Для Булгакова этот второй разговор, о котором мечтал он сам, но который у него со Сталиным так и не состоялся, может произойти только в апокалиптическом, выдуманном художником контексте. Как пишет Дэвид Бетеа: «Так как Новый Иерусалим еще далеко, освободить Пилата может только искусство, для чего необходимо переписать историю от действительного к возможному» [Bethea 1989: 228]. Как только Мастер произнес свои постапокалиптические строки, и Ершалаим, и Москва, столь невосприимчивая к истории Иешуа в свой светский период, тают в воздухе, словно Вавилон, символ деспотичного римского государства, и затем всё «прежнее небо» и вся «прежняя земля» исчезают в конце Откровения при появлении Нового Иерусалима[433].

Характеризуя Россию через Ершалаим как провинцию Римской империи, Булгаков, как ранее модернисты, заявил, что Рим как совокупное явление представляет собой ключ к русской национальной идентичности. Главной фигурой этого сценария выступает Иисус, переосмысленный таким образом, чтоб соответствовать русскому писателю XX века. Житель провинции, галилеянин Иешуа предстает перед властью Римского государства, как в последующие века его епископы, и заявляет, что «создастся новый храм – истинной» веры (35) на месте Иерусалимского храма и римских административных зданий. Во время своей первой беседы с Пилатом Иешуа поражает прокуратора, заговорив не только на своём родном арамейском, но и на греческом и латыни. Когда на латыни Иешуа разъясняет свою философию «доброго человека» (38–39), прокуратор чувствует расположение к нему и к его учению и желает отправить Иешуа к себе домой, в Кесарию, а не посылать на смерть. Получается, что Иешуа говорит на языке кесаря и Рима. Этот полиглот, странник без корней, своей способностью пожертвовать собственным самосознанием, сбрасывая с себя память о своих родных и друзьях, может пересечь барьеры национальности, чтобы принести на Запад духовную истину, чем напоминает русского, которого превозносил в Пушкинской речи Достоевский, а позднее в своих представлениях о русском интеллектуале – Мережковский и Иванов. Булгаков, создавая еще один римский текст, отражающий альтер эго автора, связывает Иешуа, Мастера и самого себя. «Русское» качество «всечеловечности» у Иешуа, если процитировать статью Мережковского «О причинах упадка», проявляется в русском писателе XX века, несмотря на все его несовершенства.

Итак, в новом царстве и в новую эпоху примирительное русское слово Мастера в концепции Булгакова создает литературный единый Третий Рим, когда встречаются Пилат и Иешуа. Вернувшись в Москву, «ученик» Мастера Иван, преемник Алексея и Тихона Мережковского, когда появляется магическая полная луна, становится свидетелем потустороннего видения о примирении Иешуа и Пилата, христианства и империи. Роман Булгакова в каком-то смысле совершает полный круг, приводя читателя к трилогии Мережковского, написанной несколькими десятилетиями ранее, и напоминая, как писатели сочетали отчаяние современности и веру в способность русского писателя создавать, пусть и только при помощи слов и образов, объединяющий русский идеал.

«Мастер и Маргарита» составляет важную часть «римского текста» русского модернизма, который остается на удивление последовательным, несмотря на радикальные политические и культурные изменения в России в период между 1890-м и 1940-м. Фундаментальными элементами этих текстов были земная империя и Царство Божье – и столкновение или соединение обоих. Конечно, для каждого писателя эти элементы несли свои коннотации, а исторические реалии и связанные с ними различные установки и мнения влияли на приписываемые персонажам роли. По мере развития революционных событий в России и формирования нового сильного государства менялись и игроки. Революционеры, связанные у Мережковского, Брюсова и Блока с конфликтом между христианами и Римским государством, для Иванова, Кузмина и Булгакова постепенно превращаются в олицетворение самого государства, по мере того как прежние мятежники консолидировали в своих руках власть. Тем не менее Рим в его различных аспектах продолжал играть мощную и неизменную роль в рассуждениях о русской национальной идентичности.

Описывая Россию как часть многосмысленного Рима, русские модернисты, рассматриваемые в данной работе, заявляли о ее принадлежности, уникальной в своем частично восточном, «провинциальном» характере, к «западной цивилизации» в ее традиционном понимании. В соответствии с археологическими находками и философскими и историческими открытиями этого периода писатели, явившиеся свидетелями радикального эксперимента XX века – создания коммунистического государства, – подтверждали непреходящую ценность мифа, помещая происходившие вокруг события в древний, в равной степени впечатляющий контекст. Кроме того, включая в римское повествование свое альтер эго, способное действовать за них в вымышленной реальности, они провозглашали важность роли русских писателей в разгар перемен, даже если те и были разочарованы современной им российской действительностью. Их работы оказываются одновременно ревизионистским воссозданием Рима в различных его аспектах и рекомендациями относительно будущего русского народа – или русских писателей, – поданными через римскую призму. Когда русские вновь открыли для себя Серебряный век после развала советской империи, через полвека после смерти Булгакова, они вновь познакомились с описаниями Рима рубежа XIX и XX веков и переосмыслили такими способами, которые монах Филофей и представить себе не мог.

Третий Рим и постсоветская эпоха

Теперь русская жажда своего итальянского наследия особенно сильна.

Иосиф Бродский. Русская академия: предварительные заметки (1995)[434]

В романе современного русского писателя Виктора Пелевина «Жизнь насекомых» (1993) два человека в форме насекомых обсуждают Россию постсоветского периода:

Дорога шла мимо глубокого котлована с руинами подземных этажей недостроенного здания. Из трещин в стенах росли трава, кусты и даже несколько молодых деревьев, и казалось, что это не котлован, вырытый под новостройку, а могила погибшего здания или раскопки древнего города. Сэм залюбовался и шел молча; притихла и Наташа.

– Да, – сказал Сэм, когда котлован остался позади. – Удивительно. Я тут заметил одну странную вещь. Россия ведь третий Рим?

– Третий, – сказала Наташа, – точно. И еще второй Израиль. Это Иван Грозный сказал. Я в газете читала.

– Так вот, если написать «третий Рим», а потом дописать слово «третий» наоборот, получится очень интересно. С одной стороны будет читаться «третий Рим», а с другой – «третий мир» [Пелевин 1998: 216][435].

В своем внимании к идее Третьего Рима насекомые Пелевина подмечают явление, которое было распространено в различных сферах с момента «упадка и развала» Советского Союза. Ученые, политики и религиозные деятели, творческие личности и предприниматели видели в этом все более пластичном средневековом понятии формулу, широко применимую к меняющемуся обществу. Такая гибкость, разумеется, вызывает подозрения в ее исторической подлинности. Отмечая, что к концу 1980-х «Третий Рим вновь вошел в русские исторические исследования, взяв реванш», историк Пол Бушкович указывает на проблему, присущую такому вниманию: «История Третьего Рима в русской историографии представляет собой случай триумфа настоящего над прошлым, анахроничного чрезмерного акцента современных исследователей, работающих с современными понятиями, на идее сомнительной значимости» [Bushkovitch 2000: 392, 399]. Беспокойству Бушковича вторит историк Маршалл По, который пишет следующее: «“Третий Рим”, таким образом, это результат проекции современной мысли… на поверхностно схожую более раннюю концепцию» [Рое 2001: 429]. При этом По признает, что именно такой процесс проекции создает легитимную область изучения для исследователей концепции Третьего Рима: как этот термин использовался для поддержки существовавших ранее идей русской национальной идентичности и как отражал их исчезновение.

В 1991 году, когда распалась советская империя, Андрей Фадин опубликовал статью под названием «Третий Рим в третьем мире: Размышления на руинах империи». Признавая, что советский мир, ранее являвшийся противовесом «первого мира», то есть Запада, «пал», Фадин задается вопросом, как Россия преодолеет потерю своего самосознания и разобщение в последующие годы[436]. Десять лет спустя в подробной статье, вышедшей в ежемесячной газете «Спецназ России», Егор Холмогоров дал один из возможных ответов на вопросы, схожие с заданными Фадиным, отметив, что сама концепция Третьего Рима предоставила русским мощное национальное самоопределение, поставив «Россию на ни с чем не сравнимое место в истории». Холмогоров подчеркнул, что «нет ни одного сколько-нибудь образованного русского, который бы не знал слов про “два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти”»[437]. Стремясь реализовать крайне империалистическое толкование этой идеи, он призывал русских «всех возможных кандидатов на римский скипетр отгонять пинками, дубинкой и ядерными ракетами – и никак иначе» [Там же]. Националистическая организация «Память» тоже сочла эту идею полезной.

Есть и другие, менее экстремальные варианты применения формулы про Третий Рим. Существует немало примеров религиозного и мистического использования этого термина в последние десятилетия. Статьи, посвященные размолвкам между Русской православной церковью и католичеством или русским православием и патриархатом Константинополя, словами «Третий Рим» заменяли весьма удачно в ходе полемики слово «Россия». В статье 2000 года Алексей Макаркин заявил, что «Третий Рим поссорился со вторым»[438]. Он пояснил, что две церкви спорили относительно духовной юрисдикции, как это часто случалось в прошлом. Тем временем произведения, отражающие христианско-апокалиптическое мировоззрение наряду с утверждением мессианской значимости России, в особенности в сравнении с декадентским Западом, на удивление многочисленны. Представления о пророческой важности Третьего Рима нравились как художникам, так и писателям[439]. Однако эта тема не мешала открываться Западу: в апреле 2003 года в статье, упоминающей высказывания русских, посещавших Рим, Ольга Дмитриева написала о восторге, который обитатели Третьего Рима испытывали при виде «первого», хотя и признает, повторяя обычное упоминание о русском Риме, что римляне вряд ли догадываются об этом статусе русских[440].

Рис. 15. Казино «Третий Рим», Ялта, 2003

Этот термин также стал использоваться на уровне китча, добавляя привкус «русскости» разного рода мероприятиям и компаниям. Временами связи между такими мероприятиями и доктриной Филофея весьма любопытны. Например, издательство «Третий Рим», ведущее в России в сфере книг по автомобильной промышленности и всего с ней связанного, включая дорожные атласы: «Наш лейтмотив – автомобили и все с ними связанное» – так заявлено на сайте компании, рекламирующем их онлайн-магазин[441]. Есть русский банк под названием «Третий Рим» и полная анахронизмов видеоигра, созданная в 1996 году, посвященная русской истории XII и XIII веков: ведь «именно в это время в яростной борьбе князей за престол Государя Руси… рождалось великое православное государство, которое чуть позже современники назовут Третьим Римом», – гласит рекламное описание игры[442]. Если кто-то загадочным образом переносится в Ялту, как Степа Лиходеев из «Мастера и Маргариты», кто-то может обедать в ресторане «Третий Рим» или играть в казино с таким названием (рис. 15). Тем временем бюро путешествий в Сочи, специализирующееся на исторических объектах региона, называет себя «Третий Рим» и предлагает семейные поездки на Черное море[443]. И так соблазнительно представлять себе, что Булгаков как мастер сатиры сделал бы из показного блеска ежегодного московского конкурса «Мисс Москва». В восьмом по счету конкурсе в 2001 году участницы принимали участие в шоу, которое по замыслу организаторов связывало современную жизнь с «далеким прошлым», а декорации на заднем плане являли взору Рим, Константинополь и Москву[444].

Более важно открытие в октябре 2003 года в музее храма Христа Спасителя выставки «Москва – Третий Рим», посвященной религиозным и художественным произведениям и рукописям из нескольких русских архивов, музеев и Российской государственной библиотеки[445]. Ее организаторы стремились обозначить связь между российским прошлым, включая его византийские корни, и современной Россией.

Кроме того, экспозиция сокровищ Трои, открывшаяся в 1996 году в московском Пушкинском музее, основанном И. В. Цветаевым в начале XX века, соединяет современную жизнь России и давнее восхищение русских западной цивилизацией и ее сложным происхождением – а также его связями с Россией. И хотя золото было датировано периодом по меньшей мере на тысячу лет раньше гомеровской Трои, его все же часто называют сокровищем Приама – по имени побежденного троянского царя из сказаний Гомера. Генрих Шлиман нашел эти сокровища в 1870-х годах и, пренебрегая турецкими законами, контрабандой вывез свою находку в Грецию и в конечном итоге передал немецкому народу. Золото выставлялось в Берлине до самого конца Второй мировой войны, затем советские войска конфисковали его и привезли в Советский Союз. После этого золото исчезло из виду, и многие считали, что оно потеряно навсегда, стало утратой военного времени. Только в октябре 1994 года золото обнаружилось – тогда немецкие музейные власти ошеломили исследователей и любителей искусства по всему миру заявлением, что видели золото в Пушкинском музее[446]. Сразу несколько стран предъявили свои права на эти сокровища, включая Турцию, Германию и Грецию (в конце концов, это ведь греки выиграли Троянскую войну) и, разумеется, Россию[447].

Заявляя права на сокровища, эти государства по сути заявляли права на вещественное воплощение троянского нарратива. Сокровища представляют собой выдающееся наследие, а повесть об их обнаружении – одна их тех, что укрепляют ценность мифа в современный век: Шлиман настолько сильно верил сказаниям Гомера, что использовал их – и весьма успешно – как руководство в поисках местонахождения древней Трои. Выставку сокровищ, на которые на рубеже XX и XXI веков заявила свои права Россия, можно, таким образом, рассматривать в контексте принятия античного наследия в течение Серебряного века, столетием ранее, когда исследователи и художники объединились для изучения на удивление яркого и живого античного прошлого. И в самом деле, помимо концепции трофеев военного времени (эта идея получила значительное подкрепление после якобы имевшей место кражи знаменитой Янтарной комнаты немцами из Екатерининского дворца во время Второй мировой войны) русские оправдывали факт своего владения сокровищами Трои, ссылаясь на личные и профессиональные связи Шлимана с Россией и вспоминая о страстном увлечении археологическими раскопками на рубеже XIX и XX столетий в России и в Европе, воплощением которого и стала его находка.

Немецкий гражданин провел в России в общей сложности восемнадцать лет своей жизни в качестве удачливого коммерсанта, составив значительное состояние. Он получил звание почетного гражданина города Петербурга. Здесь же он выучил русский язык и женился на русской женщине Екатерине Лыжиной, которая родила ему троих детей… Исследователи считают, что важные импульсы для начала этих работ [связанных с Троей] были получены им в России,

гласит официальный каталог выставки [Антонова 1996]. Кроме того, после своих раскопок в Трое, «стремясь сохранить свои связи с Россией, с которой все еще чувствовал глубокую связь», Шлиман запланировал новую экспедицию – на этот раз в Колхиду[448]. Поскольку это место в Грузии веком ранее стало частью Российской империи, Шлиман обратился к И. В. Цветаеву с просьбой дать ему рекомендательное письмо (Цветаев написал такое письмо, но в разрешении было отказано).

Отношения между Шлиманом и И. В. Цветаевым, отцом поэта Марины Цветаевой, снова вызывают в памяти Серебряный век, пробудивший в русских модернистах интерес к созданию произведений о Риме. Золото Пушкинского музея, которое вновь стало доступным русской и зарубежной публике, можно сравнить в этом контексте с самими произведениями, многие из которых были снова опубликованы, наряду с другими текстами Серебряного века, уже в постсоветский период. Оправившись от распада советской империи и вернув империалистские доктрины и атрибутику в свой национальный дискурс, русские снова обратились к Риму в попытке добавить значимости настоящему – отсюда и изобилие использования слов «Третий Рим» по всей России. Считая Вечный город вдохновляющим примером прошлого и ориентиром будущих достижений, Россия продолжает воссоздавать Рим и претендовать на него.

Библиография

Словари и справочники

Аверинцев 1992 – Аверинцев С. С. Зелинский Фаддей Францевич //Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь: в 5 т. ⁄ под ред. П. А. Николаева. М.: Большая Советская Энциклопедия, 1992.

Кузишин 1989 – Кузишин В. И. и др. Словарь античности. М.: Прогресс, 1989.

Michelin 1895 – Rome. Michelin Green Guide. Paris, 1895.

Nostalgia d’ltalia: Russian Watercolours of the First Half of the XIX Century I ed. E. Petrova and C. Poppi. Florence: Ponte alle Grazie, 1991.

Zillman 1974 – Zillman L. J. Sonnet // Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics / ed. by A. Preminger. Princeton UP, 1974.

Источники

Августин 2013 – Блаженный Августин. Исповедь ⁄ пер. М. Е. Сергеенко. СПб.: Наука, 2013.

Адрианов 1912 – Адрианов С. Критические наброски // Вестник Европы. 1912. № 7.

Альтман 1995 – Альтман М. Разговоры с Вячеславом Ивановым. СПб.: Инапресс, 1995.

Амфитеатров 1996 – Амфитеатров А. В. Заключение // Зверь из бездны. Историческое сочинение: в 2 т. Т. 2. М.: Алгоритм, 1996.

Амфитеатров б/д – Амфитеатров А. В. Русский литератор и римский император // Собрание сочинений: в 37 т. Т. 25. СПб.: Просвещение, б/д.

Анненков 2005 – Анненков Ю. Дневник моих встреч. М.: Вагриус, 2005.

Ашукин 1929 – Валерий Брюсов в автобиографических записях, письмах, воспоминаниях современников и отзывах критики ⁄ под ред. Н. С. Ашукина. М.: Федерация, 1929.

Белинский 1955 – Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 7. М.: Изд-во АН СССР, 1955.

Белый 1921 – Белый А. Дневник писателя: Почему я не могу культурно работать // Записки мечтателя. 1921. № 2–3. С. 113–131.

Белый 1969 – Белый А. Арабески. Munich: Wilhelm Fink Verlag, 1969.

Белый 2004 – Андрей Белый: Pro et contra ⁄ под ред. Д. К. Бурлака. СПБ.: Изд-во РХГИ, 2004.

Бердяев 1935 – Бердяев Н. Русский духовный ренессанс начала XX века // Бердяев 1935 – Путь. 1935. № 49. Окт. – дек. С. 3–22.

Бердяев 1955 – Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. Paris: YMCA-Press, 1955.

Библиотека Блока 1984–1986 – Библиотека А. А. Блока. Описание: в 3 кн. Л., 1984–1986.

Блок 1923 – Блок А. А. Собрание сочинений: в 7 т. Берлин, 1923.

Блок 1960–1965 – Блок А. А. Собрание сочинений: в 8 т. М.; Л.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960–1965.

Блок 1980 – Александр Блок в воспоминаниях современников: в 2 т. ⁄ под ред. В. Н. Орлова. М.: Художественная литература, 1980.

Блок 1997–2014 – Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем: в 20 т. М.: Наука, 1997–2014.

Бодлер 2013 – Бодлер Ш. Всемирная выставка 1855 года // Мое обнаженное сердце. М.: Лимбус-пресс, 2013.

Бродский 1985 – Бродский И. Путешествие в Стамбул // Континент. 1985. № 46. С. 67–111.

Бродский 2007 – Бродский И. Русская Академия: предварительные заметки. URL: https://polit.ru/article/2007/06/29/managerbrodsky/ (дата обращения: 25.11.2021).

Брюсов 1906 – Аврелий [Брюсов В. Я.]. Вехи. V. Мистические анархисты // Весы. 1906. № 8. С. 43–47.

Брюсов 1911 – Брюсов В. Я. Великий ритор. Жизнь и сочинения Децима Магна Авзония. С приложением переводов стихов Авзония. М.: Русская мысль, 1911.

Брюсов 1914 – Брюсов В. Я. Автобиография // Русская литература XX века (1890–1910): в 3 т. ⁄ под ред. С. А. Венгерова. Т. 1. М.: Мир, 1914. С. 108–118.

Брюсов 1924 – Брюсов В. Я. Ответная речь // Валерию Брюсову: Сборник, посвященный 50-летию со дня рождения поэта ⁄ под ред. П. С. Коган. М.: Изд. КУБС’А В.Л.Х.И. им. Валерия Брюсова, 1924. С. 54–56.

Брюсов 1927а – Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову, 1894–1896. М.: ГАХН, 1927.

Брюсов 19276 – Брюсов В. Я. Дневники 1891–1900. М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1927.

Брюсов 1934 – Брюсов В. Я. Неизданная проза. М.; Л., 1934.

Брюсов 1973 – Брюсов В. Я. Д. С. Мережковский как поэт // Далекие и близкие. Letchworth, U. К. Bradda Books, 1973.

Брюсов 1973–1975 – Брюсов В. Я. Собрание сочинений: в 7 т. М.: Художественная литература, 1973–1975.

Брюсов 1976 – Брюсов В. Я. Валерий Брюсов. Литературное наследство. Т. 85. М.: Наука, 1976. С. 622–656.

Брюсов 1983 – Брюсов В. Я. Повести и рассказы. М.: Советская Россия, 1983.

Брюсов 1986 – Брюсов В. Диктатор // Современная драматургия. 1986. № 4. С. 176–198.

Брюсов 2003 – Брюсов В. Я. Мировое состязание. М.: АИРО-ХХ, 2003.

Брюсов 2005 – Рене Гиль – Валерий Брюсов: Переписка 1904–1915. СПб.: Академический проект, 2005. С. 400–406.

Булгаков 1988 – Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. М.: Художественная литература, 1988.

Булгакова 1988 – Булгакова Е. С. О пьесе «Бег» и ее авторе // Воспоминания о Михаиле Булгакове ⁄ сост. Е. С. Булгакова и С. А. Лиандрес. М.: Советский писатель, 1988.

Булгакова 1990 – Булгакова Е. С. Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990.

Буслаев 1861 – Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства: в 2 т. СПб.: Общественная польза, 1861.

Васильев 1998 – Васильев А. А. История Византийской Империи: в 3 т. Т. 1. Время до крестовых походов (до 1081 г). СПб.: Алетейя, 1998.

Вергилий 1979 – Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида ⁄ пер. с лат. С. А. Ошерова. М.: Художественная литература, 1979.

Вергилий 1994 – Вергилий. Собрание сочинений. СПб.: Биографический институт «Студия Биографика», 1994.

Волошин 1988 – Волошин М. Лики творчества. Л.: Наука, 1988 [1907].

Гиппиус 1990 – Гиппиус 3. Н. Дмитрий Мережковский. М.: Московский рабочий, 1990. С. 283–523.

Гуревич 1913 – Гуревич Л. Художественная литература // Ежегодник газеты «Речь» на 1913 год. 1912.

Данте 1967 – Алигьери Данте. Божественная комедия ⁄ пер. М. Лозинского. М.: Наука, 1967.

Дионисий 2005 – Дионисий Галикарнасский. Римские древности: в 3 т. Т. 1. М.: Издательский дом «Рубежи XXI», 2005.

Достоевский 1972–1990 – Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Л., 1990.

Зелинский 1905 – Зелинский Ф. Ф. Ницше и античность // Из жизни идей. Т. 1. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1905. С. 339–347.

Зелинский 1911 – Зелинский Ф. Ф. Древний мир и мы // Из жизни идей. Т. 2. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1911.

Иванов 1880 – Александр Андреевич Иванов. Его жизнь и переписка 1806–1858. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1880.

Иванов 1924 – Иванов В. Заветы символизма // От символизма до «Октября» ⁄ сост. Н. Л. Бродский и Н. П. Сидоров. М.: Новая Москва, 1924. С. 75–80.

Иванов 1971–1986 – Иванов В. Собрание сочинений: в 4 т. ⁄ под ред. Д. В. Иванова и О. Дешарт. Brussels: Foyer Oriental Chretien, 1971–1986.

Иванов, Гершензон 1921 – Иванов В. И., Гершензон М. О. Переписка из двух углов. СПб.: Алконост, 1921.

Иванов, Гершензон 2006 – Иванов В. И., Гершензон М. О. Переписка из двух углов. М., Прогресс-Плеяда, 2006.

Иванова 1992 – Иванова Л. В. Воспоминания: Книга об отце ⁄ под ред. Дж. Малмстада. М.: Культура, 1992.

Иванов-Разумник 1920 – Иванов-Разумник. «Испытание в грозе и буре». Александр Блок. Андрей Белый. Берлин, 1920.

Кириллов 1914 – Кириллов И. Третий Рим: Очерк исторического развития идеи русского мессианизма. М.: Тип. Машистова, 1914.

Ключевский 1918 – Ключевский В. О. Псковские споры // Опыты и исследования. Первый сборник статей. Пг., 1918. С. 32–106.

Кранихфельд 1913 – Кранихфельд В. П. Валерий Брюсов: Полное собрание сочинений и переводов // Современный мир. 1913. № 11.

Кузмин 1922 – Кузмин М. Чешуя в неводе // Стрелец: Лит. – худож. альм. ⁄ под ред. А. Беленсона. 1922. С6. 3.

Кузмин 1923 – Кузмин М. Условности: Статьи об искусстве. Петроград: Полярная звезда, 1923.

Кузмин 1977–1978 – Кузмин М. Собрание стихов: в 3 т. ⁄ под ред. Дж. Малмстада, В. Маркова. Munich: Wilhelm Fink Verlag, 1977–1978.

Кузмин 1989 – Кузмин М. Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро // Кузмин М. Стихи и проза. М.: Современник, 1989.

Кузмин 1990 – Кузмин М. Histoire edifiante de mes commencements // Михаил Кузмин и русская культура XX века ⁄ под ред. Г. А. Морева. Л.: Совет по истории мировой культуры АН СССР, 1990.