Голос Вселенной 1993 № 5-6

Коснемся теперь еще одного жизненно важного вопроса. Возраста новобрачных…

До революции, перевернувшей в человеческом быту и сознании все с ног на голову, в нашем государстве Российском существовало замечательное правило раздельного обучения молодых людей и барышень. Гимназии по этому принципу делились специально на женские и мужские. Отдельно были реальные училища и кадетские корпуса, отдельно – пансионы и институты благородных девиц. Все делалось сознательно, дабы избежать опасности пробуждения нежных чувств между ровесниками, что нынче настолько общепринято. Дело в том, что мужчины до своего тридцатилетнего возраста фактически лишь входят в жизнедеятельную силу, открываясь как личности, в отличие от девушек, которые энергетически формируются уже к 15 годам. Не следует в данном случае путать физиологическую потенцию с инфантильностью полового энергетического центра. До тридцатилетнего возраста у мужской половины этот центр, в преимуществе своем, закрыт, и потому в сексуальном отношении женщина не может получить от него той необходимой энергетической компенсации, что питает тантрическую пару и создает прочность семьи. Эротический контакт с молодым человеком лишь физически травмирует женское тело, расходуя нервную и психическую энергии, состаривая ничем не восполненный организм. Природа же распорядилась мудрее и в этом случае, что опять же было известно нашим далеким предкам и дошло до сегодняшних дней в виде извращенных предрассудочных толков. БРАКИ МЕЖДУ РОВЕСНИКАМИ СПОСОБСТВУЮТ ЛИШЬ ВЫРОЖДЕНИЮ НАРОДА И НАЦИИ, причем в гораздо большей мере, нежели браки между полукровными родственниками…

Брак между ровесниками обычно недолговечен. Противных же примеров сколько угодно. Взять хотя бы литературные: Жоффрей и Анжелика. Прекрасная тантрическая пара, обеспечивающая друг друга вечной молодостью и любовью. Ему за тридцать, ей только пятнадцать. Вспомним старого шекспировского мавра Отелло и его юную Дездемону. Да и Гамлету, ежели припомнить, было уже тридцать, в то время как Офелии не было и семнадцати. Наконец, яркий пример вечного жениха из религиозных мистерий в образе Сына Божьего Иисуса Христа, кому уже тридцать три. Сколько «невест Христовых» сознательно посвятили себя служению Господу, под епитимой «убеления» своих женских достоинств?!..

В равном браке половой центр женщины остается закрытым из-за неумелой и слабой энергетики юного, хоть и пылкого, супруга, так и не войдя в резонанс с семейной эйдосной системой его родителей. Отсюда и отсутствие женского оргазма, и неприятие сексуального контакта. Молодая женщина, практически, расходует себя эмоционально, не восполняя физических затрат во время бесплодного ребяческого секса. И следствием тому: прогрессирующее физиологическое старение организма, повышенная раздражительность, частые конфликты в семье и к тому еще полный букет всевозможных недугов. Взаимоотношения молодых энергетик не рождает истинной любви, а лишь предпочтительную симпатию (весьма неустойчивого характера) с половым влечением в результате симпатического взаимодействия переполненных половыми гормонами формирующихся организмов.

Следует заметить, что молодые юноши чрезвычайно влюбчивы в своих первых избранниц и весьма болезненно переносят их потерю в случае, когда поле более зрелого мужчины по-настоящему вызывает резонанс ответных чувств в энергоструктуре его жены. Супруг эмоционально реагирует на присутствие соперника, все более самостоятельно разрушаясь как личность: закатывает истерики своей любимой, пытается выяснить отношения физическим путем и в конце концов может даже попытаться наложить на себя руки. А что же ему остается, ежели по всем законам бытовой тантры он обречен?!.. Ведь убивает его собственная жена, подавляя наведенным полем нового, более старшего избранника. Полем сформированным, значительно более плотным и закаленным предыдущим опытом полового партнерства и структурно более целостным. А вот кончится все трагически. Или для него, или уже для нее!..

Наконец, сторона взаимоотношений с родителями. Опять все те же древние прекрасно понимали силу и слабость родовых связей. От них в церковь пришло наставление: «Жена да отлепится от отца и матери своей, да прилепится к мужу своему». «Отлепление» новобрачных от своих родовых связей, «прилепление» друг к другу и больше ни к кому – важнейшее требование при создании новой семьи. В противном случае начинаются всякие психологические и сексуальные неувязки. У молодого юноши все еще существует «эдипова» привязанность к собственной матери. А потому воспринимать свою супругу он будет, разумеется, по образу и подобию своей родительницы. Двух же женщин в новой семье быть не должно! Иначе развал обеспечен. Поле материнской энергетики, более близкое мужу, вытеснит незрелую, да еще и нераскрытую все тем же неумелым супругом энергетику половой «соперницы». И в результате брак распадается! То же может грозить молодому человеку со стороны тестя, кто, вероятнее всего, первое время будет его в буквальном смысле не воспринимать. Совсем иное дело со взрослым человеком, чье сформировавшееся поле значительно ближе по параметрам энергетической паре родителей невесты. Здесь уж наверняка ожидается взаимопонимание. Серьезному мужчине, даже подсознательно (на уровне прочувствования энергоструктур), они будут доверять гораздо больше. Зрелый муж сможет также подавить негативную энергетику собственной матери по отношению к своей возлюбленной, не говоря уже о том, что представляет определенный авторитет для жены. Чего никогда не следует ожидать в случае с ровесником, кого она не может уважать, поскольку знает «как облупленного».

Обычно признаком и результатом любви является общий ребенок. Девочка с самого детства мечтает о дочке, мальчик хочет пацана, сына, выражая тем самым примитивный половой эгоизм. У юного мужчины рождаются, как правило, действительно только мальчики (за редким исключением кто-то еще, но и в том случае, если он истинный отец ребенка), Здесь очевидна так называемая полярная репродукция собственной энергосистемы со слабым потенциалом, копирование себе подобного. Взрослый же супруг возлюбит в жене своей не только женщину, но и сестру, а также дочь, воспринимая свою избранницу гораздо целостнее и многограннее. Уступая эгоизму, он ждет повторения образа любимой в дочке, всецело похожей на мать. Вот почему считается, что настоящий мужчина производит на свет девчонок. Дети от неравного брака обычно рождаются красивыми и здоровыми, в основном за счет ровной отцовской энергетики, что дает жизнь будущему ребенку. Такие дети весьма редко болеют, внешне повторяя своих родителей и преуспевая в талантах зрелого отца. Разница в возрасте от 10 до 15 лет и старше создает настолько сильную энергетически прочную половую пару, что поля обоих супругов со временем выравниваются, компенсируя друг друга, и они оба выглядят намного моложе своих лет. И все это не говоря уже о том, что социологически семья с возрастной разницей между мужем и женой более десятка лет – наиболее прочная и счастливая.

Свой интеллектуальный энергопотенциал зрелый муж обычно передает половой партнерше, после чего женщина внезапно может обнаружить в себе таланты писательницы, религиозного или политического деятеля (примерами тому: М. Шелли, М. Митчелл, Е. Блаватская, М. Тетчер, Е. Рерих, Шри Матаджи Дэви, Е. Давиташвили и пр.).

Так что, РОДИТЕЛИ, ОТБРОСЬТЕ НЕ ОБОСНОВАННЫЕ НИЧЕМ ПРЕДРАССУДКИ И ПОСТУПАЙТЕ МУДРО: НЕ ЗАПРЕЩАЙТЕ ДОЧЕРЯМ ОБЩАТЬСЯ СО ВЗРОСЛЫМИ МУЖЧИНАМИ И НЕ ВЫДАВАЙТЕ ЗАМУЖ ЗА РОВЕСНИКОВ. ЕСЛИ, КОНЕЧНО, ЖЕЛАЕТЕ СЧАСТЬЯ НЕ ТОЛЬКО СОБСТВЕННЫМ ДЕТЯМ, НО И БУДУЩИМ ВНУКАМ!..

Президент Всесоюзной научно-исследовательской ассоциации по изучению психофизических проблем природы имени лауреата Государственной премии УССР профессора В. А. Преснова

А. В. КАЛИНЕЦ-БРЮХАНОВ

Михаил Орлов

История сношений человека с Дьяволом

В одной деревне в Венгрии был задавлен опрокинувшимся возом крестьянин по имени Арнольд. Через месяц после его смерти внезапно скончались четверо его однодеревенцев, и обстоятельства их смерти явно указывали на то, что их сгубил упырь. Тут вспомнили, как покойный Арнольд рассказывал о том, что его когда-то в прежнее время мучил вампир. А по народному верованию, каждый человек, который подвергается нападению вампира, сам в свой очередь рискует сделаться вампиром. Отметим тут одну любопытную подробность. По рассказу покойного Арнольда, он избавился от тяжкой болезни, причиненной ему вампиром, тем, что ел землю, взятую из могилы того вампира, и натирался его кровью. Однако эти средства хотя и избавили его от смерти, но не воспрепятствовали тому, что он сам после смерти превратился в вампира. И действительно, когда Арнольда отрыли (а это произошло через сорок дней после смерти), труп его являл все признаки вампиризма. Труп лежал, как живой: свежий, красный, налитой кровью, с отросшими за сорок дней волосами и ногтями. Кровь в нем была алая, свежая, текучая. Местный старшина, человек, как видно, умудренный опытом в обращении с упырями, прежде всего распорядился загнать мертвецу в сердце острый осиновый кол, причем мертвец страшно взвыл; после того ему отрубили голову и все тело сожгли. На всякий случай, предосторожности ради, совершенно так же поступили с теми четырьмя крестьянами, которых уморил Арнольд. И однако же, все эти предосторожности ни к чему не привели, потому что люди продолжали гибнуть в той деревне еще в течение пяти лет. Местное начальство и врачи долго ломали себе голову над вопросом, каким манером в деревне могли проявиться упыри, когда в самом начале, при первом их появлении, были приняты такие капитальные меры предосторожности. И вот следствие раскрыло, что покойный Арнольд погубил не только тех четырех крестьян, о которых сказано выше, но, кроме того, еще несколько голов скота. И люди, которые потом ели мясо этого скота, заразились вампиризмом. Когда это было установлено, тогда разрыли до сорока могил всех тех покойников, которые за все это время умирали сколько-нибудь подозрительной смертью, и из них семнадцать оказались упырями. С ними, разумеется, и обошлись по всем правилам искусства, и после того страшная эпидемия прекратилась.

Сам Кальмэ был чрезвычайно заинтересован этими рассказами о вампирах. Ему было желательно их проверить по показаниям очевидцев, на которых он мог бы положиться. С этой целью он обратился с письмом к одному своему знакомому, служившему в Сербии в свите герцога Карла-Александра Виртембергского, бывшего в то время вице-королем Сербии. Этот офицер прислал аббату Кальмэ подробное письмо, в котором уверяет его самым положительным образом, что все обычные рассказы о вампирах и все газетные сообщения о них, какие в то время появлялись, заслуживают полного доверия, и если иногда в пересказах о них вкрадываются преувеличения, то все же основа их остается верною. Чтобы окончательно убедить в этом Кальмэ, его корреспондент рассказывает в своем письме самый свежий случай обнаружения вампиризма. Как раз около того времени в одной сербской деревне близ Белграда появился упырь, который производил опустошения среди своей родни. Автор письма при этом замечает, что упырь нападает преимущественно на своих близких, оставшихся в живых, на собственных братьев, детей, племянников, внуков и т. д. Так вел себя и тот упырь, о котором донесли в Белград. В донесении сообщалось, что упырь этот умер уже несколько лет тому назад, и с тех пор систематически опустошает ряды своей многочисленной родни. Получив это известие, герцог Виртембергский сейчас же снарядил в ту деревню целую комиссию для исследования дела на месте. В состав ее вошли ученые, врачи и богословы, много военных. Отправилась она в сопровождении отряда гренадер. По прибытии на место комиссия собрала сведения путем опроса местных жителей. Все они в один голос показали, что упырь свирепствует уже давно и успел истребить большую часть своей родни; в последнее время он отправил на тот свет трех племянников и одного из братьев; потом напал на племянницу, красивую молодую девушку, к которой являлся уже два раза по ночам пить ее кровь. Девушка уже настолько ослабела от этих кровопусканий, что ее смерти ожидали с минуты на минуту. Комиссия в полном составе, сопровождаемая громадной толпой народа, при наступлении ночи отправилась на кладбище, где местные жители сейчас же указали могилу подозреваемого упыря, который был похоронен уже почти три года тому назад. Над могилой все видели какой-то огонек или свет, напоминавший пламя лампы, но только слабое и бледное. Могила была вскрыта, затем открыли и гроб. Покойник лежал в нем, как живой и здоровый человек, «как каждый из нас при этом присутствовавших», говорит в своем письме корреспондент Кальмэ.

Волосы на голове и на теле, ногти, зубы, полуоткрытые глаза держались крепко и прочно на своих местах; сердце билось. Труп был извлечен из гроба. В нем было заметно некоторое окоченение, но все же все члены были совершенно гибки, а главное, целы и невредимы, как у живого; на всем теле при осмотре не оказалось никаких следов разложения. Положив труп на землю, его пронзили насквозь против сердца железным ломом. Из раны появилась жидкая беловатая материя, смешанная с кровью (то, что современные врачи называют ихорозным гноем); но скоро кровь начала преобладать над гноем и вытекала в изобилии. Это выделение не распространяло никакого дурного запаха. Потом трупу отсекли голову, и из отруба опять-таки в изобилии вытекал такой же беловатый гной, смешанный с кровью. Наконец, труп бросили назад в могилу и засыпали большим количеством извести, чтобы ускорить его разложение. После того девушка, племянница упыря, не погибла, как все ожидали, а напротив, начала очень быстро оправляться. Она также была осмотрена врачами. Оказалось, что на том месте, откуда упырь высасывал кровь, остался очень небольшой знак в виде синеватого или багрового пятнышка. По-видимому, упырь неразборчив к месту кровоизвлечения, т. е. высасывает кровь откуда попало. Но иногда в народных сказаниях указывается на то, что ранки, наносимые упырем, всегда оказываются против сердца. В заключение корреспондент Кальмэ упоминает о том, что свидетелями всего описанного им были, кроме членов комиссии и местного населения, многие почтеннейшие белградские граждане; всех же очевидцев было 1300 человек. Нам неизвестно, когда было писано это письмо, но несомненно, что оно относится к первой половине XVIII столетия, ибо в это время вышла в свет книга Кальмэ.

Далее в его книге приводится еще какое-то письмо, автор которого называет своего корреспондента двоюродным братом. В письме говорится, что его автор долгое время жил в Венгрии, в тех местах, где то и дело обнаруживаются упыри и где о них ходит бесчисленное множество рассказов. Осторожный автор оговаривается, что из тысячи подобных россказней едва ли хоть одна заслуживает полного доверия, но что за всем тем существуют точно установленные факты, устраняющие якобы всякое сомнение в том, что в Венгрии упыри действительно существуют. Присутствие их обычно проявляется в том, что кто-нибудь из местных жителей совершенно внезапно и без всяких видимых причин ослабевает, лишается аппетита, быстро тощает и дней через десять или недели через две умирает. При этом у больного не обнаруживается никаких других болезненных припадков, вроде, например, жара, озноба и т. д.; вся хворь состоит в том, что человек, что называется, тает с часу на час и умирает. Когда проявляется такой таинственный больной, местное население с полной уверенностью заключает, что его по ночам посещает вампир и пьет его кровь. Сами больные обычно рассказывают, что за ними во все время болезни ходит по пятам какой-то белый призрак, ходит и не отстает, словно тень. Автор письма упоминает о том, что одно время он со своим отрядом стоял в Темешваре. Он служил в этом отряде офицером. И вот случилось, что двое людей из его отряда погибли именно от такой таинственной болезни, а вслед за ними захворало еще несколько человек. По счастью, капрал отряда оказался человеком бывалым и опытным и живо прекратил начавшуюся эпидемию чрезвычайно оригинальным способом, который обычно применяется в той местности. Отыскивают мальчика, в нравственной чистоте которого не существует никаких сомнений, и сажают его верхом на черного, без всяких отметин, жеребенка, точно так же еще не тронутого растлением нравов. В таком виде юношу заставляют ездить по всему кладбищу, так, чтобы конь шагал через могилы. Конь совершенно беспрепятственно идет через могилу обыкновенного покойника, но через могилу упыря он переступить не может; перед нею он останавливается, и сколько бы его ни хлестали кнутом, он не трогается с места, фыркает, пятится. По этим приметам распознают могилу упыря. Эту могилу сейчас же разрывают и обычно находят человека, который ведет самую сытую и спокойную жизнь. Труп хотя и не шевелится, но имеет вид не мертвого, а спокойно спящего человека. Ему нимало не медля отрубают голову; из трупа вытекает большое количество алой свежей крови. Кто взглянул бы на обезглавленный труп в этот момент, тот, без сомнения, остался бы уверен, что сейчас только отрубили голову живому, здоровому, крепкому человеку. Отрубив голову покойнику, его вновь зарывают, и тогда его злодейства прекращаются, а все люди, перед тем заболевшие, быстро выздоравливают. «Так случилось и с нашими захворавшими солдатами», – заключает автор письма.

Закончим эти россказни о вампирах любопытным происшествием в Варшаве, о котором повествует тот же Кальмэ, хотя, к сожалению, не упоминает, когда оно случилось. Интерес этого случая состоит в том, что тут упырем оказался католический ксендз. Дело в том, что незадолго до своей смерти он заказал шорнику узду для своей лошади, но умер, не дождавшись от мастера этой узды. Вскоре после своей смерти он в одну прекрасную ночь вышел из могилы в том самом виде, в каком был погребен, т. е. в духовном облачении, явился к себе на конюшню, сел на своего коня и по улицам Варшавы на виду у всех жителей отправился к шорнику, у которого была заказана узда. Самого шорника в это время дома не было, была только его жена, разумеется, до смерти перепугавшаяся, когда перед ней предстал этот заказчик с того света. Баба крикнула мужа, который был неподалеку, и когда тот прибежал, ксендз потребовал от него свой узду. «Но вы же умерли, отче ксендз!» – пролепетал шорник. «А вот я тебе, пся крев, покажу, как я умер!» – вскричал упырь и отвесил бедному шорнику такую затрещину, что тот через несколько дней умер. Вампир же благополучно вернулся к себе в могилу.

Теперь, покончив с вампирами, передадим еще несколько рассказов о призраках. Мы затрудняемся дать точное определение этому слову «призрак», т. е. выделить его в особую группу в мире духов. Будем подразумевать под призраком всякое явление, которое трудно с положительностью отнести в другую из числа рассмотренных нами групп.

Вот, например, история одного испанского рыцаря, передаваемая испанским писателем Торквемадо. Рыцарь этот влюбился в монахиню и так успешно повел дело, что добился от нее свидания. Но для того чтобы проникнуть к своей возлюбленной, рыцарь должен был пройти через монастырскую церковь, а из нее уже в то место, где монахиня должна была его ожидать.

Рыцарь успешно подделал ключи к дверям этой церкви. В условленное время ночью он отправился верхом к этому монастырю. Не доезжая монастыря, он слез с коня, оставил его в безопасном месте, а сам дальше пошел пешком. Подойдя к церкви, он отворил ее поддельным ключом и когда вошел внутрь, то был поражен совершенно неожиданным зрелищем: церковь была ярко освещена и наполнена толпой духовенства, которое торжественно совершало отпевание какого-то покойника. Рыцарь, оправившись от первого смущения, подошел поближе, чтобы посмотреть, кого хоронят. Всмотревшись в лица духовенства, совершавшего службу, он снова был чрезвычайно изумлен тем, что не видел ни одного знакомого, хотя он, как житель той местности и постоянный посетитель монастыря, знал всех в лицо. Подойдя к одному из монахов, он спросил, кого это хоронят? Монах отвечал, что хоронят такого-то рыцаря, и при этом как раз назвал его самого, т. е. героя этого происшествия. Храбрый рыцарь расхохотался в ответ на эти слова и сказал монаху, что он ошибается, что рыцарь, которого он назвал, слава Богу, жив и здоров. Но монах спокойно возразил, что он вовсе не ошибается, что покойник, которого они отпевают, есть именно тот самый рыцарь, которого он назвал. Изумленный рыцарь обратился к другому монаху с тем же самым вопросом и получил от него тот же самый ответ. Охваченный невольным волнением и страхом, рыцарь сейчас же вышел из церкви, нашел своего коня, сел на него и поехал домой. Но тут он, к своему неописанному ужасу, заметил, что за ним по пятам следуют два огромных черных пса. Рыцарь выхватил меч и замахнулся на собак, но те, нимало этим не смущаясь, продолжали бежать за ним. До дому он добрался едва живой. Служители сняли его с лошади, ввели в дом, уложили в постель. Но в эту минуту в комнату ворвались те две черные собаки, которые гнались за ним, бросились на него, задушили его и разорвали на части, прежде чем ошеломленные домашние успели оказать ему защиту.

Тот же автор рассказывает о другом испанском рыцаре или дворянине по имени Антонио Куева, который чуть не всю жизнь был истязаем разными призраками и путем этого постоянного общения с ними так закалился, что почти перестал обращать внимание на них. Однажды ночью он, лежа в кровати, читал книгу и вдруг услышал, что под кроватью кто-то шевелится. Он опустил книгу, приподнялся, чтобы заглянуть под кровать, и в это время увидел высунувшуюся из-под кровати черную руку, которая схватила подсвечник и бросила его на пол, так что свет погас. Затем рыцарь слышал, как из-под кровати кто-то вылез, лег рядом с ним на кровать, охватил его и стал давить. Началась отчаянная схватка между живым человеком и призраком. Шум борьбы и крики рыцаря разбудили весь дом. Люди вбежали в спальную со свечами и нашли рыцаря в постели, совершенно изнемогавшего, всего в жару и облитого потом. А страшный черный призрак, который с ним боролся, исчез неведомо куда. Таких рассказов существует великое множество, но мы не будем их здесь передавать, потому что участие в них нечистой силы по большей части остается под некоторым сомнением.

V. Колдуны, колдовство и оборотни

Колдуны и колдовство, само собой разумеется, являются центральным местом предмета, который мы обрабатываем в нашей книге. Сношение человека с нечистой силой ни в чем другом так ясно не обозначается и не характеризуется, как в колдовстве. Колдун в эпоху христианства явил собой ясный след переживания древнего язычества. Колдун мог быть рассматриваем как жрец древнего языческого культа, специально преданный служению злобным божествам и играющий роль посредника между ними и людьми. А так как в христианское время древнее злобное божество было перечислено в ведомство адских сил, т. е., попросту говоря, превратилось в черта, то и служитель этого божества сделался богоотступником, врагом истинной веры, предавшимся нечистой силе.

Обратимся к нашим старым авторам и посмотрим, как в их рассказах и историях характеризуется деятельность колдунов. Оказывается, что среди народа колдуны главным образом пользовались славой искусных целителей. Так, по рассказу, передаваемому Гуларом, в 1569 г. был схвачен в Оверни и доставлен в Париж колдун, который специально занимался лечением людей и домашнего скота. При обыске у него нашли большую книгу, которая была битком набита скотским волосом и шерстью. Когда в той местности, где он жил, у кого-нибудь заболевала скотина, хозяева обращались к нему, и он вылечивал животных, принося с собой шерсть, над которой, очевидно, было совершено какое-то колдовство. По общему убеждению, он «снимал порчу» с заболевшей скотины, но при этом обязательно должен был ее перенести на другое животное. Порча, следовательно, представлялась чем-то таким, что не могло оставаться без дела и применения и не могло быть уничтожено, а могло только переходить, передвигаться с места на место. Таким образом получался какой-то заколдованный круг. Раз порча появлялась в известной местности, уничтожить ее не было возможности, а можно было только снимать с одной скотины и переносить на другую. Замечательно еще, что этот овернский колдун не брал денег за свое лечение, ссылаясь на то, что если возьмет деньги, то лечение будет безуспешно. Одет он был в какую-то старую хламиду, сшитую из тысячи лоскутков. Случилось однажды, что у одного из местных помещиков заболел любимый конь. Обратились к этому колдуну. Он порчу с коня снял, но на этот раз перенес ее почему-то не на скотину, а на конюха этого же помещика. Тогда вновь обратились к нему, прося вылечить конюха, но он на эту просьбу отвечал ошеломляющим вопросом: что, дескать, для тебя (т. е. помещика) лучше, чтобы издох конь или чтобы умер конюх? Помещик заколебался; ему, надо полагать, в самом деле трудно было решить, кого спасти – коня или конюха. А пока он изнывал над этим затруднительным вопросом, конюх умер. Тут колдуна и схватили. Из показаний опрошенных жителей выяснилось еще, что дьявол, который во всех этих делах, очевидно, распоряжался, имея в лице колдуна лишь послушного посредника, всегда старался выгадать при переносе порчи. Он переносил ее с худшей скотины на лучшую, а с женщины непременно на мужчину, со старика на юношу и т. д. Прибавляли еще, что колдун иначе поступать и не может; если бы он вздумал воспротивиться переносу порчи, то дьявол удавил бы его самого. «Короче сказать, – заключает наш автор, – дьявол производил видимое исцеление тела, но в то же время губил душу».

Автор «Демономании» Боден приводит рассказ, вполне подтверждающий этот основной принцип врачебного искусства колдунов, т. е. обязательный перенос порчи с одного существа на другое. Один орлеанский купец был испорчен, т. е. околдован; он видимо угасал, жизнь его висела на волоске. И вот он послал за колдуном. Этот кудесник объявил, что вылечить больного он может, но что для этого есть только одно средство – перенести порчу с самого купца на его сына, грудного младенца. Злополучный купец согласился на этот обмен. Но кормилица младенца, узнав, какая участь грозит ее питомцу, схватила его и скрылась с ним из дому неизвестно куда. Скрылась она как раз в тот момент, когда колдун снимал порчу с купца, который немедленно после этой операции и выздоровел. Порча снималась, сколько можно заключить из рассказов, простым прикосновением к больному, быть может, даже без произнесения при этом заклинаний. Но как только порча была снята с отца, колдун сейчас же спросил, где ребенок, чтобы передать порчу ему. Когда же ребенка не оказалось, колдун отчаянно взвыл: «Я пропал!» Тщетно прождав некоторое время и удостоверившись, наконец, что ребенка унесли и что найти его невозможно, колдун пошел домой. Но едва он вышел за дверь, как дьявол тут же его задушил, причем он мгновенно весь почернел, словно его вымазали сажею. Смерть колдуна, в том случае если он не успеет перенести порчи на другого, признавалась вещью совершенно неизбежною, засвидетельствованной множеством фактов, происходивших во время следствия и суда над колдунами и ведьмами. Так, однажды в Нанте была схвачена ведьма, только что напустившая порчу на одну из своих соседок. Чины судебного ведомства, народ бывалый и опытный, привели ведьму к порченой и приказывали ей наложить на нее руки, чтобы снять порчу. Она наотрез отказалась; когда же ее к этому принудили силою, она громко завопила о том, что она погибла. Тотчас после прикосновения ведьмы к порченой та выздоровела, а колдунья тут же растянулась на полу и умерла. Ее, однако, порядка ради все-таки сожгли.

Народная фантазия с большею охотой приписывала колдунам всевозможные подвиги совершенно беспричинной злобы, исходя, очевидно, из той мысли, что дьявол, которому колдуны служат, является артистом в полном смысле слова, придерживающимся принципа – искусство для искусства. Так, у того же Бодена сообщается такой рассказ. Один колдун связал букет из цветов, околдовал его и бросил где-то на дороге. По этой дороге проходил человек с собакою. Собака бежала впереди, перескочила через этот букет и тут же пала мертвою. После нее перешагнул через букет ее хозяин, и хотя главная сила порчи уже была снята с заколдованного букета собакою, все же и хозяин ее чувствительно пострадал: им овладел припадок страшного бешенства, от которого он едва не задохся. Опытные люди, исследовав это происшествие, живо догадались, что тут все дело в букете. Стали искать, кто его подбросил, и виновника нашли и изобличили. Притянутый к допросу, он откровенно изъяснил, что букет был околдован им в расчете на то, что его кто-нибудь поднимет. А тот, кто его поднял бы, должен был умереть как громом пораженный. Само собой разумеется, что этого букетного мастера немедленно сожгли.

Юрий Петухов

Кровавая бойня

Когда мутанта вывели, бригадный генерал Эрдхай Манун прошел в ванную комнату за раздвижной стеной-дверью и долго, с мылом и губкой отмывал руки, напевая себе под нос что-то нервно-суетное то ли из Шостаковича, то ли из Альфреда Шнитке. Он был доволен.

Довольны были и двое других из департамента сношений сообщества. Они сидели и выпивали – натуральная русская водка с черной икоркой, ломтики прозрачной лососины. Теперь все это делалось здесь, вовремя успели перевести, наладить, размножить, спасти. Да, спасти! В зоне все такое давно передохло и вывелось, в зоне были только мутанты. И вопрос надо было решать. Затяжка грозила серьезными осложнениями. Правые в парламенте и конгрессе уже в сотый раз ставили вопрос о Резервации, о спасении всех выживших, о реабилитации их в сообществе и о закрытии зоны. Допустить этого было никак нельзя! Пойти на поводу у правых, у консерваторов, означало загубить демократию и усложнить себе жизнь. Гуманизм хорош для толпы и только до определенного предела. Надо уметь жертвовать малым ради большого.

– Еще два-три десятка таких парней – и мы покончим с этим делом, – смачно протянул после проглоченной рюмки Ирон Хэй, жилистый, худощавый мужчина неопределенных лет. – Помяните, сообщество нам еще памятник поставит!

– Тоньше надо, тоньше, – вяло возразил Сол Модроу, советник президента по делам зоны, – коричневые отслеживают каждый наш шаг, господа.

– Вот с них бы я и начал! – вернувшийся Эрдхай Манун рубанул воздух огромной ладонью. – Тогда и с ублюдочной братией не пришлось бы церемониться. Батальон, господа! Решение всех проблем и вопросов – в одном батальоне, поверьте старому вояке! В августе девяносто первого мой прапрадед отстоял демократию там, у них! – Манун трагически понизил голос, указывая пальцем в сторону Резервации. – Он был настоящим героем, господа! Трое суток беспрерывных боев у стен белого дома, трое суток осады, господа! Мы обязаны им! Обязаны всем! Я предлагаю тост за героев героической обороны…

– Да бросьте вы! – оборвал генерала Ирон Хэй. – Сейчас героями должны быть они. – Он ткнул пальцем в дверь, за которой исчез Гурыня. – Именно они. Сами!

– Я согласен с вами, мой друг, – добавил лысый и обрюзгший Сол Модроу, – все должны сделать они сами. Никакого вмешательства со стороны сообщества, никакой поддержки… я повторяю, никакой! – Он вдруг перешел на полушепот: – И кстати, это личное пожелание… – поднятый указательный палец явственно намекал на некие высшие сферы, то ли на самого Господа Бога, то ли на тех, кто имел на Земле власть отнюдь не меньшую.

– Вот и выпьем за это, господа! – заключил бригадный генерал Эрдхай Манун и лихо запрокинул голову. Старость не брала генерала. Был еще порох в пороховницах у правнука героя героической обороны.

На пятый день Леда Попрыгушка, судя по всему, добилась своей цели – извела-таки несчастного. Пак стал похож на собственную тень и еле ползал от стены к стене в убогой халупе, которую Леда сняла у отвратительной и скупердяистой бабки. Главное, бабка обещала молчать. Все остальное чепуха!

Ни четыре глаза нового любовника, ни морщинистый хобот, ни рысьи уши, похоже, ничуть не смущали Попрыгушку. Только поначалу она трясла головой, все казалось ей, что это от пьянок, она даже прикрывала один глаз, брала Пака за уши и долго, в упор глядела на него. Потом хохотала. И волокла в постель. Наслаждение переходило в муку, в пытку. Леда явно переоценивала силы Хитреца, дважды воскресавшего из мертвых.

На пятое утро он отпихнул ее от себя. Отобрал бутылку и выбросил ее в черную дыру под крышечкой. Дыра была на кухонке, и Паку представлялось, что дыра эта ведет в саму преисподнюю. Он вообще видел все в мрачном свете.

– Вот найдут и прибьют сразу, – говорил он через каждые полчаса. – Точно, прибьют.

Позавчера он допился до того, что примерещился вдруг Отшельник – будто живой. Сидел Отшельник не за столом, и не в углу, и даже не на подоконнике заколоченного окна, а прямо в голове у Пака. И удивило Пака не то, что Отшельник пробрался в его башку, а то, что она у него вдруг стала такой огромной – заходи кому не лень, рассиживай, болтай, понимаешь. Леда ему терла виски и совала под нос какую-то едкую дрянь. Помогло, Отшельник из головы выскочил и пропал, умотал, небось, в свою пещеру…

– Дурачок, скоро все успокоятся, утихнут, – уговаривала его Леда, – позабудут про нас. Нужен ты им! Таких красавчиков в зоне пруд пруди!

Пак слушал, кивал, он уже не замечал ее акцента, привык, да и сам выучил слов тридцать – смешил ее произношением.

Никаких планов у Пака не было.

У Попрыгушки Леды тем более. Она знала – ни хрена с ней легавые не сделают. В худшем случае, отсидит пару ночек в участке, выспится хоть по-человечески, прочухается малость.

В этот день Пак дрых до самого вечера. А как открыл глаза, сразу заявил:

– Пора сматываться.

– Сдурел, что ли? – вяло отозвалась Леда и томно потянулась, вываливая из распахнутого халата наружу все свои прелести.

– Не хочешь – оставайся! – отрезал Пак. Он не стал пить, смахнул со стола бутылки. Вылакал полчайника заварки, отупело глядя на потолок, рыгнул. И стал натягивать на себя неумело заштопанный, но почти чистый комбинезон.

– Ну куда ты пойдешь, обалдуй?!

– Найду куда, – после недолгого раздумья ответил Пак.

– в лес пойду. Банду наберу. Будем в землянках жить… и жирных трясти.

– Робин Гуд хренов!

Попрыгушка рассмеялась громко и вызывающе.

– Ты чего это? – не понял Пак.

– Чего?! А меня ты тоже в землянке будешь держать?! – завелась она. – Или ты решил избавиться от надоевшей подружки? Не больно-то и горевать будем! Нам и двуглазых хватит! И без хоботов! Понял?

Пак влепил Леде оплеуху. И та разом пришла в себя.

– Уматывай! – буркнула она.

В дверь и в окно одновременно ударили чем-то тяжелым. У Пака челюсть отвисла.

– Поздно!

Первой вылетела заколоченная досками рама окна, следом рухнула дверь. Пак от полнейшего отупения принялся было подсчитывать, сколько полицейских с железяками в руках лезет в комнатенку, но быстро сбился со счету. Крышка! Теперь ему не уйти!

Дико и страшно визжала Леда Попрыгушка. Ее куда-то волокли. А Пак не мог шелохнуться, руки поднять. Так и сел на корточки посреди комнаты, опустил голову. Крышка.

Доходяга Трезвяк вылез наверх глухой ночью. Он бы и вовсе не вылезал, да голод не тетка. Особенно мучила жажда. Доходяга не мог языком шевельнуть – тот разбух и занял весь рот.

– Эй, – тихонько просипел Доходяга, – есть кто живой?

Никто ему не ответил. И он пополз на брюхе к дороге, там было спасение – большая лужа, не высыхавшая много лет, не лужа, а целый пруд, в который сваливали всякую дрянь.

Он вполз прямо в жижу и долго хлебал ее, не разбирая вкуса, запаха, ни черта не соображая, глотая слизистые комочки и личинки червей. Он чуть не лопнул. Брюхо раздулось, отвердело. А потом по нему вдруг побежала судорога – и половина заглоченной жижи изверглось наружу. У Трезвяка глаза на лоб полезли.

В поселке было тихо. Ни звука. Уцелевшие, небось, сидели по норам да подполам, тряслись. А может, никого и не осталось? Может, туристы всех извели, под корень. Трезвяк содрогнулся.

И все же он собрал остатки мужества и добрел до раздачи. Все понял на месте – краник выворочен, раздача разворочена, искорежена… сухо и пусто. Они отключили подачу пойла и баланды. Доходяга Трезвяк похолодел – это страшнее любых пожаров, любых карательных операций. Теперь всем выжившим хана. Надо идти в другой поселок. Или лезть под землю, в лабиринты.

– Мать их забарьерную! – озлобленно процедил тихоня Трезвяк.

И в тот же миг ощутил, что некто сильный и шумно сопящий ухватил его сзади под ручки, вывернул и дал хорошего пинка.

– Вякнешь, пришибу! – предупредил незнакомец баском.

– Чего надо-то, – залебезил Трезвяк, – я и сам пойду, тутошний я, Доходяга я, все знают…

Шумное сопенье прервалось смехом – будто по сковороде топором прошлись. Слова прозвучали двусмысленно и страшно:

– Нам и доходяга в самый раз будет! Сильный удар в затылок вырубил Трезвяка. Очнулся он в странной позе – висящим на какой-то ржавой трубе, руки и ноги привязаны, тело в метре над землей, чуть повыше. Внизу мусор какой-то, палки, сучья. Трезвяк ни черта не понял.

Но зато он узнал обидчиков. Вот ведь гады! Подвесили, понимаешь, односельчанина и лыбятся, выродки. Внизу сидели Однорукий Лука, Тата Крысоед и Марка Охлябина, лучшая подруга покойной дуры Мочалкиной. У стеночки стоял Доля Кабан. Трезвяк сразу сообразил – это он его прихватил, его смех был, его поганый голосок, его ручищи корявые.

– Поджигай, – Охлябина поглядела на Кабана и облизнулась.

– Щя, успеется!

Кабан долго возился с трутом, ничего у него не получалось.

– Вы чего это, мужики? – с ужасом в голосе поинтересовался Трезвяк. Он был ни жив, ни мертв, он вдруг понял все – никакая это не труба, это вертел, и его собираются жарить. Проголодались, небось, а раздача закрыта.

– У меня в одном месте припрятана шамовка, – начал Трезвяк тихо, – все отдам. Вы чего, мужики?!

– Надо его сначала прирезать! – посоветовал Однорукий Лука, огромный детина, ходивший всегда голым, в одних драных клетчатых трусах. Рука у Луки торчала прямо из груди, плечей вообще не было, зато уши свисали чуть не до ягодиц. Лука был мужик неглупый, но робкий, таких в поселке не любили.

– Остолоп ты и болван, – озлобился Додя, волосатый и круглый как бочонок, с замотанным под самый подбородок горлом, – прирежешь, дровишки-то вообще отсыреют, хрен их разожжешь потом. За такие советы убивать надо!

Лука забурчал обиженно, отполз в тень, к стеночке.

– А ну-ка, крутани! – вновь подала голос Марка Охлябина.