Гвинпин и Оливка

Хватает! Ко мне прильнула и нежно так шепчет в ушко:

— На вешалке я уснула. Пойдём-ка гулять, подружка!

Пойдём-ка в снега, Лисичка! Не надо нам киснуть тут,

Оранжевые косички пусть счастье своё найдут.

А следом неторопливый мой шарфик, мой ёжик милый!

Ворчит и бурчит:

— Привет! Узнала? Я твой махровый! На шею меня мотай!

Вдруг мой поцелуй суровый излечит твою печаль?!

Вампиром к тебе приклеюсь! Коварным, кошмарным, близким.

Ты будешь лохматой феей, растаявшей в солнечных брызгах!

— Скажу уж и я, девица, резинка в твоих волосьях.

Из грусти гнезду не свиться. Слезами седеет осень.

Нечёсаной ходишь, косматой…А, знаешь, приятно как –

Быть бантиком полосатым в пылающих волосах?!

И больно пришпилят пальчик ножки моей босоногой

Мои каблучки-сапожки с пиратской шнуровкой строгой.

Растеряна… Обувь даже!..

Не знаю — что и сказать.

Молчу. Много слов не надо.

Согласна!

Идём гулять.

ГЛАВА 4. Прощание…

Гвинпин и Оливка

Появился ветер. Очень лёгкий, но, совместно с морозным воздухом, неприятный.

— Подарки закончились? — спросила Оливка.

— Да, — с сожалением ответил Евгений.

«Наверное, возьму его с собой встречать Новый год, — решалась внутри себя Оливка. — Он не противный. Ласковый. Даже терпеть почти не придётся. Напьюсь шампанского, вина… Как вот только потом от него избавляться?..»

— Я знаю, что ты скажешь, Оль, — произнёс Евгений обречённо. — Ты скажешь, что твоя неуёмная совесть не позволяет тебе меня обманывать…

«Хороший аргумент», — одобрила Оливка.

Она уже хотела сказать что-то типа:

— Ты ошибаешься, Гвин! Собирай подарки, пойдём. Скоро уже автобус.

Но он её перебил, воскликнув:

— Но ведь это несправедливо!

— Что именно несправедливо? — удивилась Оливка.

— Оль! — горячо заговорил Евгений. — Пойми! Ведь при одной лишь мысли о твоих нежных ладошках, о твоих сияющих глазах, о лохматой радуге твоих волос… При одной мысли о твоих горячих губах, щеках, плечах… Обо всей тебе — нежной, пылающей — мне хочется жить, петь, танцевать! Мне хочется взорваться космическим яйцом и подарить тебя всю вселенную! Неужели это невозможно?!

«Вселенную? — автоматически повторила про себя Оливка. — При чём здесь вселенная?».

«А-а-а, — вслед за этим сообразила она. — Это про любовь! Красиво говорит! Никогда такого не слышала…». «Может быть, и не услышишь больше…» — появилась откуда-то дикая нелепая мысль. Порыв ветра неожиданно сдул редкие снежинки, пристроившиеся рядом с яркой розочкой. Искрясь, они медленно полетели в разные стороны.

— Спроси свою неуёмную совесть, — продолжал говорить Гвин. — Разве недостаточно того, что я вижу тебя всего лишь раз в неделю, не более? Разве недостаточно того, что набережная больше не слышит наших шагов? Разве недостаточно осенних слёз, которые от нашей разлуки замёрзли и стали зимой, холодом, снегом?

«Может быть, пойдём уже? — подумалось Ольге. — Ведь и в самом деле холодно!».

— Это, конечно, моя вина, — продолжал распинаться Гвинпин. — Мы не успели с тобой ни сфотографироваться вместе, ни побегать по лесу, ни покататься на катере, ни потанцевать толком. Мы не отметили ни одной годовщины нашего знакомства, мы вместе не были ни в одних гостях, если не считать родственников. Я так и не успел поносить тебя на руках… Спроси свою неуёмную совесть: неужели ей этого недостаточно?!

«Достаточно, достаточно… — подумала Оля. — Что-то я теряю нить разговора…».

— Да если разобраться, — не унимался Гвин. — То мы вообще почти ничего не успели! Мне всё думалось, что впереди у нас ещё огромный промежуток времени, который принято именовать «вся оставшаяся жизнь». Впрочем, к чему теперь говорить об этом…

— Ни к чему! — подтвердила Оливка, поднимаясь. — Складывай подарки обратно в мешок, Гвин. Мне уже пора.

— В пакет, — машинально поправил её Евгений.

«Зачем он сказал это сейчас? — с грустью подумала Оливка. — Сказал бы утром, ласково меня поглаживая, когда я ещё не проснулась. Про любовь мне бы точно понравилось… А теперь чего уж, действительно! Всё равно утром умылась бы — и решила бы весь год жить без него. Или… или, может быть, согласится выйти за него замуж?..»

Ольга зябко передёрнула плечами. Посмотрела вдаль, в парк. Практически уже наступил вечер. «Интересное здесь место, — подумалось ей. — Самый центр города, а деревья, кусты — как живой лес. Не очень большой, правда». Она обратила внимание на девушку, которая совсем недалеко от них что-то собирала с ветвей берёз. «Неужели из этих чёрных засохших листьев можно заваривать чай? — подумала она — Лечебный какой-нибудь, наверное. Едва ли это может быть вкусно». Девушка была необычная. В лёгкой курточке — и это на таком холоде. Пушистые наушники вместо нормального капюшона или шапки. «Очень интересная окраска волос, — подумалось Ольге. — Жаль, мне такие рыжие оттенки не идут. Со стороны вот красиво смотрится».

— Твои подарки, Оль, — услышала она голос Гвинпина.

— Спасибо, Жень, — серьёзно посмотрела она на него, принимая снова наполненный подарками пакет. — За сюрприз, поздравления, хорошие слова. С праздниками! Не обижайся. Привет родителям. Опаздываю уже, извини.

И, угадывая, предупреждая его порыв, добавила:

— Дойду сама, так быстрее. Здесь близко.

Евгений остался один. С привычной тоской смотрел, как Оливка осторожно, буквально на цыпочках, обходя заледеневшие кусты, выбралась на парковую дорожку, уже покрытую плиткой, утоптанную, по которой можно идти, не опасаясь, что каблучки провалятся в рыхлый снег. Она помахивала подарочным пакетом. Редкие снежинки вились шлейфом вслед за ней.

«Вот так она и выглядит, разлука, — подумалось ему. — Когда один ждёт, а другая уходит. Безжалостно, чётко, как метроном: топ-топ, топ-топ, топ-топ…». На мгновение ему даже показалось, что они с Оливкой никогда больше не увидятся. «В этом году — точно не увидимся», — решил он. А если думать вообще, то это, конечно же, ерунда. Разве так бывает — вообще не увидеться? Не-ет, Гвинпин что-нибудь да придумает…

Чуть в стороне от тропинки, по которой ушла Оливка, Евгений обратил внимание на рыжеволосую девушку. Присев на корточки между берёзами, она словно разглаживала снег. Или что-то искала. Евгению было не очень хорошо видно, но, похоже, она ещё и шептала что-то потихоньку. «Как будто заклинание читает, — подумал он. — И как ей не холодно без шапки? И волосы у неё странные. Но красивые!». Волосы, действительно, были необычного цвета. Золотисто-рыжие. Слово последние остатки солнца спрятались у неё в голове.

Слабый ветер, ликуя, поднял маленькие вихри снежинок, забавляясь…

Виолетта

Пласт снега, мерцая, клубясь,

взвивается в воздух, танцуя.

И медленно падает в грязь

погибшей мечтой… Аллилуйя!

Прощай! Отпускаю тебя.

Эпической прозой простора!

Букашкой в тюрьме янтаря!

Зелёным огнём светофора!

Прощай! Я серёжки берёз

размажу пыльцой плодовитой

по снегу как память. И — врозь!

И — прочь от тебя!

Мой забытый…

ГЛАВА 5. Роза и кофе

Гвинпин и Оливка

Силуэт Оливки скрылся за деревьями. Гвинпин вздохнул и обернулся. Осталось бросить прощальный взгляд на их скамейку? Пожелать ей счастливого Нового года? Типа того…

На ней, на скамейке, сиротливо лежала закоченевшая ярко-красная розочка. Заботливо завёрнутая в целлофан. «Она забыла розу! — подумал Евгений. — Догнать! Отдать! Я знаю, где остановка её автобуса…». Ветер усилился.

— Можно, я тут тоже посижу? — услышал он за спиной грустный вопрос. — Холодно сегодня…

А вот дальше, думается, действительность раскалывается начинающейся метелью, разламывается на мелкие-мелкие кусочки разных реальностей… И дело, наверное, даже не в том, что именно так Гвинпин встретил свою будущую жену. Или Виолетта встретила своего будущего мужа. Не-ет, дело в том, что именно так оно всё и устроено в этой жизни. Ну-у, или почти — так. Ну, или должно оно быть так устроено! Это если про счастье…

Евгений обернётся на голос и увидит ту самую девушку, что недавно на его глазах заколдовывала снег. Посторонится, пропуская её в беседку.

— Красивый цветок, — скажет Виолетта, кивнув на розу в его руках. — Но она совсем замёрзла.

— Замёрзла… — согласится Евгений.

При этом он подумает о том, что по цвету эта роза практически идеально подходит к Оливке, но вот, например, к этой конкретной девушке этот оттенок цветка не подойдёт совершенно. Но, тем не менее, он спросит:

— Вы разрешите подарить её вам?

А потом совсем-совсем неожиданно, и для себя, и для Виолетты, добавит:

— Может быть, вам удастся её отогреть?

— Не зна-аю, не уверена, — ответит Виолетта.

— А вам нравятся розы? — спросит Евгений.

— Нет, — честно ответит Виолетта. — Мне нравятся лесные или полевые цветы.

И странный ветер, кружа снежинками, принесёт откуда-то запах фиалок.

Конечно, Виолетта согласится отогреть розу. Но поставит условие. Принести ей свежую еловую шишку. Надо сказать, что окружающий их парк был знаменит своими уникальными шишками. Со всего города дети ехали собирать их для своих игр. Эти шишки были и длинненькие, и толстенькие, самые интересные из всех возможных хвойных плодов. Больше нигде в городе такие деревья не росли. Несколько старых разломанных шишек валялось вокруг, но Виолетте хотелось свежую, тёмно-зелёную или золотистую. Подобные были только на самых верхушках. Наверное, хвойный ствол можно было бы потрясти — едва ли эти плоды держались на ветках крепко. Но Евгений, как маленький, полезет на дерево.

А Виолетта будет смотреть на странного молодого человека и удивляться. Она увидит, что он чересчур большой и тяжёлый для тонких хвойных веточек. Подумает, что это, вообще-то, глупо — выполнять её просьбу. Что здесь, как-никак — центр города, что изображать здесь обезьяну, наверное, хулиганство. Будет тревожно оглядываться — нет ли рядом представителей правопорядка. Хотя ведь сегодня — праздник, многие глупости разрешены, или, хотя бы, простительны. Вздрогнет, услышав треск — тоненькие веточки всё-таки не выдержат веса Гвинпина.

Ещё она очень обрадуется молодой золотистой шишке на живой ветке, подумает, что уже давно никто не выполнял её просьб, расстроится разодранной Жениной куртке. Захочет выпить кофе, потому что замёрзла. Евгений невпопад скажет, что очень рад её порадовать, что кафешка и кофе — совсем рядом.

— Пойдём погреемся! — скажет он.

Холодный окрепший ветер по-прежнему будет пахнуть фиалками. Виолетта не обратит внимания на то, что он обратился к ней на «ты». Она сама ответит ему:

— Пойдём!