Николай II. Отречение которого не было

Разгром властями Рабочей группы сильно усилил позиции Керенского. 29 января по поводу ареста Рабочей группы собралось совещание «общественных деятелей», на котором присутствовали Гучков, Коновалов, Переверзев, Керенский, Чхеидзе, Караулов, Милюков, Бубликов и другие. В результате совещания было решено «избрать из своей среды особо законспирированный и замкнутый кружок, который мог бы играть роль руководящего центра для всей общественности», а также провести 14 февраля 1917 года «мирную демонстрацию»[428].

Эта «мирная демонстрация» должна была быть приурочена к открытию занятий Государственной Думы. О том, какая эта должна была быть «мирная» демонстрация, свидетельствуют донесения Охранного отделения: «По имеющимся сведениям среди рабочих Петроградских заводов нынче обсуждается вопрос о готовящемся на 14 сего февраля восстании, с каковой целью заводы посещают новые, ранее неизвестные рабочим лица»[429].

«Прогрессивный блок» планировал использовать эти события для решительного наступления на власть. Охранное отделение докладывало, что «на 14 февраля нужно ожидать чего тяжёлого и серьёзного. Сигнал уже дан»[430].

В декабре-январе 1916/17 года на квартирах Коновалова и Рябушинского проходили совещания, на которых обсуждались возможные действия оппозиции в случае роспуска Думы. Агентурным путём Московское охранное отделение имело сведения об этих планах. «Департаментом полиции, — говорилось в секретных донесениях от 9 января 1917 года, — получены следующие сведения. В течение праздничной недели (от 24-го декабря до 3-го января) в Москве происходил ряд частных совещаний представителей прогрессивно-промышленных кругов Москвы, московских купцов и прогрессивных гласных московской городской Думы. Совещания эти проходили в квартирах П. П. Рябушинского и А. И. Коновалова, а также в помещении Московского литературно-художественного кружка (Дмитровка, дом Вострякова). Особенного внимания заслуживают совещания, происходившие 30 декабря у П. П. Рябушинского. […]

На всех совещаниях была вынесена единообразная резолюция, сводимая в общих чертах к нижеследующему:

1. Конфликт Правительства с Государственной Думой неизбежен.

2. Ни на какие уступки и частные совещания ни Прогрессивный блок, ни президиум Государственной Думы не пойдут.

3. Следовательно, не подлежит сомнению, что Гос. Дума будет распущена.

4. В случае роспуска Гос. Думы объединённое большинство Думы объявит роспуск недействительным, и заседание Гос. Думы продолжится в Москве, в частном помещении одного из крупных московских коммерсантов. Место собрание Гос. Думы держится в большом секрете, но есть основание полагать, что оно произойдёт в одной из подмосковных вилл (по-видимому, в имении Коновалова).

5. Собравшись в Москве, Гос. Дума обратится к стране с воззванием, в котором укажется, что Правительство умышлено ведёт Россию к поражению, дабы заключить союз с Германией и при её помощи возродить в стране реакцию и окончательно аннулировать акт 17-го октября.

Организацию распространения воззвания Гос. Думы в действующей армии примет на себя А. И. Гучков, при содействии известных ему офицеров запаса»[431].

В феврале 1917 года в секретных сообщениях Петроградского охранного отделения говорилось, что «прогрессисты» «Ефремов, Коновалов, Ржевский прямо заявляют, что в настоящих условиях беречь как угодно Государственную Думу значит компрометировать её и что с кабинетом князя Голицына не может быть ни принципиальных, ни деловых сношений. 14 февраля Государственная Дума должна собраться и сразу же выставить чисто ультимативные требования к Правительству и впредь до удовлетворения этих требований не возобновлять своих занятий. По мнению прогрессистов, такая тактика поддерживается и настроением широких кругов общества в России, и в случае разгона Государственной Думы население не только не осудит депутатов, но вполне активно поддержит их»[432].

Однако Керенского такое развитие событий не могло устроить по следующим соображениям: во-первых, «думская забастовка» не означала полного уничтожения монархии, к чему стремился Керенский; во-вторых, «героями» этой забастовки становились лидеры «Прогрессивного блока», а не Керенский; в-третьих, при таком развитии событий лидеры Думы и демонстранты выглядели бы в глазах армии и общественности бунтовщиками и без зазрения совести были бы подавлены властями; наконец, в-четвёртых, разгон Думы означал бы потерю Керенским депутатской неприкосновенности, что грозило ему как минимум каторгой.

Всё эти соображения вместе взятые заставляли Керенского, на словах поддерживая идею о выступлении 14-го февраля, на деле делать всё, чтобы минимизировать его последствия.

Как мы знаем, попытки «мирной демонстрации» 14 февраля потерпели полную неудачу: малочисленные отряды рабочих были быстро рассеяны полицией. Керенский и Некрасов позже уверяли, что выступление сорвали «отмобилизованные большевики», которые были против выступления рабочих. Действительно, 14 февраля большевики призвали петроградских рабочих на демонстрацию в знак протеста против Государственной Думы[433]. То есть большевики объективно играли против Милюкова и «Прогрессивного блока»! Впрочем, только ли объективно? Не будем забывать, что большевистские организации Петрограда негласно во многом находились под руководством того же Керенского[434].

Об объединении социал-демократов и эсеров в зимой 1917 года свидетельствовали и сообщения Охранного отделения: «По агентурным сведениям, — говорилось в них, — в Петрограде состоялась конференция социалистов-революционеров, на которой было решено: войти в блок с социал-демократами для борьбы за образование нового правительства»[435].

Скорее всего, срыв большевиками рабочей демонстрации 14 февраля в поддержку Думы был организован с подачи Керенского. Но он был выгоден и Гучкову. Кроме того, провал демонстрации успокоил власти, которые в очередной раз решили, что оппозиция и революционеры после разгрома Рабочей группы не способны на мощное выступление.

Но буквально на следующий день после неудачной демонстрации Керенский начал претворять в жизнь свой сценарий переворота. Он начал агрессивную кампанию в Государственной Думе с призывами к свержению монархии. Кампания велась при самой активной поддержке Коновалова и Чхеидзе.

15 февраля Керенский с трибуны Государственной Думы дал сигнал готовности всем революционным силам: «Господа, то, что мы предвидели, уже случилось, настал 12-й час, сегодня, или никогда! […] Наша обязанность показать своим примером, что действительно настал 12-й час»[436].

«Это было началом революционной славы Керенского», — писал генерал Спиридович[437].

Таким образом, к моменту начала беспорядков в Петрограде главным действующим лицом «революции» становится не «Прогрессивный блок», а Керенский. Атак как выступления рабочих и жителей Петрограда начались не под лозунгами защиты Государственной Думы и не под революционными лозунгами, а с требованием «хлеба!», то и главным «защитником угнетённых» становится не Дума, а опять-таки Керенский. Именно он быстро захватывает в свои руки всю полноту власти, создав в кратчайшие сроки так называемый «штаб Керенского».

Что касается лозунга «хлеба!», то это был сильный ход заговорщиков. Ясно, что если бы толпы вышли с революционными лозунгами, они были бы немедленно рассеяны войсками. Когда же на улицы вышли «голодные» женщины и дети, просившие хлеба, то войскам было гораздо труднее в них стрелять. В исторической литературе уже много раз говорилось об искусственно созданной нехватке хлеба в столице империи. Хлеба в столице было в изобилии. Достаточно сказать, что в самый разгар февральских событий в Петрограде социал-демократы организовывают подачу муки для солдат гарнизона, чтобы не допустить их участия в подавлении мятежа. Социал-демократ Б. В. Авилов вспоминал: «Составляем план работы и начинаем распоряжаться. […] Через час в нашем распоряжении уже несколько тысяч пудов печеного хлеба и несколько десятков вагонов муки»[438].

А вот характерные тексты ордеров за февраль/март 1917 года, по которым мятежники добывали хлеб на складах и булочных: «Просим отпустить для нужд Государственной Думы 40 пудов хлеба», «Просим отпустить для нужд Государственной Думы. 100 пудов хлеба»[439].

Собственно, каким образом создавались механизмы этой искусственной нехватки хлеба в Петрограде, видно из донесений филёров Охранного отделения конца 1916 года. В одном из них говорится, что в гостинице «Франция», в д. 6 по Морской в Петрограде проживает Гвоздев Алексей Александрович, 54 лет, статский советник. «Гвоздев, — говорится далее, — состоит членом комитета по довольствию населения Петрограда, материально, по-видимому, стеснён. В гостинице, где живет, задолжал 1500 рублей. Посещают его исключительно евреи, связанные с поставкой продовольствия в Петроград. […]

Гвоздёв несколько дней тому назад купил бриллиантовую брошь за 500 рублей у комиссионера, могилёвской 1-й гильдии купца Лейба Аарона Лознер, проживающего в д. 11 по Морской улице, вместе с женой Фейгой Лейбовой Лознер. По имеющимся сведениям, деньги за брошь [Гвоздев — П. М.] не платили, и администрация, зная Гвоздева с плохой стороны, удивляется, как он мог без денег взять брошь»[440].

Таким образом, можно предположить, что это была форма подкупа. Несомненно, что среди тех евреев, которые занимались поставками продовольствия в столицу, были люди, связанные с Коноваловым и большевиками. В феврале 1917 года Гвоздеву, члену продовольственного комитета, конечно, пришлось расплатиться за «скромный подарок».

Сотрудничество большевиков и Керенского заметно и по организации забастовки на Путиловском заводе, которая стала катализатором событий в Петрограде. Керенский в своих воспоминаниях пишет следующее: 22 февраля 1917 г. к нему явилась на приём группа рабочих Путиловского завода. Делегация сообщила Керенскому, что на заводе, подвергнутом в этот день локауту, затевается событие, которое может иметь далеко идущие последствия. Начинается какое-то большое политическое движение. Пришедшие на прием рабочие заявили, что считают своим долгом предупредить депутата об этом, так как они не знают, чем это движение закончится, но для них, по настроению окружающих их рабочих, ясно, что должно произойти что-то очень серьёзное[441].

Между тем, организаторами политической забастовки на Путиловском заводе были большевики. Поводом послужило временное закрытие завода из-за проводившейся там с 17 февраля экономической забастовки. Большевистская организация завода воспользовалась случившимся и постаралась придать забастовке политический характер. В тот же день, 22 февраля, Выборгский районный комитет большевиков поддержал путиловцев и решил остановить 23 февраля работу на предприятиях двух районов города, Нарвского и Выборгского, провести митинги солидарности с путиловцами[442].

Историк С. В. Холяев считает, что именно большевики были «по меньшей мере, инициаторами вывода рабочих на улицы»[443].

Однако в феврале 1917 года Путиловский завод находился в ведении начальника Главного артиллерийского управления генерала А. А. Маниковского. Этого генерала «Прогрессивный блок» прочил в «военные диктаторы». Кроме того, генерал находился в самых тесных связях с Гучковым и Керенским, а после Октябрьского переворота Маниковский стал видным красным военачальником. Невольно появляется предположение о совместных действиях Керенского и большевиков в Путиловской забастовке, осуществленной ими через посредника — генерала Маниковского.

Таким образом, мы можем констатировать наличие у Гучкова и у Керенского общего плана государственного переворота. Этот план предусматривал свержение с престола императора Николая II. В этом и Гучков, и Керенский были едины. Но и тот, и другой имели свои собственные планы и цели на будущее новой российской власти, тщательно ими скрываемые. Как выяснилось позднее, эти разные планы и цели стали причиной большой политической игры двух заговорщиков.

Глава 4

Заговор генералов

Участие генералов и старших офицеров Ставки верховного главнокомандования, а также командующих фронтами и их штабных работников в государственном перевороте 1917 года представляет собой одну из главных причин успеха заговорщиков. Этот успех определялся в первую очередь той ролью, которая играла Ставка верховного главнокомандования в жизни России. Советский историк А. Я. Аврех, давая определение роли Ставки, писал: «Значение ставки определялось уже самими масштабами войны, поставившей под ружьё миллионы людей и потребовавшей крайнего напряжения всех материальных и духовных сил страны. […] Ставка была фактически вторым правительством не только на театре военных действий, но и в столице»[444].

Нет сомнений, что если бы генералы Ставки остались хотя бы нейтральными в противостоянии царя и его противников, то исход событий в феврале 1917 года мог бы быть иным. На деле же мы видим не только сочувствие к заговорщикам со стороны представителей верховного командования, но и самое активное им содействие.

Однако существует целый ряд исследователей, которые, вопреки имеющимся неопровержимым фактам, продолжают считать недоказанным факт измены отдельных генералов императору Николаю II, а некоторые из этих исследователей вообще отрицают сам факт этой измены. Главная причина этого странного упорства заключается в сложившейся в последнее время у части нашего исторического сообщества ложной апологетики так называемого белого движения. Не секрет, что большинство генералов Ставки, оказавших неоценимую услугу Февральской революции, впоследствии стали командующими белыми армиями. В силу этого некоторые исследователи никак не могут расстаться с героизированным образом этих генералов, отожествляя их непримиримость к большевизму времён Гражданской войны с якобы присущим им монархизмом.

Другие же исследователи, нехотя признавая участие высшего военного комсостава императорской армии, или части его, в заговоре против царя и верховного главнокомандующего, объясняют это участие конкретной политической ситуацией зимы-весны 1917, в которой генералы были якобы обмануты заговорщиками. Если исходить из этой логики, то сотрудничество генералов Ставки и заговорщиков началось только в условиях февральского политического кризиса. Подобного мнения придерживался, например, эмигрантский историк Февральской революции покойный Г. М. Катков.

Между тем совокупность источников позволяет нам сделать определённый вывод, что тесное сотрудничество части высшего военного руководства Российской империи и оппозиционных императору Николаю II общественных и политических сил началось гораздо раньше февраля 1917 года. Конечно, надо сразу оговориться, что речь идёт только о небольшой части высшего генералитета и офицерства. Большинство русских генералов и офицеров до конца оставались верными присяге и долгу. Но среди тех, кто предал царя в феврале 1917 года, оказались военные, занимавшие ключевые должности верховного командования. Это предопределило успех переворота.

Как верно писал И. Л. Солоневич: «В этом предательстве первая скрипка, конечно, принадлежит военным. Этой измене и этому предательству нет никакого оправдания. И даже нет никаких смягчающих вину обстоятельств: предательство в самом обнажённом его виде»[445].

Переход генералов Ставки на сторону заговора стал результатом этого сотрудничества. К моменту февральского переворота многие из генералов и старших офицеров верховного командования установили тесные отношения с верхушкой заговора и прежде всего с А. И. Гучковым.

А И. Гучков и генералитет русской армии

А. И. Гучков понял всю необходимость установления контроля над армейской верхушкой задолго до 1917 года. Будучи человеком лично смелым, добровольно принявшим участие в двух войнах (англо-бурской и русско-японской), Гучков не понаслышке знал, что может совершить даже небольшое военное соединение, спаянное железной дисциплиной.

С. Ю. Витте утверждал, что во время своего пребывания во Франции он встречался с «живущими там русскими». Во время одной из таких встреч «один из них мне говорил, будто бы еще недавно ему Гучков говорил: в 1905 году революция не удалась потому, что войско было за Государя… теперь нужно избежать ошибки, сделанной вожаками революции 1905 года; в случае наступления новой революции необходимо, чтобы войско было на нашей стороне, потому я исключительно занимаюсь военными вопросами и военными делами, желая, чтобы в случае нужды войско поддерживало более нас, нежели царствующий дом»[446].

Надо сказать, что Гучков весьма преуспел в этом «военном деле». Являясь в 1907–1910 гг. председателем думской комиссии по государственной обороне, Гучков смог войти в тесный контакт со многими генералами и офицерами, некоторые из которых занимали высокие должности в военном руководстве. В конце 1916 года Охранное отделение составило приблизительный список военных, с которыми Гучков поддерживал не только, или не столько, деловые, но и политические контакты. Среди них были три бывших военных министра генерал-от-инфантерии А. Ф. Редигер, генерал-адъютант А. Н. Куропаткин и генерал-от-инфантерии А. А. Поливанов, бывший морской министр вице-адмирал С. А. Воеводский, главнокомандующий войсками Северного фронта генерал-адъютант Н. В. Рузский, генерал-лейтенант пограничной стражи Е. И. Мартынов[447].

Кроме того, в записке Охранного отделения сообщалось, что 28 ноября 1909 года Ф. И. Гучков сообщил своему брату А. И. Гучкову «о желательности оказать поддержку заведующему разведывательной частью Главного Штаба полковнику Самойло»[448].

Генерального штаба полковник А. А. Самойло впоследствии будет горячо приветствовать Февральскую революцию, в октябре 1917 года перейдёт на сторону большевиков и станет одним из «красных» генералов.

Особо доверительные отношения были у Гучкова с полковником Генерального штаба С. И. Зиллоти[449], родным братом любовницы Гучкова М. И. Зиллоти, о которой мы уже писали. С. И. Зилотти «много помогал А. И. Гучкову в организации работы III Государственной Думы»[450].

Чтобы понять всю степень влияния его на высшие военные сферы, достаточно ознакомиться с секретными сообщениями Петербургского (Петроградского) охранного отделения накануне войны. По его сообщениям Гучков «устроил в квартире некоего генерала на Сергиевской улице так называемый «гучковский главный штаб». В собраниях этого «штаба» принимали участие чины Генерального и Главного штабов, офицеры разного рода оружия, военные писатели и члены Комиссии по государственной обороне с Гучковым во главе. На означенных частных собраниях нередко оглашались и совершенно секретные сведения.

Секретарю комиссии по государственной обороне капитану Михайлову Гучков приказал относить в вышеупомянутую квартиру на Сергиевской улице по одному экземпляру каждого представления Военного и Морского министерств. Когда же капитан Михайлов отказался выполнять это распоряжение, то Гучков отдал приказание, чтобы вышеупомянутые представления доставлялись на его, Гучкова, квартиру в 5 экземплярах, что и выполнялось экспедицией Государственной Думы, сдававшей эти секретные документы под роспись в разносной книге»[451].

В своих воспоминаниях бывший военный министр генерал-от-инфантерии А. Ф. Редигер не скрывал, что Гучков получал по его приказу секретные сведения государственной важности: «Я дал общее указание по всем частям Министерства: членам Государственного Совета и Думы давать все несекретные сведения, о которых они будут просить. […] Если нужны были секретные сведения, то они давались Гучкову или двум-трём делегатам комиссии, которые затем удостоверяли перед комиссией, что полученные ими объяснения их вполне убедили»[452].

В 1910 г. по подозрению в шпионаже в пользу Австро-Венгрии и Германии был арестован отставной корнет 8-го Драгунского Смоленского полка барон Э. П. Унгерн фон Штернберг. В результате обыска, проведенного на его квартире, были изъяты финансовые документы и «Секретный доклад Комиссии по обороне о величине новобранцев в призыв 1910 г.». Эти документы полностью изобличали задержанного в разведывательной деятельности. В ходе предварительного следствия было установлено, что Унгерн состоял в связи с послом Германии Ф. фон Пурталесом и другими немецкими дипломатами[453].

По сообщениям Охранного отделения секретный документ Унгерну передал «некий член Государственной Думы». «Гучков, опасаясь разоблачений капитана Михайлова, — говорится в сообщении Охранного отделения, — вынудил последнего покинуть службу в канцелярии и в Государственной Думе»[454].

Интересно, что Государь прямо говорил, что «в оглашении перед Западом слабых сторон нашей армии виноват Гучков»[455].

Кстати, эпизод с Унгерном был не единственным шпионским скандалом вокруг имени Гучкова. В начале Первой мировой войны в поле зрения контрразведки попало страховое общество «Россия», которое подозревалось в шпионаже в пользу Германии. Председателем общества был А. И. Гучков. В отношении него даже было начато предварительное расследование, которое, однако, было замято[456].

Накануне войны «положение Гучкова в военных сферах упрочилось настолько, что перед ним были раскрыты все военные тайны до мобилизационных планов включительно. Гучков явно стремился к тому, чтобы сосредоточить в своих руках все нити управления вооружёнными силами страны»[457].

Генерал А. И. Деникин свидетельствовал: «Связь Думы с офицерством существовала давно. Работа комиссии государственной обороны в период воссоздания флота и реорганизации армии после японской войны протекала при деятельном негласном участии офицерской молодежи. А. И. Гучков образовал кружок, в состав которого вошли Савич, Крупенский, граф Бобринский и представители офицерства, во главе с генералом Гурко. По-видимому, к кружку примыкал и генерал Поливанов, сыгравший впоследствии такую крупную роль в развале армии»[458].

Охранное отделение не сомневалось в причинах, по которым Гучков так стремился войти в доверительные отношения с генералитетом и офицерством. «Посетив Португалию и Турцию, — говорилось в секретном сообщении, — после прошедших там государственных переворотов, Гучков решил последовать примеру «младотурок», которые, по словам Гучкова, являются теми же октябристами»[459].

Влияние Гучкова на некоторых представителей военной верхушки было настолько сильным, что Гучков пытался сменять военных министров. Так, по сообщениям Охранного отделения, им «были предприняты шаги, чтобы вместо генерала Сухомлинова на пост военного министра был назначен генерал Поливанов»[460].

«К А. И. Гучкову, — сообщалось далее в секретном донесении, — стали уже являться, как к какому-то начальнику частей»[461].

В условиях 1916 — начала 1917 года, когда Гучков готовил свой заговор, самым важным для него стало установить контакт с руководством Ставки и фронтами. «Незадолго до Февральской революции. — писал Н. В. Некрасов в своих показаниях НКВД СССР, — начались и росли связи с военными кругами. Была нащупана группа оппозиционных царскому правительству генералов и офицеров, сплотившихся вокруг А. И. Гучкова (Крымов, Маниковский и ряд других), и с нею завязалась организационная связь»[462].

Но связь была установлена не только с вышеназванными генералами. Самое главное, что Гучков вошел в тесный контакт с начальником штаба Ставки генерал-адъютантом М. В. Алексеевым, членами Ставки и многими командующими фронтами.

Гучков был знаком с генералом Алексеевым ещё до начала Первой мировой войны. В ноябре 1911 года депутат Государственной Думы А. И. Савенко посоветовал Гучкову обратить внимание на генералов Алексеева и Иванова, которых он характеризовал, как «даровитых и блестящих генералов»[463].

Тесные контакты были у Гучкова и с главнокомандующим войсками Северного фронта генерал-адъютантом Н. В. Рузским. Последний считал своим долгом советоваться с Гучковым даже по вопросам исключительно военным. Так, в октябре 1915 года Рузский написал Гучкову письмо следующего содержания: «Глубокоуважаемый Александр Иванович! Видел поручика Пунина. Произвёл на меня прекрасное впечатление. Вполне сочувствую его проекту. С ним утром говорил. Завтра же [неразб.] В необходимости [неразб.] для начала осуществления оного. Большое спасибо за пожелания. Искренне Вам преданный Н. Рузский»[464].

Поясним читателю, о чём идёт речь. Упоминаемый в письме георгиевский кавалер поручик Л. Н. Пунин в сентябре 1915 приступил к формированию Отряда особой важности, который был официально сформирован приказом императора Николая II 7-го декабря 1915. Отряд состоял на 70 % из Георгиевских кавалеров. В декабре 1915 поручик Пунин официально получил разрешение именоваться атаманом. Отряд особой важности был сформирован при главнокомандующем Северным фронтом генерале Н. В. Рузском и был единственным партизанским формированием, действовавшим на территории Рижского плацдарма. Отряд атамана Пунина участвовал в Митавской, Рижской, Двинской и других операциях, получал позитивные отзывы от верховного командования.

1-го сентября 1916 г. атаман Пунин был смертельно ранен в бою с германцами у мызы Антицием и скончался в тот же день.

Теперь спросим себя: какое отношение к этому делу мог иметь А. И. Гучков? Почему Рузский считает своим долгом сообщать о встрече с Пуниным Гучкову? Ведь вопрос о формировании Отряда особой важности относился к исключительно военным и никоим образом не касался компетенции Гучкова. Можно себе представить, что ещё мог обсуждать Рузский с Гучковым, если они обменивались даже незначительной с точки зрения политики информацией.

Особые отношения объединяли Гучкова с генералом В. И. Ромейко-Гурко. Когда-то в далёких 1899–1900 годах они вместе воевали задело буров против англичан в Южной Африке. Гучков, будучи председателем Комиссии по обороне Государственной Думы, предложил генералу Гурко собрать группу офицеров Российской императорской армии для обсуждения вопросов военной реформы. Осторожный Гурко согласился на это предложение, предварительно заручившись согласием тогдашнего военного министра генерала А. Ф. Редигера.

Довольно тесные контакты Гучков поддерживал и с капитаном 1 — го ранга А. В. Колчаком. С Колчаком Гучков был знаком ещё со времён III Думы, когда Колчак был членом группы морских офицеров, разрабатывавших программу развития русского ВМФ.

По имеющимся сведениям, именно Гучков сделал всё возможное, чтобы в 1916 году Колчак получил звание вице-адмирала и был назначен командующим Черноморским флотом. Доктор В. И. Старцев писал, что «командующие флотами […] Непенин и Колчак были назначены на свои должности благодаря ряду интриг, причем исходной точкой послужила их репутация — либералов и оппозиционеров»[465].

Генерал А. И. Верховский, будущий военный министр Временного правительства, писал в своих воспоминаниях, что «Колчак еще со времени японской войны был в постоянном столкновении с царским правительством и, наоборот, в тесном общении с представителями буржуазии в Государственной думе»[466].

Тот же Верховский утверждал, что «думские люди сумели добиться назначения Колчака»[467].

Хорошие отношения были у Гучкова с главнокомандующим войсками Юго-Западного фронта генерал-адъютантом А. А. Брусиловым. С Брусиловым Гучкова связывали хорошие отношения с родным братом генерала контр-адмиралом Л. А. Брусиловым — начальником Генерального Военно-морского штаба. Адмирал Л. А. Брусилов относился весьма критически к императору Николаю II и открыто высказывался за смену государственной системы. Кстати, именно адмирал Брусилов познакомил Гучкова с Колчаком.

С Л. А. Брусиловым и Колчаком был тесно связан будущий участник февральского заговора, сподвижник Гучкова, член Государственной Думы Н. В. Савич.

Кроме Колчака и Брусилова, Гучков поддерживал тесные отношения с начальником 25-го армейского корпуса Особой армии генерал-лейтенантом Л. Г. Корниловым. Постоянные контакты Корнилова привели к тому, что его имя попало в тучковский список «сторонников Думы»[468].

Корнилов после Русско-японской войны служил в войсках пограничной стражи Заамурского округа. Непосредственным начальником Корнилова был генерал Е. И. Мартынов, доверенная связь Гучкова. Генерал Мартынов по наущению Гучкова написал открытое письмо на имя председателя Совета министров графа В. Н. Коковцова, в котором разгласил секретные сведения. Преданный военному суду, Мартынов, и снова благодаря связям Гучкова, был оправдан и после этого приобрёл большой авторитет в глазах думской оппозиции. В 1913 году Мартынов становится военным корреспондентом главного рупора «старообрядческой» оппозиции газеты «Утро России».

Во время Первой мировой войны Мартынов при странных обстоятельствах попадает в плен к австрийцам, где содержится вместе с взятым в плен, как и он, командиром 48-й дивизии генералом Л. Г. Корниловым. Обстоятельства, при которых Корнилов попал в плен, также туманны, как и плен Мартынова. Известно, что командир корпуса генерал-лейтенант А. А. Цуриков считал Корнилова ответственным за гибель 48-й дивизии и требовал суда над ним, однако командующий Юго-Западным фронтом генерал Н. И. Иванов заявил, что действия Корнилова были геройскими. Корнилов был награждён орденом Святого Георгия 4-й ст. В думских кругах начинается активная кампания по созданию ему популярности. Эта кампания особенно усилилась после того, как Корнилов, в конце концов, после третьей попытки, бежал из австрийского плена.

Любопытно, что и Корнилов, и Мартынов станут горячими сторонниками Февральского переворота, а последний даже вступит добровольно в РККА. (Правда, его служба большевикам закончилась печально: в 1937 году он был расстрелян на Бутовском полигоне.)

Таким образом, мы видим, что к 1917 году Гучков обладал большими и серьёзными связями с представителями как верховного командования, так и дивизионными и армейскими начальниками. Как мы увидим далее, эти связи сыграли одну из решающих ролей в успехе февральского заговора. Но что связывало всех этих генералов с Гучковым? Существовала ли какая-нибудь объединяющая их сила, или же эти связи строились исключительно на личных отношениях? Объективный анализ приводит к выводу, что такая организующая сила была.

«Военная ложа»

Существование «военной ложи» «Великого Востока народов России» сегодня подвергается отрицанию некоторыми исследователями. Главными аргументами в этом отрицании является отсутствие списков и устава этой ложи. Такая аргументация, по меньшей мере, наивна и сводит масонские организации начала XX века к уровню первичной организации КПСС конца того же века, где обязательно должен был быть секретарь парторганизации, члены и взносы. Как мы видели, ВВНР был начисто лишён привычной масонской атрибутики. Никаких фартуков, запонов, завязанных глаз и так далее. Все эти игрушки были оставлены для других лож, в которые собирались великосветские бездельники, тоскующие по «романтике» тайных обществ, клятв и заговоров.

ВВНР, как мы уже говорили, являлся скорее не масонской, а политической надпартийной структурой, которая под маской масонства объединяла различные силы как внутри страны, так и за её пределами для свержения существующего самодержавного строя. Как пишет исследователь масонства А. И. Серков: «Анализ мемуарных свидетельств показывает, что Великий Восток народов России не создавался как надпартийная политическая организация, но, постепенно удаляясь от чисто масонских задач, приобрел характер политического объединения к 1915–1916 гг. Подобной эволюции способствовали изменения в масонском уставе. Система степеней масонства была практически отменена. В Великом Востоке народов России остались лишь две ступени — ученика и мастера. Перевод из учеников в мастера обычно производился через год. Кандидат на мастерскую степень должен был, до своего утверждения новом масонском качестве, выступить с речью. Звание мастера давало право приема других вложу. Таким образом, система нравственного совершенствования, духовного развития, принятая в классическом масонстве, была практически уничтожена. При этом были отменены «все фартуки, вся амуниция», значительно упрощен ритуал»[469].

Оставим на совести автора рассуждения о «системе нравственного совершенствования и духовного развития» классического масонства. Для нас важно другое, а именно, что ВВНР был политической организацией, окрашенной в масонские тона. Поэтому создание при этом «Великом Востоке» различных групп (лож) и других объединений по «интересам» вовсе не требовало ведения в этих собраниях списков, написания уставов и так далее. Член ВВНР Н. С. Чхеидзе свидетельствовал: «Ни в ложе, ни в Верховном Совете никаких протоколов заседаний не велось — основным правилом в ложе было вообще не оставлять никаких письменных документов об организации; поэтому и те анкетные листы, о которых я упомянул выше, уничтожались немедленно по оглашении в ложе. Единственный документ, который существовал в писаном виде — это устав организации, его давали прочесть каждому принятому члену и хранили в строгой тайне»[470].

По свидетельству Л. А. Ратаева, масонская «атака на армию ведётся уже давно: ещё до Японской войны»[471].

Причём эта атака носила весьма изысканный и тонкий характер. Для вступающих в «военную ложу» офицеров и генералов это вступление могло вовсе не казаться вступлением в масоны, а просто интимным собранием близких по духу передовых людей, многие из которых были весьма уважаемы в обществе и богаты. Представители русского военного корпуса, которые привыкли, что «прогрессивное» общество смотрело на армию как сборище солдафонов и реакционеров, были приятно поражены, что на собраниях ложи к их мнению прислушивались с уважением, им говорились комплименты, на них возлагались надежды.

Постепенно умелая и льстивая обработка попавших на масонский крючок военных делала своё дело, и те начинали забывать, что они верноподданные царя. Постепенно значение принесённой ими царю присяги, в которой говорилось «клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу Самодержцу Всероссийскому, верно и нелицемерно служить и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови…», стиралось, а ей на смену приходили иные клятвы, соглашения и договоры, оправдываемые политической целесообразностью.

Военный, попадая под влияние масонской организации, переставал считать основными приказы верховной власти. Для него главной властью становилась власть ложи. Историк С. П. Мельгунов писал: «Через масонов шла организация общественного мнения и создавалась некоторая политическая солидарность. Очевидец рассказывал мне, например, о приёме в масонский клан командира Финляндского полка Теплова. Одним из «братьев» ему был задан вопрос о царе. Теплое ответил: «Убью, если велено будет»[472].

О существовании «военной ложи» имеется множество свидетельств, как мемуарного, так и исторического плана.

Генерал А. И. Деникин писал в своих воспоминаниях: «По инициативе А. И, Гучкова и генерала Василия Гурко образовался военный кружок из ряда лиц, занимавших ответственные должности по военному ведомству, который вошел в контакт с умеренными представителями Комиссии Государственной Думы по Государственной обороне. Многие участники кружка, как ген. Гурко, полковники Лукомский, Данилов, Рузский и другие, играли впоследствии большую роль в I Мировой войне. Все эти лица не имели никаких политических целей, хотя за ними и утвердилась шутливая кличка «младотурок»…»[473].

В последних строчках Деникин лукавит. Ничего «шутливого» в прозвище «младотурок» не было. Да и не прозвище это было, а констатация факта. Ведь все вышеназванные имена генералов — это фамилии участников Февральского переворота.

А вот, что рассказывал о «военной ложе» член ВВНР А. Я. Гальперин: «Военная группа была создана тоже около зимы 1913—14 гг. Организатором ее был Мстиславский; в неё входили Свечин, позднее генерал, какой-то генерал и кто-то из офицеров академии. Деятельности большой она не проявляла, собиралась, если не ошибаюсь, всего 2–3 раза, а после начала войны и вообще прекратила свое существование. Вообще все разговоры о необходимости проникновения в армию, которые у нас велись очень часто и охотно, так и остались разговорами и осуществления не получили.

О собраниях с генералом Рузским, про которое Вы мне передаете со слов Горького, мне ничего не известно, но организатор этих собраний, приведший на одно из них Горького, двоюродный брат генерала Рузского, профессор, кажется, политехнического института, Рузский Дмитрий Павлович, состоял в нашей организации и в годы войны играл в ней видную роль: он был венераблем, членом местного петербургского Совета, и секретарем его.

Собрания, которые он устраивал, формально не могли быть масонскими, — если б он организовал особую ложу, то мне это в должности секретаря Верховного Совета неизбежно должно было бы быть известно. […] Все это относится уже к 1916—17 гг., когда организационно неоформленные связи с военными начали завязываться очень многими видными деятелями нашей организации»[474].

Н. Н. Берберова: «Мы знаем теперь, что генералы Алексеев, Рузский, Крымов, Теплое и, может быть, другие были с помощью Гучкова посвящены в масоны. Они немедленно включились в его азаговорщицкие планы». Все эти люди, как это ни странно, возлагали большие надежды на регентство (при малолетнем Царевиче Алексее) великого князя Михаила Александровича, брата Царя»[475].

Военный историк А. А. Керсновский: «Ещё задолго до войны члену Думы Гучкову удалось создать военно-политический центр — так называемую «Военную ложу», — проводивший идеи всероссийской оппозиции в среде молодых карьеристов Главного управления Генерального штаба. Происшедшая в 1908 году в Турции революция младотурок навела Гучкова на мысль произвести подобного рода переворот и в России. Для ознакомления с техникой переворота Гучков ездил тогда же в Константинополь. По возвращении его в Россию и родилась «Военная ложа», организованная по образцу масонских лож. Не будучи масонской по существу, «Военная ложа» была связана тем не менее — через того же Гучкова — с думской ложей определенно масонского повиновения. Соучредителями Гучкова по «Военной ложе» были генералы Поливанов, Лукомский, Гурко. Тесная дружба между Василием Иосифовичем Гурко и Гучковым началась со времени Трансваальской войны, на которой оба они участвовали на стороне буров» [476].

Исследователь русского масонства доктор В. И. Старцев: «Примерно в это время (зима 1913–1914 гг.) было положено начало и Военной ложе Великого Востока народов России. Организатором ее стал полковник Генерального штаба эсер С. Д. Мстиславский (Масловский). Кроме него сюда входили генерал А. А. Свечин, А. А. Орлов-Давыдов, полковник В. В. Теплое и ряд неизвестных нам офицеров»[477].

Исследователь русского масонства В. С. Брачев: «К «неизвестным» офицерам В. И. Старцев относит, очевидно, таких известных генералов, как В. И. Гурко, П. А. Половцева, М. В. Алексеева, Н. В. Рузского и полковника А. М. Крымова, привлеченных в 1916 году масонами к подготовке дворцового переворота. В Военную ложу входил, судя по всему, на правах одного из ее организаторов и А. И. Гучков. Бесспорных доказательств о их принадлежности к масонству у нас нет. Что же касается косвенных, то их более чем достаточно»[478].

Исследователь русского масонства О. Ф. Соловьёв: «Есть упоминания о создании в Петрограде Военной ложи с участием А. И. Гучкова, В. И. Гурко, А. А. Половцева и еще человек десяти 476 высокопоставленных военных чинов»[479].

Таким образом, мы видим, что «военная ложа» существовала. Однако объяснялось ли участие генералитета в февральском заговоре членством в «военной ложе», или на это имелись другие немасонские причины? Вопрос этот в достаточной мере риторичен и по большому счёту не имеет принципиального значения. Однако можно предположить, что вступление генералов в «военную ложу» и их участие в заговоре объясняется одной общей причиной: непомерным честолюбием и стремлением играть руководящую роль в политике. Не надо забывать, что почти все руководящие военные кадры последних лет Российской империи были с точки зрения традиционного русского командования — выскочками. Ни Алексеев, ни Рузский, ни Колчак, ни Корнилов, ни Иванов, ни Деникин — не были представителями ни знати, ни родовитого дворянства, а некоторые из них были дворянами только во втором поколении. Так, генерал Алексеев был сыном выслужившегося до майора солдата сверхсрочной службы, генерал Корнилов — сыном казачьего хорунжия и крещённой казашки, генерал Деникин — сыном крепостного крестьянина, генерал Иванов — сыном солдата сверхсрочной службы.

Обязанные своей карьерой исключительно царской власти, вознесённые на свои высокие посты императором Николаем II, который доверил им ведение судьбоносной войны, вышеназванные генералы не только не испытывали благодарности к Государю, но и постоянно интриговали против него, обижались на недостаточное, как им казалось, проявление к ним милости.

Цель, которую преследовали русские генералы, пойдя на соучастие в свержении своего Государя, главным образом заключалась в удовлетворении честолюбивых замыслов, на чем ловко играли организаторы заговора. Все разговоры о том, что генералы думали «о благе России», «были обмануты» заговорщиками не выдерживают критики. Верность царю означала для Алексеева, Брусилова, Рузского, Колчака, Корнилова возможность войти в поверженный Берлин в свите генерал-адъютантов истинного Победителя — императора Николая II. Для Кутузова или Барклая-де-Толли это была бы высшая награда и высшая слава для их потомков. Но для Алексеева, Брусилова, Колчака, Корнилова — этого было недостаточно. Они сами хотели быть победителями. Они сами хотели участвовать в переделе Европы, а потом и в управлении Россией. И это им обещали думские организаторы переворота.

Участие генералитета в планах заговорщиков