Сергей Павлович Королев

Не знаю, сколь безоглядно верил он в то, что все именно так и будет, но он хотел этого и не был пассивен. То был сложный для Королева период. Сказывалось напряжение — физическое и умственное, а «второе дыхание» еще не открылось. И ведь знал, что будет нелегко, и, делая выбор, не устрашился трудностей, но поди ж ты: стоило столкнуться с ними — и дрогнула воля. Но и тут он совладал с собой. И силой той же воли переломил ход событий.

Совещание Королев назначил на полпятого. Обычно «большие сборы» проходили в полдень, «оперативки» — по утрам. Это время не укладывалось в привычные нормы, а потому у многих рождало грусть: до конца рабочего дня не закончится, снова сидеть дотемна. Большие совещания главный проводил сам. На них обязательно присутствовали его заместители, руководство опытного завода, начальники отделов конструкторского бюро, начальники ведущих цехов, секретари партийного и комсомольского комитетов, председатель профкома. Обычно собиралось человек тридцать, а то и больше. Одни «высиживали» до конца, иных Королев освобождал от участия, если у него не было к ним вопросов.

— Нас подводят, и крепко, — начал он, глядя поверх очков. — Ошибка в том, что мы доверились тем, кто не очень-то понимает значение предстоящего… Ошибка была вынужденная и неизбежная, все мы просто не потянем.

Говорил Королев сообразно своей манере: сначала излагал ситуацию в этакой абстрактной форме, а затем уже конкретизировал и распекал виновных в тех или иных срывах.

— Хочу оговориться, — продолжил он подход к главной мысли, — что оцениваю ситуацию очень осторожно. Для точных выводов у меня нет достаточных оснований. Знаю одно: Академия наук расчленяет разработку спутника на составляющие, которые не стыкуются. Каждый вносит свою лепту. И мы в том числе. А кто будет драться за программу в целом?

Этот вопрос Королев адресовал не собравшимся, а скорее самому себе. Сам же на него и ответил:

— Сегодня не хватает твердости и принципиальности, если угодно. Но я не стал бы обвинять чохом всю Академию. Все гораздо сложнее. Нужен серьезный анализ причин и конкретные действия.

После такого вступления Королев перешел к тому, ради чего собрал совещание.

Прикидывая возможности «семерки», Королев полагал, что с ее помощью можно вывести в космос спутник массой 1200–1300 килограммов. Академия наук должна была изготовить аппарат конической формы, чтобы он помещался под головным обтекателем ракеты. Определялись и сроки — к началу Международного геофизического года. План держался в секрете до тех пор, пока президент США Д. Эйзенхауэр не заявил публично о намерении Америки «запустить на орбиту спутник размером с апельсин». Тогда же стало очевидно, что Академия не успевает со своими приборами из-за собственной маломощной производственной базы и не выполнит работы, обусловленные графиком. Возникло опасение, что американцы опередят нас, первыми запустят летательный аппарат в космос. И тогда в авральном порядке Королев решил сделать простейший спутник силами своего ОКБ. Так в планах на ближайшие месяцы появился «объект ПС» — простейший спутник.

Главными исполнителями Королев назначил В. П. Мишина, М. К. Тихонравова, К. Д. Бушуева и М. С. Хомякова. От совещания он ждал одобрения своих оценок и хотел прощупать настроение людей: согласие с его предложениями или сомнения в реальности самого проекта.

— Захотим — сможем. Если возьмемся все вместе, если каждый уяснит, что он должен сделать и к какому сроку. Ну что, беремся за дело? — Королев пытливо посмотрел на тех, кто был его опорой во всех начинаниях.

Главный конструктор хорошо понимал, что успех дела в конечном счете зависит от людей, которым оно поручено. Он был непревзойденным мастером заражать коллектив важностью поставленных задач и целей. Он увлекал своими идеями, умел создать такую атмосферу, что все — от руководителей до рядовых исполнителей — чувствовали себя сопричастными великому делу и, гордясь этим, отдавали ему все свои силы и знания.

— Не молчите, я хочу знать ваше мнение.

Некоторое время в кабинете главного была та тишина, за которой не столько сомнения, сколько желание сначала послушать других.

И тогда Королев начал допрашивать — да, именно допрашивать! — каждого. Во многих ответах нельзя было услышать ни да, ни нет — давил груз ответственности. Это злило Главного.

— Садитесь, детский лепет! — хлестал наотмашь Сергей Павлович.

Поистине, все достойное и разумное должно рождаться в муках. Постепенно разговор превратился в горячий спор, перепалку, язвительные сомнения, шутки и даже некое подобие веселья. За всем этим было больше озабоченности, чем уверенности.

— Так-с! — Королев взглянул на часы. — Кажется, высказались все. — Его рука легла на рабочую тетрадь, в которой он делал пометки. — Продолжим завтра.

Было около одиннадцати часов вечера.

В первом спутнике все было первым. И все делалось впервые. Трудность состояла в том, что даже при столь впечатляющей массе — почти 100 килограммов — хотелось «втиснуть» в него как можно больше. И сколько же научных институтов и лабораторий хотели получить «место» в этом первенце, отправляющемся в космическую высь! Очень образно и точно охарактеризовали эту ситуацию соратники Королева: «Каждый килограмм веса научного прибора стоил значительно больше золота, он стоил золотого интеллекта…»

«Вскоре появились чертежи, — вспоминает ведущий конструктор О. Г. Ивановский. — Начался постепенный и, как часто бывает в новом деле, мучительный перевод мыслей и идей разработчиков в металл. Немало было творческих споров, порой резких, но, как правило, необходимых для дела. Не все шло с ходу…»

Первый макетный образец Королеву не понравился. Он ворчал, требовал «современного подхода», но замечания его были справедливы и конструктивны.

Заместитель Тихонравова Е. Ф. Рязанов осторожно спросил:

— Почему не нравится, Сергей Павлович?

— Некрасивый и очень маленький, — поморщился Королев.

— А почему некрасивый? — Рязанов склонил голову, как бы любуясь чертежом.

— Он у вас не круглый, а сфера, как известно, идеальное геометрическое тело. К тому же мы не сможем добиться точной ориентации. Мы — это вы. Понятно?

Через несколько дней Королеву показали еще один вариант: шар с четырьмя усами-антеннами. Он долго смотрел на переплетение прямых и скругленных линий, жирных и тонких, водил пальцем по цифрам размеров.

— Надо увеличить диаметр. А в общем, нормально. — Главный устало посмотрел на чертеж еще раз и добавил: — Жду конкретных предложений по терморегулированию, оснащению и источникам питания…

Королев верил в «семерку» и не сомневался, что спутник она выведет, сто килограммов для нее не груз. Но как доказать, что он на орбите, в космосе, движется вокруг Земли? Нужен мощный передатчик, который посылал бы в эфир сигналы в определенной последовательности.

— Михаил, — объяснял он конструктору Рязанскому, — необходим мощный и надежный прибор. Это по твоей части. Я очень надеюсь.

— Сколько он будет летать, Сергей? На этом строится весь расчет — несколько дней, неделю, месяц? При питании от аккумулятора да при большой мощности он быстро сядет. — Рязанский скорых обещаний не давал.

— Неделю — это точно, быть может, и больше, — прикидывал Королев.

Передатчик (он работал на 20 и 40 мегагерц) получился компактным, его долго трясли на стенде, испытывали в термобарокамере, несколько раз брали на борт бомбардировщика Ту-16 и опробовали в полете. Наземные станции уверенно принимали сигналы на больших расстояниях. Королев был доволен.

«При сборке первого образца — технологического или опытного, как угодно назвать можно, — вспоминал инженер Юрий Силаев, — возникало много трудностей. Спутник был весь отполирован, и обращение с ним требовало повышенной культуры сборки, новых методов испытаний на герметичность и большого объема конструкторских и технологических отработок. Помню, собрали мы макет. Сергей Павлович тщательно осмотрел его и дал оценку нашей работе 4,5 балла — снизил полбалла за перетянутую в очень неудобном месте заклепку. Потом вызвал ведущих конструкторов, начальников служб и цехов. И сразу к делу: необходимо изменить конструкцию антенн, компоновку внутри спутника. Потом предложил технологам и сварщикам перевести всю сварку с ручной на автоматическую.

Сделали по-королёвски. Получилось отлично. Это подтвердили испытания на герметичность: из проведенных десяти оболочек только на одной была обнаружена точечная негерметичность сварного шва.

Собрали действующий макет. До назначенного времени прихода Сергея Павловича оставалось полтора часа. Решили еще раз опробовать работу передатчика. Все шло хорошо. Надумали поменять положение из вертикального в горизонтальное. Поменяли. Поработал передатчик 2–3 минуты, замолчал… и пошел из нашего спутника дым, правда без огня, успели отключить питание.

Стали искать причину. Нашли. Оказалось, банки аккумуляторной батареи негерметичны и при наклоне потек электролит. Короткое замыкание.

К приходу Королева всё отремонтировали, собрали, опробовали во всех положениях. Пришел Сергей Павлович, посмотрел, послушал работу передатчика. Узнав о ЧП, нахмурился: «Через неделю должны быть батареи, которые надежно работают в любом положении». Сказал и ушел…

Все вопросы устройства ПС были тщательно проработаны в проектном отделе и переданы конструкторам. Те призвали на помощь технологов, каждый цех получил задание на изготовление отдельных деталей и узлов. Королев интересовался ходом всех работ и ежедневно появлялся в сборочном цехе. Его придирчивость вносила определенную нервозность в работу, но и способствовала лучшему обустройству производственных помещений. После одного из таких визитов в цехе отгородили «комнату для испытаний», стены сверкали белизной масляной краски, шелковые занавески, бархатные шторы, на полу ковер, слесарям-сборщикам выдали белые халаты, подставку под «объект» тоже обтянули бархатом.

В комнату протянули телефонный кабель и установили аппарат внутренней связи. В конце рабочего дня раздавался звонок:

— Здравствуйте. Королев. Как идут дела?

Выслушав доклад, главный напоминал о графике и клал трубку.

Волновало главного и другое: кому из рабочих доверена сборка. Здесь он тоже был придирчив: «Понимают ли они, что предстоит делать, сколь ответственна наша работа, какой требует тщательности и чистоты?»

Рассказывают, когда Королеву представили слесарей-сборщиков «пээсика», он расспрашивал их о жизни, работе. Узнав, что один из них родом из Калуги, покачал головой:

— Надо же, как бывает в жизни! Один калужанин мечтал о спутниках, а другой будет их творить.

А когда ему сказали, что Виктору Яковлевичу (так звали рабочего) пришлось в годы войны ремонтировать гаубицы, которые потом били по Берлину, улыбнулся:

— В таких людях я не сомневаюсь…»

Работать с Королевым было трудно, но интересно, об этом вспоминают те, кто был рядом с ним в конструкторском бюро, в цехах завода, на испытательных стендах, на Байконуре. Он не терпел пустословия, на все вопросы требовал четких и аргументированных ответов, не любил слов «предположительно», «возможно», «кажется». Ценил свое время и время других.

Все это заставляло работавших с ним находиться в постоянном напряжении, собранности, готовности в любой момент быть вызванным «на ковер» к Главному.

Королев считал необходимым лично следить за ходом узловых этапов, а потому часто неделями и даже месяцами находился на космодроме. Случалось, он отправлялся туда на день или два и делал это по «своему расписанию»: на Байконур он вылетал обычно ночью, в самолете просматривал документацию, решал ряд рабочих вопросов, немного дремал в кресле.

Путь в те годы из Москвы в нынешний Ленинск на Ил-14, а то и на Ли-2 занимал семь — восемь часов. После рабочего дня в ОКБ начинался рабочий день на Байконуре. Устав, Главный «глотал» валидол, но делал это так, чтобы никто не видел. В стужу и жару, в снежный буран и пыльную бурю сутками не покидал стартовую площадку, если вдруг срывался пуск и требовалось срочно устранить неполадки.

Он прессовал время, раздражался, когда его не хватало, устраивал совещания по воскресным дням. Они отличались от обычных лишь тем, что начинались не в 8.30, а в 10.00 и проходили без перерыва. Отпустив всех, Королев продолжал работать, анализировал причины неудач, продумывал новые инженерные решения, перепроверял себя. Его называли «рабочим космоса в три смены».

Домой он уезжал поздно. Выключая свет в кабинете, говорил дежурному: «Если что, звоните, телефон стоит около моей постели». И повторял со свойственным ему упорством: «Звоните. Деликатности не нужны». Не знаю, как часто исполняли эту его просьбу, но если на следующее утро его ожидали неприятные вести, он распекал тех, кто не рискнул позвонить ему ночью.

Порой говорили: «Королев в рубашке родился», столь невероятным казался успех задуманных им экспериментов. Ожидали срыва, убеждали, что не получится, предлагали отложить, случалось, что и запугивали. Но Главный был тверд. Не упрямство и надежда на благосклонность фортуны руководили им. Выслушав все «за» и «против», он старался глубоко понять все принципиальное и умел во всей полноте оценить ситуацию, проиграть различные варианты, представить их возможные последствия, чтобы затем принять окончательное решение.

Он умел видеть далеко, не только смело заглядывал в завтрашний день космонавтики, но и хорошо представлял ее облик на многие годы вперед.

— То, что мы сейчас делаем, — говорил он своим единомышленникам, — это боль времени, переживания и радости людей. Но у космонавтики есть дали близкие и дали вечные. Это надо заметить вовремя. Близкое предстает в конкретных сегодняшних делах, а вечное — близким, злободневным, то, к чему мы будем стремиться всегда. Надо прочувствовать их взаимопроникновение.

Порой было трудно понять: себя ли он убеждает или тех, на чью поддержку рассчитывает? В минуты таких рассуждений он становился мягче, глаза добрели, он снимал очки и ослаблял галстук, поворачивал голову к окну, словно там он читал свои мысли.

— В чем особый смысл и значение планомерного завоевания и освоения космического пространства? — Короткая пауза, и он продолжал: — Огромное значение эти полеты имеют для научных целей. Человек прожил, будем говорить, двадцать или больше сознательных веков, находясь под плотным слоем воздуха. И все то, что происходит дальше, вне атмосферы, было ему недоступно. Только сказки и легенды порождали мистические и другие антинаучные теории. Робко проникал за пределы атмосферы пытливый глаз науки… В космосе довольно много, если так можно выразиться, всякой всячины. Там огромные запасы энергии, многие виды ее еще даже не опознаны. Мы только догадываемся о том, что эта энергия там существует. Там все виды излучений, там кухня погоды и многие и многие явления, которых мы еще не знаем… А народнохозяйственное значение этих полетов! Очень интересно использовать космические корабли для средств ретрансляции связи. Создать всесоюзную для начала, а в будущем обществе и всемирную систему телевидения и связи, установить жесткий контроль над погодой, которая нас так мучает: то недороды, то неурожай, то суховей. Все это хотелось бы поставить на службу нашему народу…

Он смолкал так же неожиданно, как и впадал в эту мечтательность. Нет, не сентиментальную, в розовых тонах и неопределенных очертаниях. Королев знал, чего хотел, представлял все преграды, которые придется преодолевать, а то и обходить. Он прижимал ладони к глазам, поправлял галстук, вновь становился сжатой пружиной и уже совсем иным тоном бросал:

— Что-то заболтались мы, дел полно, а тут просиживаем штаны. Все свободны до завтра.

Назавтра подводились итоги испытаний спутника и его ракеты-носителя.

— Докладывайте, — предложил Королев ведущим по «объектам».

Обсуждение по ракете прошло гладко, а докладывающий по спутнику, вероятно волнуясь, дважды оговорился и назвал не «объект ПС», а «объект СП». Королев остановил его и тихо, но очень внятно поправил:

— СП — это я, Сергей Павлович. Так, кажется, вы меня называете за стенами этого кабинета. Спутник обозначается ПС — простейший спутник. В дальнейшем прошу не путать…

СВЕРШЕНИЕ ВЕКА

Осень 1957-го. — До и после старта. — Ликующая планета. — «Этого дня я ждал всю жизнь»

…В начале сентября Королев прилетел с Байконура в Москву, оттуда поехал в Калугу. Академия наук проводила торжественное заседание, посвященное 100-летию со дня рождения К. Э. Циолковского. Доклад делал Сергей Павлович. О калужском учителе он сказал: «Циолковский шел впереди своего века». И эта фраза не была случайной.

Королев знал, что в архиве академии, в фонде Циолковского, хранится маленькая растрепанная тетрадка. На ее страницах рукой Константина Эдуардовича сделаны расчеты и короткие пояснения к ним. Есть и чертеж: земной шар и возле него своеобразная конструкция — возможный прообраз спутника Земли. В конце записей дата: «30 апреля 1879 года…»

Эти рисунки и заметки — черновики более поздней работы. Годы спустя Циолковский напишет: «Воображаемый спутник Земли вроде Луны, но произвольно близкий к нашей планете, лишь вне пределов ее атмосферы, значит, верст 300 от земной поверхности, представит при очень малой массе пример среды, свободной от тяжести». До этого никто в мире не говорил о таком спутнике.

Тот же Циолковский, взор которого был устремлен в будущее, станет искать пути к покорению космоса и с убежденностью скажет: «В качестве исследователя атмосферы предлагаю реактивный прибор, т. е. род ракеты, но ракеты грандиозной и особенным образом устроенной».

— Надо же, какое совпадение, — удивлялся Королев. — Ровно в год столетия великого провидца мы запускаем первый спутник, первое рукотворное тело в бескрайний космос…

20 сентября 1957 года специальная комиссия рассмотрела вопрос о пуске ПС. Накануне Королев вылетел на космодром руководить подготовкой к старту, а 2 октября подписал приказ о начале летных испытаний, поручив их Л. А. Воскресенскому и А. И. Носову.

Еще не была определена точная дата пуска — предполагалось, что это произойдет 6 октября, — когда Королеву передали листок экспресс-информации ТАСС. В нем говорилось, что в Вашингтоне прошло совещание по запускам спутников и исследовательских ракет в рамках Международного геофизического года. Американский доклад «Спутник над планетой» намечен на 6 октября. Королева это сообщение насторожило: «Судя по названию доклада, в нем будет говориться о свершившемся факте. Хотят обойти…»

Осень в тот год укладывалась в стандарты: днем солнце припекало, и здорово, а вечер приносил прохладу и надежду, что все пройдет без сбоев. Дни складывались из технических совещаний, проверочных испытаний… Обычными были трудности, необычной была сама работа.

Монтажно-испытательный корпус. В лабиринте коридоров, хитросплетений трубопроводов, кажущемся хаосе проводов стоял тот неровный гул, который меняющейся тональностью определял накал предпусковых работ. Кто-то шутил, стараясь снять напряжение. Кто-то басил нараспев: «Не боги — человеки, привыкшие к труду». Сдержанный смех порой обрывался после короткого и строгого: «Хватит!». Воцарившуюся тишину нарушало осторожное: «Ну вот, теперь все молчат, а кто докладывать будет?..»

В «космической комнате» работали в белых халатах, каждая операция выполнялась с величайшей тщательностью. В большом зале шла сборка ракеты. Когда появлялся Главный, наступала тишина. Сергей Павлович в те дни был как никогда придирчив и даже суров.

Наконец все чаще стали говорить: «Четвертого».

Раннее утро. В зал подали мотовоз. Громадная ракета, уложенная на специальную платформу, поблескивала полированными соплами двигателей. Мотовоз тронулся. Подрагивая на стыках рельсов, состав медленно выползал в уходящую ночь. Королев шел впереди установщика вместе со всеми главными конструкторами. Шли молча весь полуторакилометровый путь от монтажно-испытательного корпуса до площадки. Никто никогда не узнает, о чем думал тогда Сергей Павлович.

История не терпит лжи, потому не рискну даже предположить, что в этом молчаливом шествии вдоль железнодорожного полотна они размышляли о том, что считанные дни и даже часы отделяют это утро от события, которое откроет новую эру в истории цивилизации, а они — творцы этого великого. Нет, скорее, они думали о той ответственности, которую взяли на себя перед всем человечеством. Этот полуторакилометровый путь стал для них дорогой бессмертия.

В тот же день Государственная комиссия окончательно приняла историческое решение: «Произвести пуск 1-го искусственного спутника Земли 4 октября».

Белесая от инея ракета «парит» в объятиях ферм. Серебристый шарик запрятан в ее остроголовой вершине. Мощные прожектора слепили, рождали сказочную пляску подсвеченных теней и затаенного света. Нависшее над стартовой площадкой небо поминутно меняло оттенки и как бы плыло над спящей степью. А она, серо-коричневая днем, горбистая и сухая, напоминала темное, слегка помятое покрывало, накинутое на гигантский стол…

Площадка опустела. Здесь оставались Королев, Воскресенский и еще несколько человек. Самые томительные минуты. «Скорее бы!» — одна мысль. Началось прохождение заключительных команд: «Ключ на старт!.. Протяжка один!.. Продувка!.. Ключ на дренаж!.. Протяжка два!.. Зажигание!..»

Множество глаз устремилось в одну точку. Вот, откинувшись на спину, отошла кабель-мачта. Начался процесс воспламенения. У основания ракеты заметались яркие блики.

— Промежуточная! — голос в динамиках.

Вскипают взбушевавшейся силой клубы желто-оранжевого дыма. На землю обрушивается и катится во все стороны по степи нарастающий гул.

— Подъем!..

Гул сменяется оглушительным треском, языки пламени острыми кинжалами пульсируют у хвоста поднимающейся ракеты. Она уходила в ночь, но навстречу солнцу.

…Ракета ушла из зоны радиовидимости. Связь со спутником прекратилась. Все с нетерпением ждали возобновления связи. Тесное помещение, где находилась приемная радиоаппаратура, было заполнено до отказа. Минуты текли медленно, а ожидание взвинчивало напряжение. Всякие разговоры прекратились. Полная тишина, только дыхание собравшихся да легкие шумы и потрескивание в динамиках.

Долгая, тягучая тишина. Уже секунды стали казаться вечностью. И вот откуда-то издалека, сначала еле слышно, а затем громче и четче стали пробиваться те самые «бип-бип», которые должны были подтвердить: летит! работает!

И вновь ликование охватило всех. Поцелуи, объятия, крики «Ура!» и слезы на глазах суровых мужчин, которых приветствовал с космической высоты их рукотворный посланец.

Когда пришло подтверждение: «Объект вышел на орбиту», Королев в задумчивости произнес: «Этого дня я ждал всю жизнь!..»

«Я стоял рядом с Сергеем Павловичем, — рассказывал Г. Н. Паршиков, один из организаторов первых космических программ. — Было темно, но на улице уже были накрыты столы. Напряженное ожидание, и вот из громкоговорителя, висевшего на столбе, раздалось такое знакомое теперь, а тогда оглушающее новизной: «Бип-бип-бип…» Заработал первый спутник! Я смотрел на Королева и ясно видел: отныне все его сердце, все мысли отданы туда, куда устремлен его взгляд, — космосу…»

— Нас охватило чувство, которое трудно передать словами, — говорят те, кто был на Байконуре. — Все смешалось в едином порыве эмоционального взрыва: тут и восторг, и радость, и нервное напряжение, которое долго накалялось в предпусковое время и еще не успело пойти на спад, и еще что-то такое, что мешает расслабиться и настроиться на мысль, что все позади, что задуманное получилось…

Королев видел всю эту суету, радостные лица, слышал восторженные голоса. Он был благодарен этим людям и хотел высказать свои чувства. Он взобрался на какой-то контейнер или ящик, что стоял неподалеку, и начал взволнованно: