Hi-Fi

– Роб, тебе дать ключи? Можешь пойти домой и поставить чайник.

– Конечно, давай. А то, не дай бог, придется остаться здесь и развлекаться дальше.

Ивонн бормочет что-то невразумительное и отплывает от нас. Уж больно моей матери нравится, что я оказался не в своей тарелке, но и, несмотря на это, мне становится немножко неудобно.

– Я так и так собиралась попить чаю.

Она идет поблагодарить Ивонн, и та, по-куриному склонив голову набок, смотрит на меня грустным взглядом; мать явно рассказывает ей про Лору, чтобы как-то объяснить мою неучтивость. А мне все равно. Быть может, Ивонн пригласит меня на следующую дегустацию.

Мы приходим домой и смотрим конец «Женевьевы».

Отец появляется где-то через час. Он изрядно накидался.

– Собирайтесь, мы все идем в кинотеатр, – говорит он.

Это уже чересчур.

– Пап, ты же не одобряешь, когда ходят в кинотеатр.

– Я не одобряю той бездарщины, которую ходишь смотреть ты. Но я одобряю интересные качественные картины. Отечественные картины.

– И что сегодня в кинотеатре? – спрашивает мать.

– «Хоуардс-Энд». Это продолжение «Комнаты с видом»[56].

– О, как мило, – одобряет мать. – А из соседей кто-нибудь идет?

– Только Ивонн и Брайан. Давайте поторапливайтесь. Начало через полчаса.

– Я лучше поеду, – говорю я.

За все это время я обменялся с родителями едва ли парой слов.

– Никуда ты не поедешь, – возражает отец. – Ты пойдешь с нами. За билет я заплачу.

– Пап, дело не в деньгах. (Дело в том, что я терпеть не могу продукцию Мёрчанта с Айвори[57].) Просто пора. Мне завтра на работу.

– Да что ты в самом деле, сынок! В одиннадцать будешь у себя дома в постели. А в кино ты отдохнешь. Встряхнешься. Отвлечешься от мыслей про все эти дела.

Это первое упоминание о делах, от мыслей про которые мне не мешало бы отвлечься.

И он все же оказывается не прав. Когда тебе тридцать пять, поход в кино с папой, мамой и их безумными приятелями вовсе не отвлекает от мыслей про все эти дела, обнаруживаю я, а, наоборот, заставляет еще больше на них сосредоточиться. Мы стоим, ждем Ивонн и Брайана, тоннами скупающих в буфете орешки и леденцы, и тут со мной случается нечто ужасное, душераздирающее и леденящее кровь: мне одобрительно улыбается самый жалкий на свете мужчина. У Самого Жалкого На Свете Мужчины громоздкие очки, как у Денниса Тейлора[58], и заячьи передние зубы; на нем грязная желтоватая куртка с капюшоном и вытертые на коленках коричневые вельветовые брюки; его тоже привели смотреть «Хоуардс-Энд» родители, хотя ему и под тридцать. И он улыбается мне своей ужасной улыбочкой, потому что видит во мне родственную душу. Я настолько ошарашен, что мне уже не до Эммы Томпсон, не до Ванессы и не до остальных, а к тому времени, когда я наконец беру себя в руки, действие фильма заходит уже слишком далеко, чтобы я мог разобраться в происходящем на экране. Под самый финал кому-то на голову обрушивается книжный шкаф.

Не побоюсь сказать, что улыбка Самого Жалкого На Свете Мужчины попала в пятерку наиболее уничижительных оценок, полученных мной за всю мою жизнь; остальные четыре я сейчас не припомню. Знаю, да, я не так жалок, как Самый Жалкий На Свете Мужчина. (Разве он провел накануне ночь в постели американской певицы? Очень сильно в этом сомневаюсь.) Все дело в том, что разница между нами не бросается ему в глаза, и я понимаю почему. Если как следует разобраться, главный источник привлекательности противоположного пола для всех нас, старых и юных, мужчин и женщин, заключается в том, что нам нужен рядом кто-то, кто избавил бы нас от сочувственных взглядов в воскресном фойе кинотеатра, кто удержал бы от падения в преисподнюю, в которой безнадежно холостые и незамужние живут вместе со своими родителями. Этого больше не повторится. Да лучше я всю жизнь просижу у себя в норе, чем еще раз удостоюсь подобного рода внимания.

12

В магазине я вспоминаю о Мэри, о Самом Жалком На Свете Мужчине и по настоянию Барри составляю пятерку своих самых любимых эпизодов сериала «Будем здоровы!»: 1) когда Клиффу попадается картофелина, похожая на Ричарда Никсона; 2) когда Джон Клиз устраивает Сэму и Дайане сеанс психотерапии; 3) когда все думают, что сережки у Ребекки спер начальник американского Генерального штаба, его играет настоящий адмирал; 4) когда Сэм становится спортивным телекомментатором; 5) когда Вуди поет дурацкую песенку про Келли. (Барри говорит, что с четвертым я ошибся, что у меня отсутствует чувство юмора, и что он попросит Четвертый канал впредь по пятницам с половины десятого до десяти подпускать шумов на мой телевизор, поскольку я проявил себя недостойным зрителем, неспособным оценить весь кайф зрелища.) Но о том, что сказала мне Лора в субботу вечером, я не вспоминаю до самой среды, когда, придя домой, обнаруживаю на автоответчике ее сообщение. Само по себе сообщение так, ничего особого: она просит экземпляр какого-то давнишнего счета, но звук ее голоса наводит меня на мысль, что кое-что из нашего с ней разговора должно было бы меня огорчить, но не огорчило.

Во-первых – да, собственно, и во-вторых и в-последних, – все эти дела про Иена и про то, что она с ним не спит. Откуда мне знать, что она не врет? Она запросто могла спать с ним уже много недель, а то и месяцев. В конце концов, она сказала, что пока не спит с Иеном, и сказала это в субботу, то есть пять дней назад. Целых пять дней! С тех пор что ей стоило переспать с ним пять раз! (А то и все двадцать, вы понимаете, что я имею в виду.) И пусть даже правда не спала, но ведь она недвусмысленно грозилась сделать это. Что означает ее расплывчатое «пока»? «Я пока не смотрел „Бешеных псов“». Как следует понимать такое заявление? А так, что вы собираетесь вскорости этот фильм посмотреть, разве нет?

– Барри, если б я сказал тебе, что пока не смотрел «Бешеных псов», что бы это означало?

Барри молча смотрит на меня.

– Ну давай… как бы ты это понял? Как бы ты понял мое утверждение: «Я пока не смотрел „Бешеных псов“»?

– Я бы понял его так, что ты врешь. Или у тебя с башкой не в порядке. Ты смотрел их два раза. Сначала с Лорой, потом со мной и Диком. Мы еще тогда спорили…

– Ладно, давай по-другому. Представь, что я не ходил на этот фильм и вот говорю тебе: «Я пока не смотрел „Бешеных псов“». Что бы ты подумал?

– Подумал бы, что ты совсем больной. И очень бы тебя пожалел.

– Нет, но из этого моего заявления ты сделал бы вывод, что я собираюсь сходить посмотреть?

– Я бы сильно понадеялся, что собираешься, а иначе пришлось бы сказать, что ты мне больше не друг.

– Нет, постой…

– Извини, Роб, но я что-то совсем не въезжаю. О чем мы с тобой говорим? Ты спрашиваешь, что бы я подумал, если бы ты сказал, что не смотрел фильма, который ты смотрел. И что мне надо отвечать?

– Послушай меня внимательно. Если б я сказал тебе…

– «Я пока не смотрел „Бешеных псов“». Давай дальше, я внимательно тебя слушаю…

– У тебя бы… у тебя бы возникло ощущение, что я собираюсь посмотреть этот фильм?

– Ну… наверное, не больно-то тебе и хотелось, а то бы уже посмотрел.

– Мне хотелось. И мы пошли в первый же день.

– Но вот это «пока»… пожалуй, у меня возникло бы ощущение, что ты собираешься сходить. Если б не собирался, так бы и сказал, что не пойдешь.

– Но как, по-твоему, я точно пошел бы?

– Откуда мне знать? Ты же можешь попасть под автобус, ослепнуть, или еще что-нибудь с тобой произойдет. Вдруг ты передумаешь. Или денег не будет. Или тебя достанут приятели, которые талдычат, что тебе обязательно надо сходить.

Настойчивость приятелей мне не нравится.

– С чего это им талдычить?

– С того, что фильм великолепный. Там и смеха и всякой жести полно, а еще там играют Тим Рот и Харви Кайтел, ну и вообще… И саундтрек атасный.

В конце концов, может, и напрасно я сравниваю Иена с «Бешеными псами». В нем нет ничего от Тима Рота или Харви Кайтела. Иен не смешной. И не жестокий. И саундтрек у него говеный, судя по тому, что доносилось до нас через потолок. На время эти соображения меня утешают.

Но «пока» по-прежнему не дает мне покоя.

Я звоню Лоре на работу.

– А, привет, Роб, – говорит она, как если бы я был приятелем, которого она рада слышать. (1. Я ей не приятель. 2. Она не рада меня слышать. И кроме того…)

– Как дела? – Я не дам ей поиграть во все эти игрушки, что, мол, да, раньше мы были вместе, но так случилось, и это правильно…

– Спасибо, неважно. – Она вздыхает.

– Мы можем встретиться? Ты мне тогда сказала кое-что, к чему бы я хотел вернуться.

– Я не хочу… Я пока не готова обо всем этом снова говорить.

– Ну и что прикажешь мне тем временем делать? – Я понимаю, как кошмарно звучит это мое язвительное нытье, но уже не в силах остановиться.

– Ну… продолжай жить. Не можешь же ты все забросить и ждать, пока я не скажу тебе, что больше не хочу с тобой видеться.

– Но ведь все еще может повернуться так, что мы снова будем вместе?

– Не знаю.

– Тогда вечером ты сказала, что может.

Тут я не передергиваю, и хотя она не в том состоянии духа, чтобы ожидать от нее снисходительности, я проявляю настойчивость.

– Ничего подобного я не говорила.

– Нет, говорила! Говорила! Ты сказала, что шанс есть! А это все равно что сказала бы «может»! (Господи. Каким жалостливым я умею быть.)

– Послушай, я сейчас на работе. Поговорим, когда…

– Если тебе не нравится, что я звоню на работу, могла бы дать мне домашний телефон. Извини, Лора, но я не положу трубку, пока ты не согласишься встретиться со мной где-нибудь в городе. И вообще, мне непонятно, почему я всегда должен принимать твои условия.

Она издает короткий усталый смешок:

– Ладно, ладно, ладно, ладно, ладно. Завтра вечером тебя устроит? Заезжай ко мне в контору. – Она полностью прекратила сопротивление.

– Завтра вечером? В пятницу? И ты не занята? Отлично. Просто великолепно. Буду очень рад тебя повидать.

Я не уверен, что Лора слышала жизнеутверждающую, примирительную и искреннюю концовку моей реплики. Она повесила трубку раньше.

13

Мы, все трое, бездельничаем в магазине, потихоньку собираемся уходить и попутно занимаемся тем, что охаиваем составленные другими первые пятерки лучших за все времена первых дорожек с первой стороны. (Моя пятерка: «Janie Jones», The Clash, альбом «The Clash»; «Thunder Road», Брюс Спрингстин, альбом «Born То Run»; «Smells Like Teen Spirit», Nirvana, альбом «Nirvana»; «Let’s Get It On», Марвин Гэй, альбом «Let’s Get It On»; «Return Of the Grievous Angel», Грэм Парсонс, альбом «Grievous Angel». Барри возражает: «Мог бы набрать и чего-нибудь не такого спорного. Где у тебя что-нибудь из The Beatles или из Rolling Stones? Или из… как его там… Бетховена? Пятая симфония, сторона первая, дорожка первая, а? Тебя близко нельзя подпускать к работе в музыкальном магазине». Потом мы спорим: это он сноб и мракобес – иначе откуда бы в его пятерке взялись The Fire Engines, которые едва ли лучше отсутствующего в ней Марвина Гея? – или это я не первой молодости зануда.) А потом – впервые за все то время, что он работает у меня в магазине, если не считать случаев, когда ему надо было тащиться куда-нибудь к черту на кулички на концерт очередной причудливой группы, – Дик говорит:

– Я с вами, ребята, сегодня в паб не могу.

Мы замолкаем, чтобы показать, как он нас ошарашил.

– Дик, не валяй дурака, – наконец произносит Барри.

Дик смущенно ухмыляется:

– Нет, правда, ребята. Не могу.

– Предупреждаю тебя, – говорит Барри, – не назовешь уважительной причины, больше ты нам не собутыльник.

Дик молчит.

– Давай выкладывай, с кем у тебя встреча.

Дик по-прежнему молчит.

– Ты чего, язык проглотил?

Тишина.

– Просто не верится, – говорит Барри. – Где в этом мире справедливость? Где она? Эй, справедливость, где ты? Дик топает на свиданку, Роб затаскивает в койку Мэри Ласалль, а самый прекрасный и умный из троих остается ни с чем.

Нет, он не забрасывает пробный камешек. Он не смотрит на меня искоса, чтобы проверить, попала ли его реплика в цель, не делает паузу, в которую я мог бы вставить какое-нибудь замечание; он знает наверняка, и от этого я чувствую себя уязвленным и лопаюсь от самодовольства в одно и то же время.

– Откуда ты узнал?

– Да брось ты, Роб. За кого ты нас держишь? Меня гораздо больше интересуют дела Дика. Каким образом это могло случиться? Должно же быть разумное объяснение. Ладно, сейчас сообразим. Воскресный вечер ты провел дома, потому что писал для меня сборник – со вторых сторон дисков, вышедших на Creation Records[59]. В понедельник вечером и вчера мы тусовались вместе, таким образом… остается вторник!

Дик молчит.

– Где ты был во вторник?

– На концерте с приятелями.

Разве в субботу все было так очевидно? Допускаю, материал для догадок имелся. Но о том, что произошло на самом деле, Барри решительно неоткуда было знать.

– И что ж это за концерт такой, на котором вот так просто познакомиться с девушкой?

– Я с ней не так просто познакомился. Она пришла с моими приятелями.

– И сегодня ты с ней снова встречаешься?

– Да.

– Как звать?

– Анна.

– Что, просто Анна? Дальше-то как? Анна Франк? Анна Австрийская? Анна Конда? Чего молчишь?

– Анна Ростик.

– Анна Ростик. Невысокого такого росточку, росток… баобаба.

Он, случалось, и раньше так поступал с женщинами, и мне это в общем-то не нравится. Я однажды даже обсуждал эту его манеру с Лорой, потому что он пытался покаламбурить и с ее фамилией – как-то очень тупо, но сейчас не вспомню как. Мне его каламбур показался отвратительным. Я хотел, чтобы она оставалась Лорой, носила милое и симпатичное девичье имя, о котором так хорошо было помечтать, когда приходило настроение помечтать о чем-нибудь. И мне было совсем не по душе, что своими шуточками он делает из нее мужика. Лора же, естественно, решила, что я недоговариваю, а на самом деле хочу, чтобы все девушки всегда были беленькими пушистенькими дурочками; она сказала, что мне неприятно было бы относиться к ним так же, как я отношусь к мужчинам. Она совершенно права – мне это было бы неприятно. Но не в том суть. Барри острит не во имя равноправия полов, а потому, что злобствует, потому, что у него руки чешутся разрушить ощущение романтического уюта, которым Лора, Анна или кто там еще способны наполнить наши сердца. Груб этот Барри. Груб и неприятен. Он чувствует силу девичьих имен, и она его раздражает.