Hi-Fi

Я произношу эти слова совершенно неожиданно для самого себя, но, услыхав их, сразу понимаю, насколько они уместны. Конечно же! Грандиозная мысль – взять и пойти домой! Не хочешь заниматься сексом – так никто тебя и не заставляет! Это так по-взрослому.

Мэри смотрит на меня в легком недоумении:

– Когда я сказала: надеюсь, что вечер на этом не закончится, я… как бы это… имела в виду позавтракать вместе, ну и понятно… А не то, что мы выпьем еще по виски и минут десять почешем языками. Мне было бы приятно, если бы ты остался на ночь.

– А-а… – мычу я. – Ага. Хорошо.

– Подумать только, какие мы нежные. В следующий раз, решив предложить мужчине остаться, я сделаю это по-американски. Я-то думала, вы, англичане, собаку съели на всех этих намеках, недоговоренностях и прочей фигне.

– Мы к ним прибегаем, но не понимаем, когда это делают другие.

– Хоть теперь-то ты меня понял? А то еще немного, и я выдам что-нибудь совсем уж похабное.

– Нет, не надо. Все в порядке. Я просто полагал, что необходимо, так сказать, прояснить ситуацию.

– Прояснил?

– Ага.

– Остаешься?

– Ага.

– Вот и ладненько.

Чтобы сделать то, что только что сделал я, надо обладать редкой гениальностью. У меня был шанс уйти, и я его упустил, по ходу дела продемонстрировав полную неспособность мало-мальски изящно поухаживать за женщиной. Она весьма обольстительно приглашает меня провести с нею ночь, я же веду себя так, будто приглашение попросту не доходит до меня, и выставляю себя в ее глазах тормозом, с которым, по большому счету, и спать-то не больно захочется. Сильно, ничего не скажешь.

Но на этом колдобины чудесным образом и заканчиваются. Возникает тема презервативов, и я говорю, что их у меня с собой нет, а она смеется и отвечает, что была бы потрясена, если бы они у меня с собой были, и что у нее в сумочке что-нибудь да найдется. Мы оба понимаем, о чем идет речь и почему, но не вдаемся в детали. (А зачем? Ведь когда вы просите туалетную бумагу, от вас никто не ждет рассказа, как и каким манером вы намереваетесь ее употребить.) Потом она берет свой бокал и за руку ведет меня в спальню.

Небольшая неприятность: предстоит ванная интермедия. Терпеть не могу эти интермедии: «Можешь взять зеленую зубную щетку и розовое полотенце» и все такое. Не поймите меня превратно: личную гигиену соблюдать совершенно необходимо, и тот, кто не чистит зубы, поступает глупо и недальновидно, и своему собственному ребенку я никогда бы не позволил… ну и так далее. Но разве нельзя хоть изредка отступить от правил? По идее, мы оба должны быть охвачены страстью, с которой ни я, ни она не в силах совладать, и как же так получается, что она находит время подумать и об очищающем молочке «Энн Френч», и о морковном увлажняющем молочке, и о всяких там ватках, и об остальных делах? В целом, мне больше по душе женщины, способные ради меня отказаться от кое-каких плотно въевшихся привычек, да и в любом случае ванная интермедия неважно сказывается на мужских нервах и энтузиазме, если вы понимаете, о чем я. А в Мэри меня особенно огорчает то, что она обманывает мои ожидания – она как-никак музыкант и, соответственно, могла бы вести себя поразгильдяистее, побогемнее, что ли; я думал, что секс с ней будет самую малость грязнее – и в буквальном и в переносном смысле. Она приводит меня в спальню и оставляет одного – ломать голову над тем, раздеваться или подождать.

Проблема вот в чем: если я разденусь, а она пошлет меня воспользоваться зеленой зубной щеткой, я пропал – мне придется либо голышом топать в ванную, а я к этому пока что совсем не готов, либо снова одеться, а потом еще раз раздеваться с риском застрять головой в вороте фуфайки. (Вариант отказаться от зеленой зубной щетки по очевидным причинам даже не рассматривается.) Ей-то самой хорошо, она легко может всего такого избежать. Например, она может вернуться из ванной в длинной майке со Стингом и, пока меня не будет, побыстрому ее снять; в итоге она ничего не теряет, а я смят и унижен. Но тут я вспоминаю, что на мне более или менее шикарные трусы (подарок Лоры) и белоснежная футболка, так что я свободно могу позволить себе раздеться прямо в постели, и это вполне приемлемый выход. Когда Мэри появляется в спальне, она застает меня с самым независимым видом листающим ее Джона Ирвинга в бумажной обложке.

А потом я иду в ванную и чищу зубы, а потом возвращаюсь, а потом мы занимаемся любовью, а потом мы немножко разговариваем, а потом мы выключаем свет. Вот и все. Кто, чего, как – в эти дела вдаваться не буду. Когда-нибудь слышали «Behind Closed Doors»[49] Чарли Рича? Это одна из моих любимых песен.

Думаю все-таки, кое-что вам знать следует. Вам следует знать, что я не оплошал, счастливо избежав всех возможных неприятностей, что Мэри оргазма не получила, но сказала, что ей все равно понравилось, и я ей поверил; еще вам следует знать, что мне тоже понравилось, и что с ней мне снова удалось пережить то, из-за чего я люблю заниматься сексом, а люблю я заниматься сексом из-за того, что это занятие поглощает тебя без остатка. По правде говоря, секс – самое самозабвенное занятие из открытых мною в зрелости. В детстве очень много что захватывало меня с головой: конструктор «Меккано», «Книга джунглей», приключения Бигглза[50], «Агенты А.Н.К.Л.», субботний детский киноклуб… Из-за всего этого я забывал, где нахожусь, ночь на дворе или день, кто рядом со мной. Взрослый человек способен пережить сходное состояние только благодаря сексу, ну и, может, еще благодаря паре-тройке любимых фильмов; книги перестали всецело поглощать меня, едва я вышел из подросткового возраста, а работа и близко никогда не поглощала. Когда я занимаюсь сексом, от мучившей только что неловкости не остается и следа, я забываю, где нахожусь, ночь на дворе или день… и да, конечно, забываю, кто со мной, – на какое-то время! Секс – единственное взрослое занятие, в котором я что-то смыслю, и забавно, что только оно позволяет мне снова почувствовать себя десятилетним.

Я просыпаюсь на рассвете с тем же ощущением, какое испытал в тот вечер, когда все понял про Лору и Рэя: в тот вечер я почувствовал, что остался без балласта и, если не зацеплюсь за что-нибудь, меня унесет течением. Мэри мне очень нравится, она занятная, умная, красивая и талантливая, но что, черт возьми, она собой представляет? Нет, не в философском смысле. Я просто говорю себе: ведь я ее совсем не знаю, и спрашивается, что в таком случае я делаю у нее в постели? Должно же быть место, где я чувствовал бы себя лучше, спокойнее и увереннее, чем здесь? Но я понимаю, что в данный момент такого места не существует, и это меня не на шутку пугает.

Я встаю, подбираю свои шикарные трусы и футболку, иду в гостиную и, отыскав в карманах куртки сигареты, сажусь в потемках и закуриваю.

Вскорости Мэри тоже встает, подходит и садится рядом:

– Сидишь думаешь, как это тебя угораздило?

– Нет. Я так, знаешь…

– А я думаю.

– Не хотел тебя будить, вот и вышел.

– Я и не спала.

– То есть ты думаешь уже гораздо дольше меня. Ну и как, что-нибудь надумала?

– Кое-что. Я поняла, что была очень одинока и прыгнула в постель с первым, кто этого захотел. Еще я поняла, как мне повезло, что этим первым оказался ты, а не какой-нибудь подлец, зануда или сумасшедший.

– Да, я, пожалуй, не подлец. А что, с подлецом, занудой или сумасшедшим ты бы спать не стала?

– До конца не уверена. Неделька у меня выдалась хреновая.

– В каком смысле?

– Да так. В голове всякая хрень.

До того как мы с ней переспали, существовала хотя бы видимость, что оба мы этого хотим, что эта ночь обещает стать уверенным, многообещающим началом нового восхитительного романа. Теперь никакой видимости не осталось и в помине, вместо нее перед нами очевидный факт: мы с ней вот так сидим здесь только потому, что ни ей, ни мне больше не с кем вот так сидеть.

– Это ничего, что ты какой-то пришибленный, – говорит Мэри. – Бывает, все нормально. Я же поняла, чего стоило твое спокойствие, когда ты говорил про… как ее там?

– Лора.

– Ага, про Лору. Но ведь человеку не запрещено хотеть кому-нибудь впердолить только потому, что его самого имеют. Не грузись. Я лично не гружусь. Пусть у нас обоих не сложилось с партнерами, это еще не повод лишать себя неотъемлемых человеческих прав.

Такой ход беседы начинает смущать меня сильнее, чем то, что ей предшествовало. «Впердолить»! Кто бы мог подумать, что они и вправду употребляют это слово! Боже мой. Всю свою жизнь я мечтал переспать с американкой, и теперь, когда мечта исполнилась, понимаю, почему большинство не делает этого слишком часто. Американцы, понятно, не в счет – они, по всей видимости, спят с американками регулярно.

– Ты считаешь секс неотъемлемым человеческим правом?

– А то! И я не позволю этой жопе вставать между мной и членом, которого мне захочется.

Я стараюсь не думать о том, как можно было бы графически отобразить созданный ею причудливый образ. И еще я решаю не заострять ее внимание на том, что, хотя секс и является неотъемлемым человеческим правом, трудновато настаивать на реализации этого права, когда ты вечно не в ладах с людьми, с которыми тебе хотелось бы его реализовать.

– Какой жопе?

Она злобно произносит имя широко известного американского певца; вы о нем, скорее всего, слыхали.

– Это с ним ты делила пластинки Пэтси Клайн?

Она кивает, и я уже не в силах сдержать возбуждение.

– Потрясающе!

– Что потрясающе – что ты переспал с той, которая спала с…? – Она снова называет имя широко известного американского певца; в дальнейшем я буду именовать его Стивом.

Она права! Именно так! Именно: я переспал с той, которая спала со… Стивом! (Без настоящего имени эта фраза звучит глупо. Все равно как если сказать: я танцевал с парнем, который танцевал с девушкой, которая танцевала с… Бобом. Но попробуйте подставить в нее имя кого-нибудь не то чтобы совсем уж знаменитого, а так, достаточно знаменитого – скажем, к примеру, Лайла Ловетта, хотя во избежание правовых недоразумений заявляю, что это не он, – и вам все станет более или менее понятно.)

– Мэри, не говори ерунды. Я же не настолько примитивен. Я просто имел в виду, ну, как бы потрясает, когда узнаешь, что автор… – я называю главный хит Стива, тупую и омерзительно чувствительную балладу, – оказался таким ублюдком.

Я очень доволен, что нашел объяснение своему восторгу. Оно не только помогло мне выбраться из неудобной ситуации, но и пришлось как нельзя к месту.

– Это он про свою предыдущую написал, которая до меня была. Скажу тебе, то еще удовольствие – слушать, как он поет ее каждый вечер.

Великолепно. Как раз этого я и ожидал от романа с женщиной, имеющей контракт со звукозаписывающей фирмой.

– Потом я написала «Patsy Cline Times Two», а он сейчас, наверное, сочиняет что-нибудь про то, как я сочиняю песню обо всем этом, а его предыдущая, наверное, сочиняет песню про то, как про нее сочинили песню, а…

– Да, такие дела. Все мы так.

– Вы что, все сочиняете песни друг про друга?

– Нет, но…

Слишком много времени ушло бы на объяснения про Марко с Чарли, и про то, как они сочинили Сару, ведь без Марко и Чарли не было бы никакой Сары, и про то, как Сара и ее приятель, тот, что хотел сделать карьеру на Би-би-си, сочинили меня, и как Рози с ее угарными синхронными оргазмами вместе со мной сочинила Иена. Просто ни у кого из нас не хватило ума или же таланта обратить наши сочинения в песни. Мы обратили их в жизнь, что гораздо безнравственнее и отнимает куда больше времени, да и насвистывать наши сочинения невозможно.

Мэри встает:

– Сейчас я сделаю что-то ужасное, но ты уж меня прости.

Она идет к магнитоле, достает из нее кассету, пошарив вокруг, ставит другую, и мы с ней вдвоем сидим в темноте и слушаем песни Мэри Ласалль. Мне кажется, я понимаю, почему она так сделала, – наверное, если бы я тосковал по дому, пребывал в растерянности и не очень понимал, что за игру затеял, я бы сделал то же самое. В такие моменты полезно бывает чем-нибудь заняться. А мне что прикажете предпринять? Пойти отпереть свой магазин и в одиночестве прохаживаться вдоль полок?

– Это неприлично, да? – говорит она некоторое время спустя. – Что-то вроде мастурбации – получать удовольствие, слушая саму себя. Согласен, Роб? Всего три часа назад мы занимались любовью, а я уже хочу подрочить.

Напрасно она это сказала.

В конце концов мы ложимся спать и встаем поздно, и я, похоже, выгляжу и пахну слегка неприятнее, чем она могла бы в идеале ожидать; она держится дружелюбно, но отстраненно. У меня возникает ощущение, что эта ночь вряд ли повторится. Мы идем завтракать, и там, куда мы пришли, полным-полно парочек, вместе проведших ночь, и, хотя мы не выделяемся на общем фоне, я понимаю, что мы не такие, как остальные: все здесь выглядят счастливыми, довольными и устроенными, а не нервными, напряженными и тоскливыми, – и мы с Мэри с исключающей продолжение близости сосредоточенностью погружаемся каждый в свою газету. Но по-настоящему мы противопоставляем себя прочим парочкам, только уходя: жалкий чмок в щечку на прощание, и, хочется мне или нет, на оставшуюся часть воскресенья я предоставлен самому себе.

Что же было неправильно? Да все было и правильно, и неправильно. Правильно: мы замечательно провели вечер; мы переспали друг с другом, и это не унизило ни одну из сторон; у нас даже состоялась предрассветная беседа, которую я и, возможно, она будем вспоминать еще долгие годы. Неправильно: все эти дурацкие терзания – уходить или остаться – из-за которых я выглядел конченым придурком; то, как красиво мы сошлись, а потом не знали, о чем бы таком поговорить; то, как мы расстались; то, что я ни на шаг не приблизил своего появления на конверте ее следующего диска.

11

Всю жизнь я терпеть не могу воскресенья – по причинам, понятным британцам («Хвалебные песни»[51] по телевизору, закрытые магазины, студенистая мясная подливка, к которой и подходить близко не хочется, но которой, тем не менее, не миновать), а также по причинам, понятным обитателям всех других стран. Но это воскресенье бьет все рекорды. В принципе, мне есть чем заняться: можно позаписывать кассеты, посмотреть видео, перезвонить людям, оставившим сообщения на автоответчике. Но ничего этого мне делать неохота. В час я возвращаюсь к себе в квартиру, а к двум мне становится так погано, что я решаю поехать домой – туда, где мама с папой, студенистая подливка и «Хвалебные песни». Это все от ночных размышлений, в правильном ли месте я оказался, проснувшись: в родительском доме мне не место, я не хочу, чтобы место мне было в их доме, но я хотя бы знаю, где этот дом.

Родители живут в Уотфорде – доезжаешь до конечной станции метро, а потом автобусом. Уотфорд, наверно, не лучший район для подростка, но я как-то не обращал на это внимания. Лет до тринадцати он был для меня местом, где можно кататься на велосипеде, а с тринадцати до семнадцати – где можно гулять с девчонками. Я начал самостоятельную жизнь в восемнадцать, так что всего лишь на протяжении года я трезво воспринимал этот район как занюханную пригородную дыру и ненавидел его. Мои родители переехали около десяти лет назад, когда мать наконец-то смирилась с тем, что я съехал и не собираюсь возвращаться обратно, но перебрались они недалеко – в квартиру с двумя спальнями в двухквартирном доме по соседству, при этом номер телефона, круг знакомых и образ жизни у них остались прежними.

Брюс Спрингстин поет, что надо выбирать: остаться и загнивать – или вырваться и гореть. К нему претензий нет: в конце концов, только о таком элементарном выборе и приходится говорить в песнях. Но никто не пишет про то, как можно вырваться и тем не менее загнивать, как человек перебирается из пригорода в центр, но и в центре ведет болотную пригородную жизнь. Так случилось со мной; так случается с очень многими.

Мой отец обладает недалеким умом и обширными случайными познаниями, а это достаточно тяжелое сочетание; стоит только взглянуть на его дурацкую бородку, и сразу понятно: этот человек не скажет ничего толкового и останется глух к любым твоим доводам. А мать – она просто мать; так, в принципе, говорить нехорошо, но в данном случае можно. Она беспокоится обо мне, она капает мне на мозги по поводу моего магазина и по поводу того, что у меня до сих пор нет детей. К сожалению, я слишком редко вижусь с ними, и, когда мне не о чем больше печалиться, я печалюсь об этом. Они будут рады моему визиту, но у меня холодеет в груди при мысли, что сегодня по ящику «Женевьева». (Первая пятерка любимых фильмов моего отца: «Женевьева», «Жестокое море», «Зулусы», «О, мистер Портер!», который кажется ему смешным, и «Пушки Навароне»[52]. Пять маминых самых любимых фильмов: «Женевьева», «Унесенные ветром», «Какими мы были», «Смешная девчонка» и «Семь невест для семи братьев»[53]. Ну, вы все уже поняли и поймете еще больше, если я скажу, что хождение в кино они считают пустой тратой денег, поскольку любой фильм рано или поздно покажут по телевизору.)

Надо мной жестоко подшутили: родителей дома нет. Я воскресным днем проехал миллион остановок на метро, потом восемь лет ждал автобуса, да еще по говеному ящику показывают эту сраную «Женевьеву» – и на тебе, дома никого! Они даже не удосужились позвонить и сказать, что уходят, хотя, впрочем, я им тоже не позвонил. Будь я склонен жалеть себя, а я ой как склонен, я бы посчитал это злой насмешкой судьбы: в кои-то веки тебе необходимо побыть с родителями, а они куда-то запропастились.

Но только я поворачиваюсь идти обратно к автобусной остановке, как в доме напротив открывается окно, из него высовывается моя мать и кричит:

– Роб! Роберт! Иди сюда!

Я не знаю хозяев этого дома и никого из людей, которых, как выясняется, в доме полным-полно.

– Что за повод?

– Дегустация вина.

– Не папиного домашнего?

– Нет. Настоящего вина. Сегодня – австралийского. Мы с соседями устраиваем ее в складчину и зовем специалиста, который нас просвещает.

– Я и не знал, что тебя интересует вино.

– Еще как интересует. А твой отец его просто обожает.

Конечно обожает. А наутро после дегустации он будет совершенно невыносимым – не из-за отравленного перегаром дыхания, не из-за заплывших покрасневших глаз, не из-за дрожи в членах, а потому, что накануне он заглотил слишком много новых фактов. Полдня он будет кормить окружающих ненужными им сведениями. Отец на другом конце комнаты беседует с мужчиной в деловом костюме. Его собеседник, надо полагать, и есть приглашенный специалист; на лице специалиста застыла безысходность. Заметив меня, отец всем своим видом изображает, как он потрясен моим появлением, но беседы не прерывает.

Комната полна незнакомого мне народа. Я пропустил начало собрания, когда происходила собственно дегустация и выступал специалист; дегустация уже успела перейти в целеустремленное потребление напитка, и хотя то там, то тут я замечаю, как кто-нибудь смакует вино, а потом несет какую-то чушь, большинство залпом заливает эту дрянь себе в глотку. Я ожидал другого. Думал застать здесь атмосферу тихой грусти, а не шумную гулянку; я ехал за одним – за неопровержимым доказательством того, что, как ни мрачна и пуста моя жизнь, жизнь в Уотфорде еще мрачнее и пустее. Но опять незадача. Ни-ч-че-го не получается, как говаривал Кэтуизл[54]. Жизнь в Уотфорде мрачна, тут не поспоришь; но она мрачна и насыщенна. Кто дал моим родителям право в воскресенье ни с того ни с сего идти тусоваться?

– Мам, а сегодня «Женевьева» по телику.

– Знаю. Она запишется.

– И давно вы купили видеомагнитофон?

– Да уж несколько месяцев как.

– Вы мне не говорили.

– А ты и не спрашивал.

– То есть я должен делать это каждую неделю? Звонить и спрашивать, не приобрели вы новых товаров длительного пользования?

К нам подплывает огромных размеров дама, облаченная в некое подобие желтого восточного халата:

– Вы, должно быть, Роберт?

– Угу, Роб. Здрасьте.

– Меня зовут Ивонн. Я – хозяин этого дома. Вернее, хозяйка. – Она как безумная смеется, непонятно над чем. Уж нет ли где-нибудь поблизости Кеннета Мора?[55] – Если не ошибаюсь, вы работаете в индустрии звукозаписи?

Я смотрю на мать, а она смотрит в сторону.

– Не совсем. У меня магазин пластинок.

– Ах так… Но это ж практически одно и то же. – Она снова смеется, и я бы рад списать ее странности на выпитое вино, но боюсь, дело не только в нем.

– Да-да, вы правы. А девушка, у которой вы берете напрокат видеокассеты, трудится в киноиндустрии.