Спецоперация, или Где вы были 4000 лет?

— Ну, конечно, а ты как думал? Ты вообще слушаешь меня? Я ж тебе уже сказал, сейчас ты попал в точку сборки своих жизней. Когда вы, люди, проживаете определенные события, вы не просто их живете. От них идет разный информационный фон. И если в нескольких параллелях этот фон одинаково вибрирует, то это меняет пространственно-временное устройство. Сейчас главная особенность твоего проживания состоит в том, что ты чувствуешь себя не на своем месте. А где оно, твое? Точка сборки переместилась. И мы тебя сейчас перестроили. Теперь все пойдет несколько иначе, чем было задумано изначально. Ну, в конце концов, есть же место во Вселенной для экспериментов. Один уже пробовал так сделать, по вашим земным меркам 2 тысячи лет назад, и кое-что у него получилось. Правда, немного не так, как мы планировали, допустили мы ряд ошибок, да.

Петр посмотрел на него удивленно.

— Да ты не думай, мы на тебя не собираемся столько навалить, сколько на него, да и эксперимент будет не такой жесткий. Но все же то, что ты человек рыбы, это к чему-то обязывает и дает определенные надежды на успех.

— Что значит человек рыбы? — поинтересовался Петр.

— У каждой души есть движок, определенная суть, с которой она приходит на Землю. Рыба — это обозначение определенного типа энергии. Все началось в Шумере, да. Они это рыбой обозвали, нам понравилось. Есть еще энергия агнца, собаки и пр. Некоторые из рыб — мои подопечные.

— Ты сказал, что все началось в Шумере. Но я знаю, что рыбы символ христианства, а это было гораздо позже.

— Христиане просто популяризировали этот символ, потому что Иисус был человеком рыбы. А вообще все началось в Шумере.

В его руках из ниоткуда появилась толстая книга с изображением рыбы на обложке, он раскрыл ее и начал читать:

— В древних шумерских мифах мудрость и источник знаний ассоциируются с водами и тем существом, которое в образе Рыбы с человеческой головой дало людям знания. Вот как доносит до нас это событие жрец бога Энки Элайя (кстати, с Элайей тебе еще предстоит познакомиться). Так вот, он писал: «Однажды из моря явился зверь, одаренный разумом. Все тело у зверя того было рыбье, только под рыбьей головой у него была другая, человеческая, речь его также была человеческая. Это существо, бывало, проводило весь день среди людей, не принимая никакой пищи, преподавая им понятия о грамотности, науках и всяких искусствах. Оно научило людей строить города и возводить храмы, вводить законы и мерить землю, показало им, как сеять зерно и собирать хлеб — словом, научило их всему, что смягчает нравы, так что с тех пор никто ничего превосходного уже не изобрел. А когда солнце заходило, это удивительное существо погружалось опять в море и проводило ночи в пучине, ибо там был его дом. Оно написало книгу о начале мира и о том, как оно возникло, и вручило ее людям». А в вавилонской поэме о потопе есть такие строки: «Иштар кричит, как в муках родов, Госпожа богов, чей прекрасен голос: Прежние дни обратились в глину, ибо в совете богов я решила злое. Зачем в совете богов решила я злое, на гибель людей моих я войну решила? Для того ли рожаю я человеков, чтобы, как рыбий народ, наполнили море!»

— Ну пожалуй, хватит сегодня с тебя уроков мифологии. Убедил я тебя? Твой мозг ученого не будет больше сопротивляться?

— Я так понимаю, что мое тело сейчас в коме, и когда я выйду из него?

— По земным меркам через пару дней.

— А что мне дальше со всем этим делать? Что я вообще должен делать?

— Я тебе тоже этого не скажу. Не знаю.

— Ты не знаешь? Но ты же сказал, что знаешь многое. Прошлое, настоящее, будущее — разве ты не можешь видеть его?

— Не в этом дело. Видишь ли, мой непокорный друг, Большие дали вам, людям, свободу воли, иначе вся эта затея на Земле была бы бессмысленна. Поэтому, кроме тебя, на вопрос, что ты со всей информацией этой будешь делать дальше, никто не ответит. Кстати, насчет времени. Не знаю, поможет ли тебе это как-то, но в общем-то нет ни прошлого, ни будущего, есть разные варианты судеб, которые происходят в разных пространствах. Меняя настоящее, ты меняешь не только будущее, но и то, что у людей принято называть прошлым. Только ты сам можешь принять решение. Ты привык, что тобою манипулируют. Но у тебя есть свобода выбора и в этой жизни, и в других. Ты выбрал эту жизнь, чтобы поверить в то, что ты многое можешь. Давай-ка я лучше помогу тебе вспомнить основные вехи твоей жизни, чтобы ты смог сам все это пересобрать.

Петр напрягся. Он чувствовал сейчас себя полным куском дерьма, который плывет туда, куда его пнут. И самое мерзкое заключалось в том, что он всегда в глубине души верил, что рожден для чего-то более великого. Но ведь наверняка все думают, что они индивидуальности, для многого рождены, на многое способны.

Большую часть людей Петр считал биомассой. Но уже многие годы и себя тоже. И это злило его. Все его действия в последнее время были направлены на то, чтобы убить того внутреннего червя, который расковыривал его, жрал, заставляя искать в себе что-то особенное. Он размышлял о том, как мама капля за каплей выдавливала из него то, что в детстве позволяло чувствовать себя особенным и что интересовало, восхищало его.

Он вспомнил, как, когда ему было лет семь, он подобрал на улице котенка, у которого была поранена лапа, принес домой, завернул в мамин платок. Потом гладил больную лапу и нашептывал какое-то придуманное им же самим заклинание. Не важно, что он в тот момент говорил, важно, что он чувствовал, будто мог передать эту энергию исцеления, сформировавшуюся внутри него, коту, и что так лапа действительно вылечится. Пришла мама, забрала кота, отнесла его в ветеринарную клинику, а потом кому-то подарила. Она ругала сына, очередной раз повторив что-то про отца и про то, что «хватит этой хренью заниматься. Заговоры он какие-то придумывает, идиот мелкий».

Он вспомнил еще один случай. Когда ему было 14, он купил в эзотерическом магазине карты «Таро», рассматривал их с интересом, пытаясь понять символику на картинках и то, как же через них можно предсказывать будущее. Когда мама увидела карты, долго кричала, повторяя, что надо выбить эту отцовскую шаманщину, а потом выкинула карты на помойку. В наказание лишила игры в приставку на три дня. Она тогда его не приставки лишила, а веры, что есть что-то интересное, загадочное, символичное.

— Пришло время взломать эту скорлупу, этот кокон, который твоя мать создала вокруг тебя, пора уже проснуться для настоящей жизни, — подытожил человек в коричневом капюшоне.

Он энергичным движением встал из своего кресла и принялся ходить по комнате. На экранах появилась линия, символизирующая течение времени. Через мгновение она сжимается, сворачиваясь в клубок.

Человек в коричневом капюшоне, с улыбкой смотря на Петра:

— Перемены уже начались. Смерть Офелии не единственное, что встряхнет тебя. Но чем больше ты будешь сопротивляться, тем больше будет встряхивать, чтобы ты принял какие-то решения и изменил свою жизнь. Это тебе сложно давалось и в других воплощениях.

Он некоторое время молчит, пьет кофе из внезапно появившейся пиалы, а потом продолжает:

— Я так до конца и не пойму по твоим вибрациям, готов ты выйти на новый уровень или нет. Слушай, если ты хочешь вернуться к своей прежней жизни, это тоже можно сделать. Офелию, конечно, не вернешь. Но ты сможешь при желании об этом постепенно забыть и вернуться ко всем рыбьим вопросам в следующей жизни. Новый виток будет тогда позже. У нас много времени, бесконечно много. И у тебя есть свобода выбора, помни об этом.

Во время разговора Петр иногда посматривал на человека в сером капюшоне, который все время сидел на расстоянии нескольких метров и читал книгу. Иногда этот человек поворачивался в сторону Петра. Его лица было не видно, но молодого человека преследовало ощущение, что он с ним знаком.

— Кто это? Почему он здесь?

— Шаман. Смотрит и учится. Ты позже познакомишься с ним поближе.

Петр уставился на шамана, пытаясь разглядеть его лицо. Но его образ начал расплываться, тогда он повернулся к человеку в коричневом капюшоне, но того уже не было. Вскоре начали размываться и другие предметы в библиотечной комнате. И тут он четко услышал женский голос:

— Иди сюда, он очнулся.

Петр открыл глаза. Он лежал на больничной койке в палате, а на стульчике около него сидела девушка, которую он, кажется, где-то встречал. Через секунду он также увидел улыбающуюся физиономию Андрея.

— Друг, напугал же ты нас всех!

ГЛАВА 3

Оглядевшись вокруг, Петр понял, что находится в больничной палате. Он, конечно, был в курсе плачевного состояния государственной медицины, но теперь ему пришлось убедиться в этом воочию. В последний раз он лежал в больнице, когда был совсем маленьким, а в детстве все воспринимается как приключение, даже рыжие тараканы, нахально снующие по стенам. Тут они тоже были, по крайней мере одного Петр точно заметил: усатый быстро бежал по потолку, а потом скрылся в трещине на стене, среди облупившейся синей краски.

— Ты, брат, еще тумбочку не открывал, — прокомментировал Андрей, поймав взгляд Петра, следящего за тараканом.

Краска полопалась на всех стенах, как будто их изрешетили при обстреле. Палата была рассчитана на трех человек, это Петр понял по еще двум кроватям, стоящим у стены. Сейчас они пустовали. В углу расположился маленький скособоченный умывальник. К нему вели трубы, ржавые и влажные. Батареи тоже покрылись ржавчиной. Петр попытался повернуться, старая кровать под ним заскрипела, а матрас хотел съехать на пол, но русоволосая девушка, которую он не мог вспомнить, заботливо его поправила.

Петр посмотрел в окно, на здание напротив.

— Напротив психушка же? — это были его первые слова.

— Да. А ты в Центральной Городской Больнице. — ответила девушка с русыми волосами, собранными в пучок. Она смотрела на него острыми маленькими глазами, как будто пытаясь что-то скрыть.

— Может, тебе уже туда надо? Обычно самоубийц туда отвозят, но там бы тебе точно не понравилось, — добавил Андрей.

— А сколько я здесь провалялся?

— Почти две недели. Мы уже думали, что тебе конец. Правда, твои показатели стали улучшаться два дня назад, поэтому тебя из реанимации перевели в обычную палату. К тебе, кстати, захаживал один мужик в белом халате, но это не твой лечащий врач. Он как раз с лечащим и приходил, расспрашивал его о тебе. В возрасте, с седой бородкой, говорил, что родственник. Ты не знаешь кто это?

— Нет у меня родственников с седой бородкой.

— Ладно, не важно. Лучше расскажи, что это было? Врачи ничего не могли найти, только сказали, что у тебя прокол в вене, что возможно, это были наркотики… И ты провалялся больше суток! Только странно, что ты находился в коме. В общем загадочный случай. — Андрей говорил быстро и сбивчиво, с интересом смотря на Петра.

Потом он мельком взглянул на Эллочку и добавил:

— При ней можно все говорить, это наш человек. Что за наркоту ты себе вводил?

Андрей поймал непонимающий взгляд Петра, типа «а кто это?».

— Да это Элеонора, Эллочка, ну помнишь, я вас знакомил, как раз перед тем, как ты того, хлопнулся. Ну в тот день, когда мой папаша о любви к родине со сцены сотрудниками вещал. Девушка моя.

Петр отметил про себя, что девушка довольно симпатичная, и веснушки у нее милые. Черты лица ее были мягкими, но мимика выдавала довольно строгую и бескомпромиссную особу.

— Я не вкалывал себе наркотики. Я испытывал вещество, которое разрабатывал в домашней лаборатории. Долго рассказывать, но в общем оно вызывает околосмертные переживания. — сделал паузу и спросил, надеясь, что смерть Офелии ему пригрезилась, мало ли. — А Офелия… что с ней?

— Тебе, наверное, нельзя волноваться, — с заботой в голосе начала Эллочка, — но ты ж все равно узнаешь. В общем, она покончила жизнь самоубийством, ее уже похоронили.

Петр ощутил, как тупая боль снова вернулась к нему. Больно было двигать руками и ногами, но еще невыносимее было в его душе. Значит, все это не сон. Он понял, что сопротивляться бесполезно, и боль криком вышла через горло.

Прибежала какая-то медсестра с успокоительным, попыталась вколоть в вену Петра, тот выбил из ее руки шприц и сказал, что не надо колоть, орать он больше не будет.

— А это не вы, молодой человек, должны решать, а ваш лечащий врач, — и убежала, кинув в сторону Эллочки и Андрея, — присмотрите тут за ним, пока не вернется врач.

В палате воцарилась гробовая тишина, которую Андрей и Эллочка попытались разбавить разговорами про больницу и тараканов.

— Обстановочка здесь, конечно, лакшери! Хорошо, что ты был в коме: две недели провести в такой атмосфере — это не для слабонервных. Ну а какие тут могут быть комфортные условия? С союзных времен, судя по всему, ремонт не делался. А сейчас вообще не до этого. Нефтедоллары идут на пушки, а не на медицину. — рассуждала Элеонора.

— А тараканы! — подхватил Андрей, — Тараканы, черт возьми, они повсюду! Я в жизни столько тараканов не видел, просто питомник тараканий! Когда тебя из реанимации перевели в обычную палату, я остался рядом на случай, если ты вдруг очнешься. Так я не смог даже глаз сомкнуть. Если выключить свет, а потом спустя пять минут подсветить телефоном, то можно с ума сойти от того, сколько этих усатых-бородатых рассекают по полу, столу. И что самое мерзкое — они по кроватям бегают. Знаешь, скольких я с твоего лица стряхивал! До сих пор мурашки по коже.

— Вижу, над дверью висит аппарат для кварцевания, — поддержал беседу Петр, голос его был пока слабым, — включил бы его, тараканов бы это не убило, но временно дезориентировало и ограничило в возможности свободно размножаться.

— А я даже и не подумал об этом. — сказал Андрей, видно было, что эта мысль его на самом деле заняла.

Петра не пугали ни обшарпанные стены, ни тараканы. Он пережил такой опыт, который стоил всего этого, вот только тоска по Офелии никуда не ушла. Ему не хотелось выходить из этой палаты, потому что когда он выйдет, ему придется продолжать свою жизнь. А он не знал как. Как раньше он уже не смог бы, а как по-новому, он еще не понимал. Он подумал, что неплохо было бы здесь поваляться какое-то время, пока не соберется с мыслями. Ему еще придется столкнуться с лечением, питанием и туалетом в этом «современном» медицинском учреждении. Но это испытали на себе миллионы жителей Страны, и, надо сказать, никто от этого не умер. «Вы ж не в санаторий приехали», — вспомнил он слова санитарки. А хотелось бы уже в санаторий, чтобы можно было нормально ездить, лечиться, учиться. Но придется опять бороться. Что ж, похоже, никуда не денешься. Но а пока больничка хорошо подходила для переходного этапа, чтобы собраться с силами.

А что туалеты? Туалеты, как везде: одна уборная на весь этаж, где 20 палат, метр на полтора, унитаз сломан, сливное устройство не работает. Запах сигарет, хотя это запрещается и грозит штрафом (к штрафам нам не привыкать), но курить-то хочется, а из палаты не выпускают.

Что касается питания, то кормили три раза в день: завтрак в 8.00, обед в 13.00 и ужин в 17.00. Точность — вежливость королей, ну, и больничных поваров! Вся пища безвкусная: не сладкая, не соленая, без сливочного масла, еле теплая. Это, видимо, для того, чтобы напомнить больным, что они не в санаторий приехали. Разваренная до состояния каши лапша да пшеничная кашка с котлеткой, похожей на увеличенные хомячьи фекалии (Петр знал толк в хомячьих какашках). И теперь ему предстояло их есть. А еще холодный борщ, который создавал впечатление, что капусту, свеклу и морковку просто залили разбавленной кровью сырой водой.

Женщины в пестрых ситцевых халатах в цветочек и мужчины в растянутых трениках добавляли колоритных штрихов в атмосферу. И, странно сказать, все это Петру даже нравилось. Здесь время останавливалось, а это то, что ему было сейчас нужно.

На следующее утро в 7.00 к нему пришла медсестра, и сказала, что раз он очнулся, нужно провести все необходимые анализы, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Принесла маленькие серые листочки с назначениями, сказала, чтобы он зашел в процедурную, там ему все сделают, что нужно. Забор анализов: моча, кал, кровь.

Медперсонал был на удивление адекватный. Петр думал, что здесь работают так, как им платят, то есть, никак. Но ошибся. Никто не орал, все объясняли и даже пытались шутить. Только санитарки позволяли себе грубить. Но, видимо, это такой вербальный дресс-код.

Анализы были хорошие, поэтому Петра не лечили, а просто наблюдали.

Давали какое-то успокоительное на травках и витамины, которые нужно было забирать у дежурной медсестры строго с 9.00 до 10.00, иначе можно было не успеть и остаться без таблеток. «Приходите вовремя, иначе их раздадут другим больным» — повторяли медсестры.

Как-то Петр краем уха услышал разговор медсестры с одним из пациентов. Тому не досталось таблеток, и он громко возмущался, так как теперь придется их покупать за свои деньги. Он повторял, что платит налоги, и ему обязаны это дать, а еще предоставить бахилы и другие медицинские прелести, положенные по закону. На что медсестра ровным, абсолютно не выражающим никаких эмоций тоном (у Петра было ощущение, что он просто смотрит стендап) ответила:

— Вот у вас машина есть?

— Да, — выпалил дядька, пока еще не чувствуя подвоха.

— Налог транспортный, наверное, платите.

— Ну а как же!

— А вы по дорогам ездите? — продолжала медсестра.

— Да, не летаю же по воздуху.

— А они как, всегда ровные?

— Нет, вот в прошлом месяце пришлось колесо менять, в яму влетел. — дядька начал ощущать подвох, но не понимал какой.

— Ну вот и в медицине так же. Налоги вы платите, конечно, и вам обязаны выдавать здесь бесплатные лекарства, бахилы, а нам хорошие зарплаты. Но в реальности у вас нет бахил, а у меня хорошей зарплаты.

Через три дня Петра уже выписывали. За это время в анализах не нашли ничего, что могло бы его здесь держать. Теперь он сидел и ждал, когда за ним заедут Андрей с Эллочкой.

Петр выразил желание некоторое время пожить не в Городе, а в каком-то спокойном месте, чтобы понять, что делать дальше. Его психологическое состояние было удовлетворительным, как выразился врач, но ему рекомендовано еще пару недель отдохнуть. Больничный был выписан как нельзя кстати, потому что сейчас появляться на работе Петру очень не хотелось. Ему вообще не хотелось возвращаться к старой жизни. Друзья должны были заехать около 13.00. Часов в палате не было, у Петра тоже. В реанимацию его отвезли без телефона. Он сидел и ждал, когда Андрей зайдет, прокручивая в голове сцены, которые он видел, будучи в коме.

В дверь постучали.

Но вошел не Андрей. Да это и не мог быть Андрей, он никогда не стучал. Вошел пожилой мужчина, одетый в дорогой деловой костюм. В руках у него был кожаный портфель, очень не дешевый на вид. Мужчина имел невысокий рост и черные волосы, во многих местах с проседью.

— Добрый день, Петр! — обратился вошедший к Петру.

Голос его был довольно тонкий для мужчины, но властный. Уже по приветствию было видно, что этот человек не терпит, когда с ним спорят.

Петр узнал его. Это был Георгий, отец Андрея, любовник Офелии, местный бизнесмен и депутат.

Петр почувствовал, как волна злости накатывает на него.

— Добрый день! Неужели в это убогое место вас привела моя скромная персона?

— Да ладно вам! Я вас хорошо знаю. Я слежу за перспективными сотрудниками. К тому же с вами дружит мой сын. Я вынужден контролировать все, что происходит с этим балбесом, чтобы уменьшить то количество позора, которое по его вине обрушивается на мою голову.

Петр заметил, что присутствие этого человека делает пространство каким-то тугим и малоподвижным. Его злость начала проходить. Но сопротивление никуда не ушло.

— Вы об Андрее пришли поговорить?

— Нет, о вас. До меня дошли слухи, что вы собираетесь на время уехать. Я не против, просто хочу вам сказать, чтобы вы не беспокоились и возвращались. Для вас приготовлено место в составе команды, которая разрабатывает новую вакцину. Вы там очень нужны.

— Я несколько удивлен вашим предложением и даже польщен. Но не могу ничего обещать. Я пережил большое потрясение. Мне надо с этим как-то справиться, и я не уверен, что мне хватит двух недель для этого. В любом случае я сообщу в институте о своем решении заранее, не беспокойтесь.

— Я догадываюсь, о каком потрясении вы говорите. — в голосе Георгия появились металлические нотки, кадык задрожал.

Но он быстро взял себя в руки и нарочито сделанным доброжелательным тоном продолжил:

— Я знаю про вас и Офелию.

Петр не ожидал такой прямоты.

— Как и когда вы узнали?

— Сейчас это уже не важно. Но я знал с самого начала.

— Она вам сказала?

— Нет, она извивалась, как живая рыба на сковородке, до самого конца. — Георий сглотнул слюну и продолжил. — Вы думаете от человека с моими возможностями можно что-то утаить?