Параллельные вселенные Давида Шраера-Петрова

[Шраер-Петров 2010а: 26].

В стихотворении «Кулидж Корнер» неожиданные анжамбеманы, где слова либо «обрублены» на переносе, либо вовсе отсутствуют, делают тем самым изображение более выпуклым, зримым, при этом смещая пространство:

кулидж корнер – это угол на пересечении бикон стрит и гарвард стритдело приближается к ночной поретемнота городской стеной стоитно оказывается не угол а углывсе четыре подпирают остановку трамдве аптеки банк и по утрамместо где народ над рельсами гудит

Затем автор разрывает холст пространства и времени, выходя из пересечения Бикон-стрит и Гарвард-стрит в предместье Бостона Бруклайне, где Шраер-Петров живет с 2007 года, прямо на Литейный в его родном Ленинграде / Санкт-Петербурге:

две аптеки банк трамвай и всечто соединяет быт работу семьюлестничными клетками литейный гдезабежать на часик а потом к водеот моста литейного рукой подать крестыза какой из четырех свернуть на тыног секущих линии биллиард фонарьосыпает лилия золотую гарь

[Шраер-Петров 2010а: 10].

На подобном же сдвиге пространства-времени (в книге «Линии – фигуры – тела», на мой взгляд, в первую очередь сдвигается пространство) построены многие стихотворения, в особенности уже упомянутое «Кулидж Корнер», а также «Сдвинутый мир», «Воспоминания о Восточной Сибири», «Толпа в Бостоне» и заключительное «Возвращение из путешествия». Стихотворение «Сдвинутый мир» формально начинается со сдвига пространства:

роща двинулась на асфальтрельсы съехали в чарльз-рекусинагога сдвинув кипуминаретом играет в бейсболкулидж-корнер разинув ротшлет машины за поворотпрезидент идет на востокмусульманский закрыть ротокговорков невозможно пустьпрезидент торит звездный путь

Трехиктовые трехстопники создают дополнительное напряжение, однако речь, оказывается, идет не о сдвиге пространства, а о сдвиге идей, и умудренный жизнью поэт безошибочным чутьем проводит исторические параллели, сдвигая историческое время и оставаясь верным личному времени поэзии. При этом ритмический повтор, сродни блюзам, подчеркивает этот сдвиг во времени-пространстве, выявляя фальшь (изначально речь, очевидно, об иракской войне 2003 года, но логика стиха уводит читателя еще дальше):

роща двинулась на асфальтрельсы съехали в чарльз-рекуновый путь да старая фальшьдайте въехать броневикудайте влезть поближе к броневитой башне и руку поднятьчтоб ему ей тебе и мнепрезидентскую правду понятьвся загадка которой в томкто придет когда мы уйдем

[Шраер-Петров 2010а: 27].

Примечательно, что поэт внимателен к деталям окружающей американской жизни (особенно в Новой Англии), однако передает он их в гиперболизированной, сюрреалистической манере. Реальность остраняется, чтобы на сдвиге-изломе выявить тревожные приметы времени. В стихотворении «Дикие индейки в Бостоне», посвященном сыну Максиму, его единомышленнику, поэт вновь начинает с внешних примет времени:

куда девались дикие индейкиони бродили в роще по утрамменя терзали дивные идейкис вполне реальной мыслью пополамя понимал что подступила осеньа я к зиме бесплодной не готови что обманчива безоблачная просиньвсе больше голых веток без листов

[Шраер-Петров 2010а: 22].

Далее, шутливо сравнивая себя со «страусоподобными птицами», поэт переходит к нешуточной мысли о собственной жизни и о своем творчестве:

но собеседницы мои тянулись следома тем кто не дошел в мечтаньях дотаких как мне придумалось миражныхкартин в которых с горем пополамсмешались и находки и пропаживеселье со слезами пополамно так недалеко до исаковскихтвардовских матусовских добрестибыл день осенний бостонский таковскийчто я не знал в какую даль брести

[Шраер-Петров 2010а: 23].

Упоминание советских поэтов Михаила Исаковского, Михаила Матусовского и Александра Твардовского звучит предупреждением – прежде всего самому себе – не скатиться к традиционности и банальности, что, к сожалению, случалось в эмиграции и с известными поэтами. Это призыв поэта – не застывать на месте и продолжать ломать форму, а не душу. Стало быть, в итоге искусство – скрыть душевный излом, остранить душевную боль и тревогу, не выворачивая душу наружу и не впадая в сентиментальность, достойно встретить зиму и, оглянувшись на пройденный путь, без страха смотреть в будущее. Давид Шраер-Петров выстоял и состоялся и как личность, и как писатель и поэт, а его стихи – даже, пожалуй, больше, чем проза, – показывают, как труден и полон сомнений был этот путь.

Архивные фонды

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства.

Источники

Мандельштам 1994 – Мандельштам О. Э. Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1994.

Пушкин 1978 – Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: в 10 т. Т. 5. Евгений Онегин. Драматические произведения. Л.: Наука, 1978.

Шраер-Петров 1967 – [Шраер-]Петров Д. Холсты // Перекличка. Стихи. М.: Молодая гвардия, 1967. С. 116–160.

Шраер-Петров 1989 – Шраер-Петров Д. Друзья и тени. Роман с участием автора. Нью-Йорк: Liberty, 1989.

Шраер-Петров 1992 – Шраер-Петров Д. Вилла Боргезе. Холиок: Нью-Ингланд Паблишинг, 1992.

Шраер-Петров 1994 – Шраер-Петров Д. Москва Златоглавая. Балтимор: Вестник, 1994.

Шраер-Петров 1995 – Шраер-Петров Д. Искусство как излом // The New Review I Новый журнал. 1995. № 196. С. 245–256.

Шраер-Петров 1997 – Шраер-Петров Д. Пропащая душа. Провиденс: АРКА Publishers, 1997.

Шраер-Петров 2002 – Шраер-Петров Д. Барабаны судьбы. М.: Колонна; Тверь: Арго-Риск, 2002.

Шраер-Петров 2007 – Водка с пирожными. Роман с писателями / под ред. М. Д. Шраера. СПб.: Академический проект, 2007.

Шраер-Петров 2009 – Шраер-Петров Д. Две книги. Филадельфия: Побережье, 2009.

Шраер-Петров 2010а – Шраер-Петров Д. Линии – фигуры – тела. СПб.: Библиотека Aesthetoscope, 2010.

Шраер-Петров 20106 – Шраер-Петров Д. Охота на рыжего дьявола. Роман с микробиологами / под ред. М. Д. Шраера. М.: Аграф, 2010.

Шраер-Петров 2011 – Шраер-Петров Д. Невские стихи. СПб.: Островитянин, 2011.

Шраер-Петров 2016 – Шраер-Петров Д. Деревенский оркестр. Шесть поэм. СПб.: Островитянин, 2016.

Библиография

Бахтин 1975 – Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 235.

Бобышев 1999 – Бобышев Д. В. Шраер-Петров Давид // Словарь поэтов русского зарубежья / под ред. В. П. Крейда. СПб.: РХГИ, 1999. С. 432.

Михайлов 2011 – Михайлов Э. Судьба-синекдоха // Лехаим. 2011 (февраль). Т. 226, № 2. URL: https://lechaim.ru/ARHIV/226/mihailov. htm (дата обращения: 10.04.2021).

Набоков 1999 – Набоков В. В. Собрание сочинений русского периода / сост. Н. И. Артеменко-Толстой. Т. 2. СПб.: Симпозиум, 1999.

Озеров 1967 – Озеров Л. А. Об авторе // Д. Петров. Холсты // Перекличка. Стихи. М.: Молодая гвардия, 1967. С. 116–117.

Сапгир Неофициальная поэзия – Сапгир Г. Неофициальная поэзия: антология поэтического самиздата советской эпохи. URL: https://rvb.ru/ np/publication/sapgir4.htm#58 (дата обращения: 11.04.2021).

Стреляный и др. 1997 – Самиздат века / сост. А. И. Стреляный, Г. В. Сапгир, В. С. Бахтин, Н. Г. Ордынский. Минск; М.: Полифакт, 1997.

Террас 1992 – Террас В. Вилла Боргезе // Новое русское слово. 1992. 3 июля.

Шраер-Петров Википедия – Шраер-Петров Давид Петрович. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Шраер-Петров,_Давид_Петрович (дата обращения: 10.04.2021).

Шраер, Шраер-Петров 2004 – Шраер М., Шраер-Петров Д. Генрих Сапгир. Классик авангарда. СПб.: Дмитрий Буланин, 2004.

Шраер 2019 – Шраер М. Д. Московский пуримшпиль – 1987 // Ле-хаим. 2019. № 3. С. 37–41.

Чайковская 2010 – Чайковская И. И. По направлению к женщине. О стихах Давида Шраера-Петрова // Кругозор. 2010 (февраль). URL: http://www.krugozormagazine.com/show/Shraer-Petrov.640.html (дата обращения: 10.04.2021).

Италия в поэзии Давида Шраера-Петрова[75]

Стефано Гардзонио

В предисловии к первому сборнику стихов Давида Шраера-Петрова «Холсты» (1967) Лев Озеров отметил, что поэт «…пристально, настойчиво, неторопливо изучает жизнь» [Озеров 1967:117]. И действительно, можно предположить, что двойная чувствительность – писателя и ученого одновременно – выработала в Шраере-Петрове своего рода «гармоническую точность», которая придает его стихам необычную, чуть ли не южную живучесть, «солнечность» (una solarità quasi meridionale). Не случайно итальянская и в целом средиземноморская или левантийская тема прослеживается в стихах Шраера-Петрова задолго до того, как судьба приведет его в 1987 году в Италию в качестве беженца и бывшего еврейского отказника, которому власти наконец разрешили выехать из СССР.

Уже в стихах, вошедших в первый опубликованный сборник Шраера-Петрова, мы отмечаем «итальянский текст»[76]. Я имею в виду стихотворение «Итальянские комсомольцы в пионерском лагере». Именно этим стихотворением молодой Шраер-Петров дебютировал в крупном советском ежемесячном журнале в 1959 году [Шраер-Петров 1959; Шраер-Петров 1967: 118–119][77]. Это явно политизированный текст, который можно соотнести с широким контекстом послевоенной советской риторики о дружбе народов и интернационализме. И в то же время здесь молодой поэт отходит от предписаний, стереотипов и советских трафаретов, для того чтобы передать точное представление о действительности. Стихотворение описывает встречу советских пионеров с делегацией молодых людей из Федерации итальянской коммунистической молодежи (Federazione della Gioventd Comunista Italiana, сокращенно FGCI). В стихотворении выступают (поют) представители двух групп. Текст отсылает к итальянской партизанской песне:

На могилах героев,Партизан героевРасцветают ромашкиКаждой весною.

Учитывая упоминание цветов на партизанской могиле, весьма вероятно, что стихотворение Шраера-Петрова отсылает к катрену из знаменитой народной песни «Bella ciao!» («Прощай, красотка»). Во время Второй мировой войны эта песня стала антифашистским гимном итальянских партизан (и, заметим также, была весьма популярна в послевоенном Советском Союзе):

Seppellire lassu in montagna,o bella ciao, bella ciao,bella ciao ciao ciao,seppellire lassu in montagnasotto l’ombra di un bel fi or

[Bella ciao].

(Дословный перевод: Похорони меня в горах, / о красотка, прощай, красотка, прощай, / красотка, прощай, прощай, прощай, / похорони меня в горах / в тени красивых цветов.)

Это стихотворение Шраера-Петрова было включено в сборник «Холсты» (1967), в котором мы находим также лирические стихотворения, посвященные Грузии («Тбилиси» и «В садах юга») и по своей интонации и образности относящиеся к традиции «южной поэзии» от К. Н. Батюшкова и А. С. Пушкина до Максимилиана Волошина и таврических и армянских стихотворений Осипа Мандельштама. Традиция эта была широко представлена в советской поэзии 1920-х годов. Как известно, после выхода «Холстов» Шраер-Петров не смог опубликовать на родине других книг стихов вплоть до периода, последовавшего за распадом СССР; его книга «Зимний корабль», в которую вошли многие стихотворения 1970-х годов, была изъята из публикации в издательстве «Советский писатель» после исключения поэта из Союза писателей СССР и публичного остракизма. Будучи отказником и отверженным писателем, Шраер-Петров не мог печататься в Советском Союзе. В 1987 году Шраер-Петров и его семья наконец получили долгожданное разрешение на выезд. До прибытия в Соединенные Штаты они провели большую часть лета 1987 года в Италии – сначала в Риме, затем в небольшом городке Ладисполи на тирренском побережье. В результате более двадцати лет отделяют опубликованную в Москве книгу Шраера-Петрова «Холсты» (1967) от книги «Песня о голубом слоне» (1990), которая вышла в штате Массачусетс уже после того, как Новая Англия стала его новым домом.

«Вилла Боргезе», одно из самых известных стихотворений Шраера-Петрова, а также другие тексты в его одноименном сборнике, опубликованном в 1992 году в Массачусетсе, так или иначе связаны с пребыванием писателя в Италии по пути в Америку. Так, итальянская тематика играет значительную роль в датированном 8 декабря 1990 года стихотворении «Подвиг», посвященном памяти В. Н., то есть, несомненно, Владимира Набокова, и берущем свое название у его четвертого русского романа «Подвиг» (известного на английском языке как «Glory»). Оба текста относятся к циклу «Новый свет»[78]. «Вилла Боргезе» впоследствии вошла в книгу поэта «Пропавшая душа» (1997), где она дала название циклу стихотворений, включающему также и «Подвиг»[79]. Позднее Шраер-Петров вновь опубликовал «Виллу Боргезе» в своей книге избранной лирики «Форма любви» (2003) [Шраер-Петров 2003: 84–85] и наконец в сборнике поэм «Деревенский оркестр», изданном в Санкт-Петербурге в 2016 году [Шраер-Петров 2016: 57–60].

В сборнике «Две книги» (2009) мы находим стихотворения «Библейские сюжеты», «Вернуться в Сорренто» и «Закат на берегу Тирренского моря» [Шраер-Петров 2009:44,45–46,56-57], связанные с Италией и итальянским опытом поэта. Они наглядно иллюстрируют характерное для автора переплетение итальянских тем и мотивов с автобиографическим материалом. Перипетии странствий поэта, события переезда из СССР в Италию, а затем и в Соединенные Штаты служат богато выписанным, насыщенным фоном для размышлений поэта о еврействе и иудаизме как в культурном, так и в автобиографическом аспекте.

Шраер-Петров начал «Виллу Боргезе» во время своего пребывания в Италии летом 1987 года и завершил ее в 1990 году уже в Провиденсе, столице штата Род-Айленд, где он прожил почти двадцать лет. Многократно переиздаваемая в сборниках и антологиях[80], «Вилла Боргезе» занимает центральное место в его «итальянском тексте». Стихотворение можно назвать классической еврейско-русской ламентацией изгнанного поэта в жанре плача-исповеди. Обратимся к тексту:

Вилла Боргезе

Случались собаки на Вилле Боргезе,Случались в том смысле, что обитали.Случались, собачью трубя бордельезу,Случались, хвостами трубя. О, детали!Конкретная музыка тел шелестящих,Балетная – пляска собачьего тела,Конкретная – плачь по России болящей,Балетная – плач. Унеслась, улетела.Собакою с римскими псами на Вилле,Скользучею рыбой из Тибра – по травам.Забыть, как доили, давили, травили?Забыть окаянную ласку Державы?На Вилле Боргезе в ночи италийской,На самой роскошной окраине РимаБездомной собакою выть по российским,Навеки потерянным, неповторимым.В траве, перепутанной с волосами,Очнуться прижатым хвостами к ограде,Очнуться под римскими небесами,Твердя полоумно: ах, Наденька-Надя,Ах, Вера-Верунчик, ах, Любушка-Люба,Валюша, Марина, Катюша и Зина.Здесь тянут ко мне пуританские губыТрезвейшие новоанглийские зимы.Когда умирать мне придется, чуть живы,Прошепчут мои полумертвые губы:Мы стали чужими, Россия, чужими,А были своими сыны Иегуды.Как это забавно валяться в обнимкуС последней бутылкой, с последним приветомНа Вилле Боргезе, как старому снимку —На свалке истории вместе с конвертом.На Вилле Боргезе якшаться с трубящейКомпанией псов, абсолютно античных.О, Боже! Ну что же Тебе до болящейДуши и до мраморных анемичныхСозданий, наставленных между стволами,Как в Летнем саду, где когда-то ночамиГуляли по стежкам-дорожкам, стоялиНочами под бледными небесами.Какие архангелы в трубы трубили!Какие опричники-псы нас губили!Какие иуды в любви нас топили,А мы все равно эту землю любили.Она отвергала нас, отторгала,Она изводила, греховно зачатых,А нам не хватало, нам все было мало,Пока нас не сжили со света, проклятых,Пока не добрел я до варварской Виллы,Где псы и античные девы толпоюПо стежкам-дорожкам гуляют, как, милый,Помнишь, гуляли дома с тобою…

[Шраер-Петров 1992: 57–8].

Тема изгнания / экзиля и тема памяти здесь глубоко переплетены. Центральное место в стихотворении занимает мотив приносящего свободу, мучительного изгнания из «земного рая» социализма – изгнания, которое в то же время символически выражает расставание поэта со своей ленинградской юностью и российским культурным прошлым. Текст разворачивает и соединяет автобиографические реконструкции былого и литературные аллюзии. Употребление прилагательного италийский, возможно, отсылает к антитоталитарному стихотворению «Рим» (1937) Осипа Мандельштама, в котором намеки на сталинскую Москву проступают сквозь образы Рима времен Муссолини, отсылающие, в свою очередь, к древнему Риму:

Италийские чернорубашечники,Мертвых цезарей злые щенки…

[Мандельштам 1991: 260][81].

Образы из стихотворения Мандельштама «Ариосто» (1933–1936) – «В Европе холодно. В Италии темно. / Власть отвратительна, как руки брадобрея» [Мандельштам 1991: 193] – также всплывают в памяти при чтении стихотворения Шраера-Петрова. Символика бродячих римских псов в контексте русской культуры пополняется значением опричнины Ивана Грозного.

В то же время Шраер-Петров расширяет сферу изображения «псов» и обращается к Античности. Стих «Компанией псов, абсолютно античных…», возможно, отсылает к изображениям древних canespugnantes («бойцовые собаки»), а также к знаменитой мозаике «Cave сапет» («Берегись собаки») в Доме трагического поэта в Помпеях, который Шраер-Петров посетил в июле 1987 года во время экскурсии на юг Италии.

Отдельно следует отметить, что строка «Твердя полоумно: ах, Наденька, Надя» прямо перекликается с известной песней Булата Окуджавы «Из окон корочкой несет поджаристой…» (1958). Этот текст широко известен именно благодаря рефренному повторению слов «Ах, Надя, Наденька!» [Окуджава 1958]. Включение цитаты из песни Окуджавы, возможно, было молчаливым упоминанием их общего литературного и личного прошлого[82].

Из многочисленных и разнородных аллюзий возникает сложное переплетение эпох, мест и судеб: изгнанническое настоящее и судьба лирического героя Шраера-Петрова сливаются, а затем растворяются в разных плоскостях истории и в индивидуальном опыте, образуя таким образом составное прошлое, в котором древний Рим и древняя Русь соединяются с Советской Россией. И все же в восприятии лирического героя остраненная, чуждая ему римская ночь в тексте «Виллы Боргезе» принимает вид ночи еврейской («А были своими сыны Иегуды»), значение которой полемически соотносится с началом другого известного стихотворения Мандельштама 1916 года:

Это ночь непоправима,А у вас еще светло.У ворот ЕрусалимаСолнце черное взошло

[Мандельштам 1991: 63].

Таким образом, стихотворение «Вилла Боргезе» предстает как отчаянная и безответная декларация любви еврейско-русского изгнанника к матери-мачехе России, декларация, которая возникает на основе интертекстуальных отголосков поэтических образов принудительного изгнания (Овидия, Данте, Мандельштама) и обратных интерпространственных аналогий между парком Виллы Боргезе и Летним садом в Санкт-Петербурге / Ленинграде. Тот факт, что поэт включил «Виллу Боргезе» во многие свои сборники наподобие визитной карточки, свидетельствует о ее особой значимости в поэтическом опыте Шраера-Петрова.

Выше было рассмотрено переплетение культурных и экзистенциальных подтекстов, связанных с различными смысловыми и временными уровнями истории России и Италии, в «итальянском тексте» Шраера-Петрова. Также важно отметить, что поэт встраивает в текст стихотворений, в которых он пишет о еврейско-итальянских контактах и отношениях, отсылки к иудаизму. В этой связи стихотворение «Библейские сюжеты» требует особенного внимания. Здесь поэт выделяет иудейские атрибуты в религиозной иконографии итальянской и, в частности, флорентийской живописи. Впервые бродя по улицам Флоренции, он встречает стариков итальянцев, которые кажутся ему евреями. Поэту вспоминаются «триста тысяч первых христиан, [которые] принесли / еврейские гены в Италию из Палестины» [Шраер-Петров 2009:44]. Эта встреча наводит поэта на мысль, что, изображая библейские лица в христианских религиозных сюжетах, итальянские художники черпали вдохновение в лицах местных евреев (эта идея перекликается с суждением бабелевского рассказчика в рассказе «Пан Аполек» в «Конармии»). Поэт задается вопросами: были ли евреями далекие предки этих флорентийских стариков с библейскими лицами и суждено ли ему стать их Мессией: «мне поручено вывезти его в палестину? / он столько веков тосковал по мне, молясь в церкви» [Шраер-Петров 2009:45]. Скорбные размышления поэта об ассимилировавшихся и растворившихся в Италии евреях, занимающие его вдали от Земли обетованной и уже после того, как он покинул Россию, служат выражением не только темы изгнания и чуждости, но и темы Исхода и возвращения на еврейскую историческую родину.

«Вернуться в Сорренто», еще одно стихотворение Шраера-Петрова на итальянскую тему, представляет оторванность от корней и изгойство как своеобразные черты жизненного опыта поэта. Здесь очевидная и преднамеренная ссылка на известную песню «Тогпа a Surriento» (1902, музыка: Эрнесто де Куртис; слова: Джамбаттиста де Куртис) придает итальянский колорит теме поиска и обретения утраченного времени, центральной в стихотворении. У лирического героя, иммигранта, формируется двоякое отношение к тому времени, которое он и его семья провели в Италии в качестве беженцев, ожидающих въездной визы в США. С одной стороны, он построил новую жизнь в Новом Свете; с другой стороны, он тоскует по тому неустойчивому, но блаженному ощущению переходности, которое испытывал в Италии, то есть находясь в пути, но будучи еще привязан к героическому периоду «отказа» и вообще к жизни на родине. Но «песенка спета», говорит, точнее, поет лирический герой стихотворения, имея в виду как знаменитую неаполитанскую песню, так и беззаботную и в некоторой степени даже безответственную жизнь в Италии после отъезда. Наконец лирический герой задает ключевой вопрос: действительно ли песенка закончена, спета ли она до конца, или жизнь еще даст возможность сбежать, вернуться в Сорренто, «где каждая крыша / бездельем согрета» (возможно, здесь имеется в виду итальянское dolce far niente) [Шраер-Петров 2009: 45–46]. И ностальгическое чувство итальянской истомы вдруг наполняет новым звучанием заветную память о петергофском парке и его фонтанах. Сверхъестественная, фантастическая русалка в стихотворении – это не только обитательница фонтана и персонаж русского фольклора, но также и сирена из неаполитанской песни: «Vide attuorno sti sirene, / ca te guardano ncantate, / e te vonno tantu bene…» («Взгляни на сирен, I которые смотрят на тебя с изумлением / и так тебя любят») [Torna a Surriento]. В этой итальянско-русско-американской песенке воспоминания об Италии в конечном счете дают некоторую надежду на продолжение любви: «Ужель наша песенка спета?»

От «Вернуться в Сорренто» сильно отличается и по своей атмосфере, и по системе текстуальных отсылок стихотворение «Закат на берегу Тирренского моря», посвященное сыну поэта:

Закат на берегу Тирренского моря

МаксимуНаша компания собралась полуслучайно:двое из России, трое из Персии, трое с Украины.а до этого мы зашли в «супермаркет»и купили бутылку «кьянти»,огромную, как пизанская башня.в определенном смысле наша полуслучайная компаниябыла не так уж категорически случайна,не более, чем случайны сироты в детском доме,или женщины в родильном отделении больницы,или солдаты в одной роте.всех объединяет какое-то похожее несчастье,похожая повинность,похожая мечта,похожий страх.мы все были беженцами-евреями.это нас объединяло.мы все бежали в Америку,спасаясь от русских, персов, украинцев.мы все бежали в Америку, как будто бы там обитал мессия.это нас объединяло, но не роднило,потому что у каждого были свои претензии к мессии.мы пили вино из бумажных стаканчиков:евреи всегда евреи,сохраняют благообразие,хотя нам – русским евреям – приходилось в прежней жизнипить прямо из бутылки.то же самое с украинскими евреями, которые за границейнемедленно начинают сходить за русских евреев.иранцы держались степенно,каждый раз после очередного стаканчикавытирая носовыми платками рты и пальцы.черный приморский песок терял свою чернотупо мере того, как красное солнце тонуло за линией горизонта.«а что, если мы приедем в Америку и достигнем счастья? —спросил один из иранцев.– тогда нам больше не понадобится мессия,мечта о мессии?»«реальное счастье лучше прекрасной мечты!»сказал кто-то из русских.«у счастья нет будущего, ибо оно проходит» – сказал еще кто-то.было так темно, что бутылка пошла по кругу.«зачем же мы уехали?» – спросил один из нас.«чтобы узнать», – ответил кто-то

[Шраер-Петров 2009: 56–57].

Это лирическое стихотворение, будучи глубоко автобиографичным, воссоздает текстуру повседневной жизни «беженцев» в Италии, но при этом не предлагает ее мифологического переосмысления, как в случае «Виллы Боргезе». Упоминание места назначения изгнанников, Америки, здесь является решающим. Если стихотворение «Вилла Боргезе» было, так сказать, обращено к советскому прошлому и в этом обращении осциллировало между сожалением и упреком, то «Закат на берегу Тирренского моря» проецирует свою экзистенциальную траекторию на будущее. Это иммигрантское будущее полно загадок и сомнений, но оно устремлено к поиску иммигрантского счастья. Таким образом, отъезд из Италии в Америку и окончательное расставание с Россией связаны с еврейским желанием постичь все («чтобы узнать»), с еврейским стремлением к знанию, которое одно только способно раскрыть тайну счастья.

Возможно, счастье достижимо только посредством сочинения стихов, и поэт подтверждает искупительную силу творчества в коротком, насыщенном образами и литературными реминисценциями стихотворении «Подвиг», посвященном памяти Владимира Набокова (В. Н. в первой публикации). Хотя начало стихотворения «Вернутся в Помпеи, на Капри…» также перекликается с неаполитанской песней «Вернись в Сорренто», в данном случае Шраер-Петров обращается к Помпеям и Капри как местам, где особенно остро ощущаются и окаменелость вечности, и приливы-отливы человеческого бытия[83]. Кроме того, здесь Шраер-Петров вступает в диалог со своим собственным стихотворением «Вилла Боргезе» – особенно в переосмыслении возвращения поэта в Италию и Россию. Творчество, поэзия по самой своей природе являют собой настоящий героический поступок, подвиг:

Подвиг

Памяти В. НабоковаВернуться в Помпеи, на Капри, вернуться отсюдаВ такие места запредельные, в щёлочку их пролетел.Вернуться. В траттории быть половым или драить посуду,И с берега камушки в синее. Ты не у дел.Ты больше не лорд захудалой предместной усадьбы,В которой от дивных соседских собак затерялся забор.Ты больше не горд, ты случайность, ты свары и свадьбы,Собачьей пирушки звонарь, органист и собор.В такие места запредельные: Капри, Помпеи иль Бухта-БарахтаБежать и утапливать камушки-рифмы соленой тоски.Из самой цветущей, куда занесло тебя дьявольским фрахтом,Затеянным в городе-бухте родном – до могильной тоски

[Шраер-Петров 1997: 18–9].

Шраер-Петров соединяет отсылки к Италии в цельный текстовой комплекс, включающий в себя наиболее значимые элементы того, что было описано как «итальянский текст» в русской литературе. Итальянские стихи Шраера-Петрова задействуют пласты культуры и цивилизации от классической Античности до эпохи Возрождения. Глубокое понимание различных слоев итальянского прошлого переплетается в его поэзии с темами католицизма и иудаизма, а также с темами, затрагивающими современную итальянскую историю, в том числе время правления Муссолини и приток в Италию еврейских беженцев – после Второй мировой войны и Шоа (Холокоста) и позднее, в 1970-80-х годах. Поэт самобытно, по-своему трактует эти темы и мотивы, переосмысляя их сквозь призму своего культурного, этнорелигиозного и биографического опыта.

Поэтическая речь не знает границ и барьеров. Яркое свидетельство тому – творчество Давида Шраера-Петрова, которое есть не что иное, как подвиг подлинно еврейско-русско-американского поэта, ставшего гражданином мира.

Перевел с английского автор при участии Максима Д. Шраера

Источники