Царство костей

– Нет, я этого не знал.

– И они намного умней и искусней, чем может представить себе большинство людей. Взять хотя бы муравьев-листорезов, которые ведут себя как крошечные фермеры. Например, выращивают грибы, выделяя антибиотики, способствующие росту грибницы. И большинство видов умеют ориентироваться в пространстве, используя магнитное поле Земли. Вообще-то мезэнцефалон – средний мозг у насекомых – не так уж сильно отличается от нашего, особенно у больших королев вроде этой, что в определенной степени наделяет их самосознанием и даже позволяет им испытывать определенный набор эмоций.

– У насекомых есть эмоции? – Монк припомнил короткую характеристику, которую дал им директор Кроу касательно этого парнишки, не забыв упомянуть и про легкую степень аутизма.

«Интересно, не в этом ли источник интереса Бенджи к эмоциональному миру вокруг него?»

– Именно так, – настаивал тот. – У насекомых есть рудиментарные эмоции. И, вне всякого сомнения, они способны испытывать страх. И гнев. – Молодой человек наконец поднял на него взгляд. – Когда-нибудь приходилось разворошить гнездо шершней?

– Мысль понятна.

– Также они демонстрируют и некоторую степень эмпатии.

– Эмпатии? Правда?

Монк изучал профиль Бенджи, пока молодой человек присматривался к муравьиной королеве. Многие уверены, что люди с аутизмом лишены способности к сопереживанию, но это не так. Скорее, им просто нелегко интерпретировать эмоциональные отклики окружающих. И можно лишь представить, какие сложности это создает в жизни.

Бенджи кивнул.

– Муравьи матабеле – которые тоже относятся к роду кочевых муравьев – выносят раненых с поля боя после набега на термитники. А потом ухаживают за ними, пока тем не станет лучше. Как и воинственный африканский народ матабеле, в честь которого они названы. Вообще-то исследователи приходят к мысли, что такой сложный внутренний мир и является одной из причин, по которой насекомые выработали столь удивительные стратегии выживания.

Монк чувствовал, что парень подходит к сути дела.

Бенджи прикоснулся к пробирке с сидящей внутри королевой.

– Так что не стоит их недооценивать. – Он бросил взгляд на Монка. – Я полностью согласен с доктором Уитакером. Все они – явно часть всего происходящего, хотя пока и непонятно, каким образом.

Монк выпрямился, наконец дождавшись, когда этот юноша все-таки изложит свою позицию, пусть и довольно окольным путем. Потом бросил взгляд на доктора Уитакера, который явно не решался сделать то же самое, – с гораздо большей тоской на лице.

Судя по тому, как Фрэнк поглаживал пальцем переносицу, Лиза основательно его загрузила. Она сумела бы выжать информацию даже из камня, если б сочла, что это поможет решению какой-либо проблемы.

«Добро пожаловать в мой мир, старина».

6:32

Лиза хмуро посмотрела на доктора Уитакера, чувствуя, что тот едва терпит их присутствие – вмешательство посторонних людей, а тем более женщины. Большей частью он общался с Греем, уделяя внимание в первую очередь его вопросам.

Ветеринар-вирусолог явно обладал острым умом, но и у него имелись свои «слепые зоны», отдельные предрассудки и предубеждения, наверняка укоренившиеся за годы военной службы, которая всегда была «клубом мальчиков» – хотя не сказать, чтобы научный мир был в этом плане хоть сколько-нибудь лучше. Лиза воевала с этим мужским шовинизмом еще с медучилища. Но тем не менее сдаваться не собиралась.

Не способствовало взаимопониманию и то, что доктор Уитакер был типичным полевым исследователем – человеком, который привык работать в одиночку, при минимальном надзоре со стороны или же полном отсутствии такового.

«Но только не на сей раз».

Лиза продолжала нажимать на него.

– Доктор Уитакер, почему вы так убеждены, что в данном случае мы можем иметь дело с «Заболеванием Икс»?

Фрэнк лишь тяжело вздохнул.

Она подняла руку.

– Я вовсе не хочу сказать, что это не так, – просто прошу вас поделиться тем, что именно наводит вас на такую мысль.

Повернувшись к окну, Фрэнк махнул куда-то за реку Конго.

– Вот из-за этого. Из-за джунглей. Мир по-прежнему обеспокоен биологическим оружием – тем, что созданный в военных целях штамм может быть намеренно выпущен или же самовольно вырвется из какой-нибудь военной лаборатории. Но тропические леса – это куда как более коварные биолаборатории матери-природы. В такой среде конкуренция за ресурсы чрезвычайно сильна, и участвует в ней практически бесконечное число видов – позвоночные, беспозвоночные, растения, микробы, все из которых желают выжить. Эта борьба поддерживает постоянную химическую и бактериологическую войну, гораздо более напряженную, чем на любом поле битвы. Чтобы вести эту войну, мать-природа экспериментирует с эволюцией, играет с формой и размерами тел. И это лишь то, что лежит на поверхности. На микроскопическом уровне все это происходит куда более интенсивно. Именно там она выковывает свое самое смертоносное оружие. И в какой-то момент мать-природа неизбежно нацелит этот микробный арсенал против нас. А когда это произойдет, оружием, которое она выберет, будет как раз вирус.

– Почему именно вирус? – спросила Лиза.

– Это вопрос численного превосходства, доктор Каммингс. Вирусов в миллионы раз больше, чем звезд во Вселенной, что делает их наиболее распространенной формой жизни на планете. Это если вы вообще можете назвать вирусы живыми существами.

Грей нахмурился.

– В каком это смысле?

Фрэнк опять сосредоточился на коммандере.

– Может ли обрывок способной к воспроизведению ДНК или РНК – тот, у которого нет собственного источника энергии и который не способен размножаться за пределами организма-«хозяина» – быть классифицирован как живой организм? Для многих вирусы по-прежнему остаются некоей неопределенной промежуточной формой между живым и неживым, между химией и жизнью. Лично я склоняюсь к мнению другого своего коллеги, который описывает вирусы как некую форму «жизни взаймы», основываясь на их зависимости от живых клеток «хозяина». Но численный перевес существующих вирусов – это лишь наименьшая из их угроз.

– Это еще почему? – спросила Лиза, вновь привлекая внимание Уитакера. – Что может быть большей угрозой, чем способность находиться буквально повсюду?

– Способность к постоянному изменению, – ответил Фрэнк. – Помимо своего изобилия, вирусы – это чуть ли не основные двигатели эволюции. Это крошечные машинные станции матери-природы – инструменты, которые она использует для генетических изменений. Вирусы мутируют в стремительном темпе, в миллионы раз быстрее нас. Они постоянно изобретают новые гены и тут же распространяют их направо и налево – гены, которые захватывают ДНК их «хозяев» и становятся их неотъемлемой частью. Мы – всего лишь продукт вирусных инвазий.

– Уж вы-то точно, – вполголоса пробурчал Ковальски.

– Все мы до последнего человека. Уже давно известно, что значительная доля нашего избыточного и вроде бы совершенно бесполезного кода ДНК – это на самом деле обрывочные фрагменты вирусных генов, которые внедрились в наш собственный геном и стали передаваться дальше.

– Наследуемые мутации, – добавил Бенджи, когда они с Монком присоединились к остальным.

– Совершенно верно. Некогда мы думали, что настолько «загрязнена» лишь незначительная часть нашего генетического кода – где-то около восьми процентов, что все равно очень много. Но даже эта цифра постоянно ползет вверх по мере того, как мы продолжаем сравнивать наш геном с генетическими последовательностями различных вирусов – как уже известных науке, так и недавно открытых учеными. В обозрении, опубликованном в две тысячи шестнадцатом году в журнале «Клетка»[43], истинная доля оценивалась аж в восемьдесят процентов. И все же восемь там или восемьдесят, теперь мы знаем, что многие из этих генов, приобретенных от древних инвазий, отнюдь не бесполезны, а жизненно важны для того, что мы из себя представляем. Без этих прошлых вирусных инфекций человечества сегодня просто не существовало бы.

Грей нахмурился.

– В самом деле?

– Он прав, – ответила Лиза, перебивая вирусолога. – Последние генетические исследования дают объяснение тому, почему эмбриональные стволовые клетки являются полипотентными, то есть могут трансформироваться в любую другую живую клетку, – происходит это благодаря деятельности гена HERV-H, который внедрился в человеческий геном из кода одного древнего ретровируса[44]. Так что развитие эмбриона было бы просто неосуществимо без этой прошлой вирусной инвазии.

Фрэнк выпрямился.

– А если перескочить к относительно недавним этапам человеческого развития, то нельзя не упомянуть еще один вирус, который сделал нам самый большой подарок из всех прочих – одарил нас разумом.

Ковальски скривился.

– Вы хотите сказать, что грипп сделал нас умными?

Фрэнк пропустил этот вопрос мимо ушей.

– Давно доказано, что ген ARC – цитоскелетно-ассоциированный белок[45] – был приобретен четвероногими животными много тысяч лет назад как раз путем включения фрагмента вирусного кода. Этот ген имеет ключевое значение для функционирования межнейронных синапсов, закладывая основу для долгосрочной памяти и способности к обучению. Аномалии с этим геном, как правило, выявляются у людей с различными неврологическими расстройствами, даже у страдающих аутизмом.

Тут Фрэнк покосился на Бенджи, явно испытывая неловкость оттого, что поднял эту тему. Но молодой человек оставался совершенно невозмутимым.

Лиза воспользовалась моментом, чтобы опять вмешаться в разговор:

– Вирусные гены также играют важную роль и в нашей иммунной системе. Даже при борьбе организма с раком. У переболевших гриппом пациентов с лейкемией наблюдается существенное уменьшение числа раковых клеток.

Она внимательно изучила результаты подобных исследований из-за недавнего диагноза Ковальски, надеясь найти альтернативное лечение для его миеломы. Ученые не оставляли попыток поставить вирусы на службу в деле борьбы со злокачественными опухолями – использовать их, чтобы подстегнуть наш иммунный отклик на появление раковых клеток.

– Я этого не знал, – признался Фрэнк, не без уважения склонив голову.

Лиза великодушно приняла этот жест почтения – даже оценила его. На попытки затмить их многие мужчины часто реагируют довольно болезненно, но, по крайней мере, доктор Уитакер не относился к их числу.

Фрэнк продолжал отстаивать свою точку зрения:

– Итак, повторюсь: без вирусов никого из нас просто не существовало бы. Вообще-то некоторые генетики уверены, что как раз вирусы и могли оказаться самим источником жизни на нашей планете.

Лиза продолжала гнуть свое, в его же стиле:

– Итак, повторюсь: почему же вы все-таки считаете, что данное конкретное заболевание является по своей природе вирусным? Вы ведь даже не обследовали ни единого пациента.

Фрэнк принялся отсчитывать причины на пальцах.

– По очень короткому инкубационному периоду, о котором сообщается с мест. По предположительно воздушному способу распространения. По тому, что, опять-таки предположительно, это заболевание может переноситься насекомыми или животными. – Он махнул на образцы под вытяжкой. – Все основные признаки налицо. И, как я уже упоминал, вирусы – буквально повсюду, их сотни миллионов видов. И все же мы присвоили названия лишь семи тысячам из них, так что едва затронули самую верхушку айсберга. Считается, что риск для людей представляют собой как минимум восемьсот тысяч видов вирусов – и это только из тех, что переносятся животными.

– В общем, как вы уже сказали, – заключила Лиза, – они берут числом.

– Добавьте к этому числу способность вирусов быстро мутировать в этой душегубке под названием Конго и можете ждать абсолютно чего угодно.

Бенджи решил поддержать ветеринара:

– И последнее не стоит недооценивать. В Конго полно эволюционных чудес. Благодаря стрессогенным факторам окружающей среды природа меняется буквально у вас на глазах. Бивни африканских слонов становятся короче, даже полностью исчезают, поскольку браконьеры охотятся в первую очередь за слоновой костью. Лапы последних поколений лесных ящериц стали более липкими для удобства лазания – после того, как они были вынуждены переселиться в города. И если вирусы мутируют в темпе, который в миллион раз быстрее, – это проблема, так ведь?

– Что влечет за собой серьезный вопрос, – закончил за него Фрэнк. – А что, если мать-природа решила, что этим стрессогенным фактором являемся мы?

Лиза припомнила недавнее предостережение ветеринара.

«В какой-то момент мать-природа неизбежно нацелит этот арсенал против нас. А когда это произойдет, оружием, которое она выберет, будет как раз вирус».

Она бросила взгляд на расставленное на центральном столе оборудование Фрэнка.

– Тогда, пожалуй, нам лучше поскорей взяться за дело.

9

24 апреля, 6:51 по центральноафриканскому времени

Остров Белка, Демократическая Республика Конго

«Я перенеслась назад во времени…»

Шарлотта изучала место своего заточения, шагая под конвоем через центральную площадь старого колониального сеттльмента. Джунгли давно уже почти полностью поглотили территорию поселка. Щебет птиц и гудение насекомых неумолкаемым хором звучали вокруг, словно те до сих пор заявляли свои права на это место.

Она вытерла брови тыльной стороной руки, уже изнемогая от жары, несмотря на ранее утро. Каждый пропитанный влагой вдох тяжким грузом наваливался на легкие, отдавая на вкус гнилью и затхлой сыростью. Шарлотта с трудом переводила дыхание, словно тонула. Но дело было не только в жаре и влажности. Ее сердце так и колотилось в груди. Постаравшись успокоиться, она огляделась по сторонам.

Вокруг заросшей сорняками площади, залитой жидкой грязью, скучковалось с два десятка строений. Их с Джеймсоном вели под дулом автомата по разложенным в грязи доскам, в разных направлениях пересекающим свободное пространство, – иначе ноги моментально утонули бы в вязкой жиже. Возле скопления прогнивших хижин толклась горстка вооруженных мужчин в камуфляже – остальные, скорее всего, патрулировали окрестные джунгли.

Шарлотта не обращала на них внимания, пока еще один охранник не прошел мимо них по дощатому настилу возле края леса. Ей даже пришлось еще раз повернуть к нему голову, чтобы убедиться, что увиденное ей не почудилось. Рядом с вооруженным мужчиной топала какая-то странная черная фигура на четырех суставчатых металлических ногах, высотой ему по пояс – явно какого-то рода четвероногий робот. Агрегат двигался словно какая-то угловатая бесхвостая собака, ободранная до скелета. Там, где должна была быть голова, возвышалось поблескивающее стеклянными линзами толстое кольцо, увенчанное тупорылой пулеметной установкой.

Джеймсон тоже это заметил.

– Что тут, черт побери, происходит? – пробурчал он себе под нос, прежде чем обоих подтолкнули, вынуждая прибавить шагу.

Шарлотта еще раз осмотрела окрестности, тщетно пытаясь найти ответ на тот же вопрос.

Кирпичные и цементные фундаменты маленького форпоста, подточенные столетиями дождя и взломанные разросшимися корнями наступающего леса, давно раскрошились, покрывшись коркой зеленого мха. Пожухлая солома крыш была кое-как залатана листами жести, а окна либо заколочены, либо зияли открытыми проемами, обрамленными острыми осколками стекла. Хотя несколько строений вроде недавно отремонтировали и даже побелили – как тот двухэтажный гестхаус с балконами на фасаде и широкой террасой, где их с Джеймсоном держали ночью, заперев в тесной комнатке с решетками на окнах и рядом коек вдоль одной стены.

Шарлотта огляделась по сторонам, пытаясь понять, в какой части страны оказалась. Поспешный ночной перелет из лагеря посреди бушующей грозы не позволил хоть как-то сориентироваться на местности. Летели они меньше часа – а значит, скорее всего, до сих пор находились в конголезской провинции Чопо.

Когда они наконец начали снижаться к вертолетной площадке на конце причала, нависающего над водой, Шарлотта осознала, что это какой-то большой остров на реке. А еще заметила россыпь огоньков на северо-западе, где-то глубоко в джунглях.

Теперь она смотрела в ту сторону, откуда из-за непроницаемой стены зелени поднимался дым и доносился далекий гул каких-то тяжелых машин, перемежающийся приглушенным металлическим клацаньем, которое эхом разносилось над лесом.

«Наверное, шахта или карьер».

Хотя не то чтобы присутствие каких-то разработок помогало определить их местоположение. Просторы Демократической Республики Конго буквально усеивали шахты, карьеры, нефтепромыслы и лесопилки. И даже это колониальное поселение не было чем-то особо примечательным. В лесу таились сотни таких заброшенных мест – факторий, религиозных миссий, охотничьих лагерей, – давно забытых и захваченных заявившими на них свои права джунглями.

Шарлотта обвела взглядом самый внушительный элемент площади, когда они проходили мимо. На ее краю притулилась старая кирпичная церковь, за открытыми дверями которой виднелись грубые скамьи, сделанные из бетонных блоков и досок. В колоколенке со шпилем висел маленький колокол.

За церковью, почти полностью упрятанные в джунглях, проглядывали полукруглые торцы четырех типовых сборных ангаров из гофрированного железа, прикрытых маскировочной сетью. Их с Джеймсоном вели прямо к ним. Когда они миновали церковь, показалось еще одно новое здание – шлакоблочный барак без окон под зеленой металлической крышей. Судя по грубым потекам раствора между блоками, возводили его явно в спешке.

Когда они подошли к двери строения, которой не давал полностью закрыться толстый красный шланг, уходящий куда-то внутрь, из-за нее до них донеслась невероятная какофония воплей, уханий, кваканья и воя, сопровождающаяся вонью фекалий, мочи и мускуса. Кто-то внутри гневно на кого-то орал.

Шарлотта с Джеймсоном непроизвольно прибавили шагу, и, уже обходя строение с задней стороны, наткнулись на штабель деревянных транспортировочных ящиков. За дырками, просверленными в их стенках, шевелились и шуршали какие-то живые твари. Вели они себя потише, более опасливо. Шарлотта заметила пару морщинистых пальцев, высовывающихся из одной дырки и отчаянно вцепившихся в ее края. Ногти на них кровоточили, сломанные в попытках неведомой твари освободиться.

Ее сердце заболело от такой жестокости. Она не знала, зачем этих животных поймали и привезли сюда. Торговля мясом диких животных всегда была в джунглях выгодным делом, равно как и отлов экзотических видов для продажи за границу, чем занимались в основном браконьеры.

Оглянувшись на дверь строения, Джеймсон выразил еще более мрачное предположение.

– Это виварий…

Шарлотта посмотрела на него.

«Неужели он прав? Здесь проводят эксперименты над животными?»

– Пошевеливайтесь! – приказал им грубый голос.

Она бросила взгляд назад на их вооруженного конвоира. Это был тот высокий конголезский военный, которого они видели ночью. Он подпихнул их своим автоматом. Этот тип разбудил их при первых проблесках рассвета, отвел в пристройку с душем, приказал раздеться и бросил им пару голубых костюмов, в которых обычно работают медики, после чего предложил холодный завтрак из злаковых батончиков; их пришлось запивать едва теплым кофе. Шарлотта с трудом заставила себя все это проглотить.