Сказание о Доме Вольфингов

А потом подняли его… Сорли Старый, Вольфкеттль и Эгиль из Волчьего Дома; Хиаранди от Илкингов, и Вальтир от Лаксингов, Гейрбальд от Шилдингов, Агни от Дейлингов, Ангантир от Бэрингов, Гейродд от Бимингов, Гунбальд от Воллингов, вместе с доблестными плотниками Стейнульфом и Грани, приложили свою руку к ложу.

Так вынесли Тиодольфа с помоста, через Мужскую Дверь под солнечный свет; и Холсан следовала за носилками, зажав в руке своей Свод Возвращения. Час прошел после полудня, и сиял яркий солнечный день, когда она появилась в остроге, и дым опаленного пламенем дома еще висел облачком возле опушки леса. Не смотрела Холсан ни направо, ни налево, ни под ноги себе – очи ее были обращены вперед. Выстроившиеся строем родовичи скрывали собой от ее глаз печальные сцены: трэлы и женщины отделяли живых от мертвых среди врагов и друзей и перевязывали раны каждого воина. В просвете между рядами видна была от одра немногочисленная группа пленных Римлян. Кто-то из них стоял, тупо озираясь вокруг, другие сидели или лежали на земле, о чем-то переговаривались, и было заметно, что смертное ожесточение уже оставило их.

Далее прошествовало воинство к западным воротам, где Тиодольф столь отважно сражался в тот день… и вышло на поле к сараям и хижинам. Восскорбело тут сердце Холсан; ибо жилье и поле, и луг, и синяя стена леса за рекою, напомнило ей о днях прежних, об отцовской любви, и о прекрасных словах, приносивших ей утешение в жизни. Однако царившая в ее сердце печаль никак не показывалась на лице, и не казалась Холсан бледней, чем обычно. Высок был дух ее, и не могла она испортить этот прекрасный день и победу родовичей скорбью о тех, кто ушел, сохранив ценой своей жизни все, что было прежде.

Далее путь вел их через поля, где золотилась еще не вытоптанная пшеница, серела тяжелая рожь… ясной и жаркой была погода, пока происходило все это. Впрочем, воинство Римлян потоптало немало посевов.

Наконец вышли они на прекрасную и широкую луговину, и на встречу им катили повозки, а с ними крепкие кмети из трэлов, во главе которых находились умудренные войною Стиринги. Ярко сияли повозки со стягами, поникшими на своих древках, потому что в тот день не было ветра; мычали быки и волы, ржали кони, белели овцы… звуки эти доносились до вступившей на луг процессии.

Тут наконец остановились они на пригорке, вытоптанном, окровавленном… там, где вчера Тиодольф вступил в бой между остатками рати Оттера и Римлянами. Там расступились они вокруг невысокого холмика, на котором были поставлены носилки Тиодольфа. Возы вместе с охраной окружили кольцо людей знаменами рода.

Были там Волк и Лось, Сокол и Лебедь, Кабан и Медведь, Зеленое древо, Ивовый куст, Щука и Берег реки, Лесной Дрозд, Кормило, Кряква и Косуля – эти от Средней Марки. От Верхней стояли Конь и Копье, Щит, Рассвет, Гора и Долина, Горный Ручей, Куница, Облако и Олень. От Нижней Марки пришли Лосось и Рысь, Минога, Тюлень и Камень, Морская Чайка, Козел, Яблоня, Бык, Гадюка и Журавль.

Так стояли они на жаре, и три часа миновало уже после полудня; легкий ветерок налетев с запада, расшевелил разрисованные полотнища стягов, так что люди могли видеть теперь знаки своих домов и предков.

Молчание воцарилось в кольце мужей, но вдруг их ряды расступились, пропуская другие носилки, которые несли витязи в полных доспехах, и… о! на них лежал Оттер, в своем боевом снаряжении, со множеством ран на теле. Ибо люди отыскали его у стены Великого Чертога, куда положили его вчера Римляне, одолев Бэрингов и Горынычей-Вормингов; даже враг заметил чрезвычайную доблесть Оттера, и заставив Готов отступить, внесли Оттера в свой острог, дабы узнать имя и сан столь отважного мужа.

Так принесли люди Марки Оттера на пригорок, и оставили там возле Тиодольфа. И узрев это, витязи не могли более сдержать стенаний и слез… громко ударяли они мечами в щиты, и звуки печали и хвалы возносились к летнему небу.

Наконец Холсан, державшая в руке восковую свечу, возвысила голос:

Витязи рода Волка, свеча сия волей БоговОгоньком своим возвещает: вы вернулись под отчий кров.Блещет Солнце Чертога, озаряя Вольфингов дом.Вражье погашено пламя, прекращен грабеж и погром.Вы, уцелевшие в битвах, сердца вознесите ввысь.Стоять вечно Чертогу Вольфингов, племени плод приносить.Вы же, о люди Марки, сегодня в гостях у насЛикуйте, о вольные Готы, пришел ныне пиршества час!Ибо сегодня дорогой, которой каждый пройдет,К Богам и предкам уходят твои воины, леса народ.И горе наше задержит их правый и легкий шаг,А слезы затопят дорогу… пускай ныне плачет враг.Труд их жизни окончен, завершен и битвенный труд.С радостью плод его примем: благие дни настают.Наши девы уже украшают опаленный войною кровСокровищами Вольфингов и цветами полей и лугов.Ныне долг наш собраться в чертоге, сердце возвеселитьЧтобы стены его от печали и поруганья омыть.

Коротко глянув на мертвого Тиодольфа, а после на Оттера, она продолжила:

О родовичи, перед вами лежат тела обоих Князей,Отныне живым их не встретить – ни в лесу, ни среди полей.Там, где они вершили каждый свой жизненный путь,Под солнцем, что светит с неба, под ветром, что полнит грудь,Здесь их место покоя и скоро на месте семЛуговые вырастут травы, прикроют цветами Холм.Ну а сейчас, о люди, пусть выйдет и станет в круг,Знавший сердца ушедших и дела их могучих рук,Если есть у него для нас слово, пока пламень сердец не остыл,Пока память свежа былого и любви не остужен пыл.Пусть он выйдет на середину, об убитых нам скажет речь.Над руками, уставшими в битве, над сердцами, что срезал меч.

Смолкла она, и люди зашевелились, ибо те, кто находился у Знамени Дейлингов, видел старого витязя, сидевшего на огромном вороном коне и во всеоружии. Медленно спустился старец с коня и направился к кольцу воинов, расступившемуся перед ним; все знали Асмунда Древнего, умудренного битвой воина Дневичей, понявшего, что за кольчуга на Тиодольфе и оплакавшего Князя. Сев вчера на коня, Асмунд выехал на битву, но припоздал и успел лишь настичь Бург на колесах, едва перебравшийся через реку.

Глава XXXI

Старый Асмунд говорит речь над телами Походных Князей. Над ними насыпают курган

Все смотрели на старца, прошествовавшего к месту, на котором покоились тела Князей; поглядев на лицо Оттера, молвил он:

Оттер, так вот где лежишь ты… Когда я был уже стар,Помню тебя могучим, умевшим направить удар.Ты был мне как младший из братьев, вел ты моих сыновНа битву с народом Гуннов, чей обычай в битве суров.Помню, как обучал ты в преддверии ратного дняМальчишек науке боя, узнанной от меня.Оттер, о Оттер! Ты помнишь грозный для Готов час,Когда Гунны теснили, сминали, давили нас.Под градом стрел и копий, я нес тебя через поток,Лизавший горы подножье, что был тороплив и жесток.Помнишь потом, укрывшись в каменных недрах гор,Мы ждали прихода Готов, чтоб вновь обагрить топор.Помнишь ли ты, о Оттер, счастье прошедших дней,Былые наши печали, что делали радость острей.Друг мой… Друг поля и битвы передо мной лежит,Зачем, скажи мне, ушел ты, оставив руке моей щит.Я одряхлел и бездетен, но Лаксингов полон кровДетьми твоего брата, способными выйти на зов.Внемлите мне, о внемлите! Плоть сия и дух сейБыли достойны славы и долгих предолгих дней,Но в пламени боя угасла жизнь боевого вождя,Судьбу свою сам решил ты, не себя, а других любя.Теперь и любовь, и слава покроют имя твое,Отвага родит отвагу, доблесть кует копье.Ляжет в могилу скоро тело мужа сего,Но где же его деянья? Где же слава его?Пока стоит Порубежье, памяти жить о нем.Словом, цветком, возлиянием и жертвенным огнем.

Помолчав немного, он со скорбью поглядел в лицо Оттера, со столь же крепкой печалью, сколь весомо было слово Асмунда. Воистину, как говорил он, был Оттер другом Асмунду и на поле брани и в чертоге, хотя годами много уступал ему; рядом бок к боку стояли они на поле брани в тот день, когда пали сыновья Асмунда, сраженные рядом с отцом.

Немного погодя, медленно повернулся он к Тиодольфу и затрепетал телом… открыл Асмунд рот, но не в силах был вымолвить слова. Сел он тогда на край одра и, не стесняясь слез, хлынувших из старых глаз, зарыдал. Видевшие Асмунда удивлялись: всем была известна крепость сердца его… много тяжких бремен вынесло оно за долгие годы и не надломилось. Однако наконец Асмунд поднялся и, твердо опершись в землю ногами, обратил лицо к Народному Сходу и голосом, более похожим на юношеский, чем подобающий старцу запел:

Буре бурной сечь,Коль гуляет меч!Когда собралась рать,Далеко ей шагать!Слышат Боги, слышат страхНа лесах и на лугах.Быстро мчится грозный слух,Слабых угнетая дух.И вот он уже принесся под кров,И вот каждый услышать правду готов.И вот угасает смех, и каждых притих.Весть вьется меж балкой и кровлей на крыльях своих.Словом громовым, прилетевшим, раскатным,Сокрушающим горы, понятным и внятным.И вот настежь дверь и покинут чертог,И вот впереди дорога дорог.И песня звучит, затихаетИ зло к ней слова приплетает.А Боги ждут, не отводят глаз.Вершитель пути – отныне твой час.Им ведомо, воитель в пути.И некому рядом пойти.Они ждут его поступи – вот он и здесь.В ранах пришел к тебе, о Волчья Весь.Без кольчуги, щита пред врагом он предстал.И меч из рук выпал, и сам он тут пал.Пусты его руки – ни злато, ни стальНикто не возьмет в эту дальнюю даль.Но светлы Престолы в Чертоге Богов,Весел и радостен праздничный кров.Кругом КоролиВ красном злате земли.И Боги племенВ сияньи корон.Вокруг все, кто жил,И нету могил.И вот Отец Мертвых возвышает свой глас:Гость ныне новый, друг достойный средь нас!Не принес он с собой железа и злата,Не украсится его приношеньем Богов Палата.Но жизнь даровал он Готам своею десницей отважной!Встретим Волка народной песней протяжной.И майским дождем,Счастливейшим днем,Цветы сыплет БогВ блаженный чертог.И Боги встают,Ему чару дают…Это не грома грохот —Витязей радостный ропот.И молвит Земли Бог, и сладостна его речь.Солнце восставит жизнь, коль оборвал ее меч.Ныне всю землю от краев ее обойдя,Расскажет оно, что творится в чертоге вождя.Ибо в Волчьей Веси ему славу поют,Славу поют и долгую память плетут.

Песня эта возвысила сердце каждого, и Асмунд закончил ее под грохот мечей о щиты; гром мечей становился сильнее, и радостный могучий клич людей Рубежа вспорол небеса, ибо в тот миг каждый видел своего вождя Тиодольфа сидящим с Богами в Золотом кресле в благоуханном чертоге и слышал сладостные песни… и был Тиодольф весел и ясен ликом – каким не видели его на земле, хоть никогда не был сумрачным взгляд Походного Князя.

Однако когда общий восторг притих, молвила Холсан такие слова:

Клонится к западу солнце, на землю ложится тень.Счастьем и горем – всем подарил нас нынешний день.Гаснет с закатом солнце, гаснет свечи моей свет,Отдыха просит ее огонек и покойных лет.И потому по лугу мы вновь вернемся под кровСвященного Дома Вольфингов, что встретить нас ныне готов.И тени любивших нас, тени тех, кто ушел,Вместе с Отцом Всех, сядут за наш праздничный стол.Они узрят вместе с Одином, весь труд человеческих рук.Смотрит он ныне и вечно на наш земной круг.Видит и луг, и поле, и мрачные хляби глубин.Тот, кто утратил близких, не будет сегодня один.Тем, кто от Волчьего племени, помнить и ликовать,Живых восхваляя, мертвым почет воздать.Грядите же, сыны рода, принесшие этих двоих.Возьмите одры на плечи, пойдем и восславим ихЗа пиром, как подобает тем, кто в черную ночьЖдал зари, чтобы ветер унес вражью тучу прочь.Завтра будет утро и полдень, а послезавтра опять…И дней жизни нашего племени нам не считать.

Закончила Холсан, и посреди общего ропота вновь выступили вперед доблестные витязи. Но – внемлите – теперь были они в свежей, и красивой одежде и блистали доспехами. Пока говорились речи сии, по слову Холсан их проводили к возам своих родов, где они и переоделись, взяв запасную одежду.

Так подняли они одры, и Холсан возглавила процессию – по лугу, мимо собравшихся родовичей, последовавших за ними в должном порядке под знаменами своего рода; когда прошли они в устроенный Римлянами острог, то у Мужской Двери чертога встретили их женщины рода Волка, осыпавшие цветами и живых ратников, и мертвых Князей, плакавшие по усопшим. После вошли свободные родовичи в чертог, следуя за Холсан и носилками, на которых покоились оба Князя, однако знамена они оставили внутри острога; трэлы же сами устроили себе праздник возле повозок, оставшихся за оградой, рядом со своими жилицами, кузницами, коровниками и хлевами. А Холсан вошла в чертог и погасила свечу, ткнув ею в порог Мужской Двери.

Долго входили родовичи, а когда все оказались в чертоге, Тиодольф вновь сидел в своем кресле, а рядом с ним Оттер, вожди рода заняли свои места на помосте – какое кому положено было – а Холсан уже сидела под чудесной лампой, имя которой носила.

Тьма ложилась на землю, однако в чертоге было светло словно днем – как и обещала Холсан – выставили все сокровища Вольфингов.

Стены завесили прекрасными тканями, столпы украсили дивными расшитыми одеяниями; красивые медные котлы и резные сундуки расставили по уголкам, где каждый мог видеть их, а золотые и серебряные сосуды расставили по всем пиршественным столам. Столпы украсили и цветами, венки и гирлянды висели на стенах на прекрасных коврах; ароматные смолы курились в прекрасных медных кадильницах, а свечей было зажжено столько, что в чертоге, наверно, было светлее, чем когда Римляне подожгли в нем всякую стружку во время Утренней Битвы.

А потом начался пир в честь возвращения домой с победой; и мертвые тела Тиодольфа и Оттера, облаченные в драгоценные блистающие одежды, благосклонно смотрели на родичей с престола; живые славили погибших вождей и ликовали. Всякую чашу пили за них – прежде чем помянуть Богов и людей.

Но прежде чем пир разгулялся, к престолу подошел Эйли сын Серого, с каким-то предметом в руке; и… о! это был Ратный Плуг, который молодой человек искал по всему полю, на котором люди Марки потерпели поражение от Римлян, и вот наконец отыскал его. Все увидели, как с мечом Тиодольфа в руке Эйли подошел к Холсан и заговорил с нею. Та поцеловала парня в лоб, и, приняв Ратный Плуг, обмотала его веревочкой и положила на стол перед Тиодольфом, молвив при этом негромко, но так, что некоторые все же слышали ее:

– Отец мой, не доставать тебе отныне этот меч из ножен до самой последней битвы, когда дети плодоносящей земли, Сыновья Дня, вступят в последний бой со Свартом и его детьми, перед самой переменой Мира. Может быть, и я буду тогда рядом с тобой; а пока, прощай, мой могучий отец!

Так пировали люди Марки, празднуя свое возвращение под Волчий Кров, и никто не мог оскорбить их или испугать; взошла луна, летняя ночь катилась к рассвету, а под кровом ликовали, ели, пили, играли на арфах и пели веселыми голосами; а неподалеку радовались жизни трэлы, и чужаки, и взятые в плен Римляне.

Утром же родовичи положили своих убитых в курган – между Великим Чертогом и диким лесом. В один курган уложили их: Князей в середине, Аринбьорн лег по правую руку от Оттера, а Тиодольф забрал с собой Ратный Плуг.

Чуть в стороне – к югу от своих покойников – положили Готы и Римлян, целое войско, и полководец был в середине… длинный, но невысокий курган насыпали над врагами, так, что многие годы спустя, утоптанный ногами людей и животных превратился он в невысокий пригорок, и хотя люди позабыли о том, сколько доблестных воинов обрели под ним покой, они все-таки долго помнили его имя – Римская Горка.

Тот же курган, где лежали люди Марки, многие поколения называли Тиодольфовой Ховой, многое рассказывали о нем, ибо не забывали люди своего доблестного предка; так что в конце концов стали говорить, что не погиб Тиодольф, а спит в этой Хове, и Ратный Плуг лежит на столе перед ним, и что когда сыновьям Готов придется туго, и соколы перестанут спускаться на конек Великого Крова Вольфингов, проснется он и выйдет из кургана на помощь живущим. Однако никто не смел раскапывать курган и смотреть, что там внутри.

Тот пригорок, где Готы претерпели поражение от рук Римлян, а Тиодольф невредимым упал на землю, назвали Обморочным… долго сохранялось это имя… даже после того как люди забыли, откуда оно взялось.

Совершив похороны, воины Родов Марки отправились по своим весям, Вольфинги же занялись уборкой урожая и починкой всего, что Римляне привели в негодность; они как следует отремонтировали свой чертог, устранили следы пожара, кроме обугленных пятен оставшихся на коньковом брусе и на помосте – чтоб не забыть о прошлом; словом, сделали свой дом еще более прекрасным, чем прежде. Когда урожай собрали Вольфинги, Биминги, Голтинги и Илкинги вместе с Медведичами занялись восстановлением их Великого Крова и других домов и сараев, сожженных Римлянами; и прекрасным получился тот дом.

Вольфинги без устали трудились в поле и загоне, рождали детей, выраставших могучими войнами и умелыми мастерами… так что год от года род их становился все более и более славным.

Сказывается, что Римляне больше не нападали на Порубежье… в ту пору они прекратили расширять свое государство и даже кое-где сократили его границу.

Этим кончается повесть о Доме Вольфингов и людях Марки.

Народ Горней Двери

Рассказ этот впервые появился в двадцать первом томе (1914) собрания сочинений Морриса. Писатель оставил свое произведение неозаглавленным, и название рассказу дала его дочь, Мэй Моррис.

В прежние времена, в те дни, когда народами правили Короли, жил некий Вождь своего народа, муж, могучий в битве и удачливый, почитавшийся мудрецами, правивший людьми, не завидовавшими его власти, знавшими его доблесть и мудрость, и понимавшими, что именно его заслугой властвовали они над другими народами, так что земля их оставалась богатой и повсюду в ней царил мир, кроме самых удаленных границ. И народ этот звался Народом Горней Двери, или еще короче – просто Народом Двери. Крепок телом был этот Король, высок и приятен взору, так что сердца женщин наполняло трепетное желание, когда он проходил мимо. В цвете сил и зрелости лет выбрал он себе жену, пригожую деву из рода Эрлов, высокую и белокожую, золотоволосую; полную здоровья, наделенную сладостным дыханием, тихой речью, любезную манерами, мудрую сердцем, добрую ко всему народу, любимую даже малыми детьми. Ранней весной венчались они, a чуть после Рождества родила она ребенка – мальчика, о котором повитухи говорили, что не видели младенца краше. Его окропили водой и нарекли Вождевоем, в честь одного из далеких Предков. Великий пир был дан в честь его именин, и много людей собралось на него: бароны той земли, Владыки соседнего края, чтившие Короля; a еще торговцы, ремесленники, мудрецы и барды; и Король обнимал их обеими руками и раздавал дары, и так внимал речам и рассказам их, будто был им самым близким другом, ибо сколь бы свиреп не бывал он на поле брани с мечом в руках, столь же кроток и добр был в Высоком Чертоге среди своего народа и посетивших его чужаков. И расхаживая между гостей, евших и пивших в чертоге в Вечер Именин, Король узрел среди них старца, столь же рослого, как и любой витязь из его рати… нет, еще более высокого, ибо согнула его старость. Одет он был в киртл из некрашеной и снежно-белой овечьей шерсти, белый плащ, подбитый горностаями и c золотой оторочкой; голову его венчала золотая лента, украшенная самоцветами, меч с золотой рукоятью лежал на бедре; и посмотрев на него, подумал Король, что никогда еще не видел человека, более похожего на Королей Древнего Мира, чем этот. Возле него восседала женщина старая, и старая весьма, однако величественная статью и благородная видом, облаченная также в белое шерстяное одеяние, расшитое странными знаками в виде змиев и огнедышащих драконов, солнца и луны и воинства небесного. Посему Король задержался возле них, ибо уже отметил, что за тем столом, где сидели они, время от времени рождался великий хохот, куда более радостный и веселый, чем в другом месте зала, а временами была заметна великая тишина, рождающаяся, когда люди внемлют словам, восхищающим самые глубины сердец. Потому отнесся он к этим старикам с великим почтением и так молвил им:

– Хорошо ли вам, соседи мои?

Тут старый кметь поприветствовал Короля и молвил:

– Есть ныне в Доме сем и малая недостача.

– Какую же недостачу обретаешь ты здесь? – ответил Король.

Тут слова полились из уст кметя, и он запел громким голосом:

Первых летБыл радостен свет:Блестела сталь,Зеленела даль;И была полнаСчастьем зима,Долог был и широкПиршественный чертог.И солнце не спешило,Спуститься за окоем,Пока пенилось пивоВ чертоге золотом;В те весенние дниЛиковали Вожди,Ожидая славное летоПели словно скворцыИ юнцы, и Отцы.Зимней бури топорДуб повалит твой, Тор,И зима своей мощной десницейС любой расправится птицей.

– Так, – промолвил Король, – не хочешь ли ты сказать, что зима пришла в мой чертог в Вечер Именин моего перворожденного Сына?

– Нет, – ответил кметь.

– Что же тогда не так? – проговорил Король.

Тут кметь снова запел:

Не было прежде резвейРатоборственных тех мужей!Даже худший из нихСтоил в битве двоих.Когда бушевала рать,Никто не смел отступать;И собирались ониУ Тюра в прежние дни:Звал их к себе певец,Вождь, господь и боец,Меня ли, чье имя – сталь,Испугают яд или даль?Высоко сидел я на тронеВ силе своей и короне,И смотрел, как суетится народОт подданных до господ.И внимал тому, как смолкалИ великий, и малКогда голос мой, не убог,Нисходил громом в чертог.

– Да, – рек на это Король, – был ты могучим Владыкой во дни прошедшие, как и подумал я, впервые увидев тебя. A теперь прошу тебя, восстань и пересядь на высокое сидение рядом со мной вместе со своей супругой. Разве не является она твоей любезной собеседницей?

Тут улыбка озарила лицо древнего старца, и женщина повернулась к нему, и он запел:

Золотая веснаПрежде была красна,В тысячный годИз времени вод,Соединились мыПосле зимы.И мед нашей встречиУслаждали радости речи.Тучки тень пролетала,Не затмевая глазСолнышка, что сиялоЯсным светом для нас.Часто, как часто встречалиВесну и блаженство мы,Пили мед без печали.Без тени, без мига тьмы.Но разве весна стареет?Разве земля праздна?Новой песней повеетБудущая весна!

– Внемли, Король счастливой страны, – продолжил древний старец, – приятно мне твое слово, я исполню твое предложение, и воссяду рядом с тобой этой ночью, дабы не претерпела ущерба мудрость твоя, и чтобы дни грядущие для тебя стали лучше дней нынешних.

Рекши так, он поднялся на ноги и древняя женщина вместе с ним, и они проследовали вместе с Королем к высокому седалищу его, и все присутствовавшие в пиршественном зале поднялись на ноги, дабы приветствовать дивных гостей, почитая явление их за великую честь и радость. Но вот сели они по правую и левую руку от Короля, тогда повернулся он к древнему старцу и молвил так:

– О Господь дней минувших и битв прошедшего времени, назовешь ли ты мне теперь имя твое и имя твоей супруги, чтобы я мог провозгласить ваше здравие, и выпить за вас чашу, прежде всех, что будут выпиты ныне?

Но старик пропел следующие слова:

Конунг, тебе ли не знать,Как коротка благодать.Или неведомы слезыНа снегу прошлогодней розы?Не пристало Вождю считать,Что прошлогодняя ратьДом твой наполнит славой,Навсегда и немалой.Но слава неотвратима,Если ныне рекли,Имя богов побратимаВсемощных нашей земли.И слово, великое слово,Что поднимало на браньВоителей мира былогоВ любую темь или раньВы бы его проспалиНе встали с постели своей.Не те раньше были печали,И были мечи острей!Непонятны вам наши руны,В забвенье высокий слог;Воскладает персты на струныНадменный, а мужеством он убог.

Выслушал сие слово Король, и не нашел, чем ответить: но сидел, погрузившись в тягостную думу, в печаль, рожденную мыслью о течении лет, о том, что вянет цвет его молодости. Приумолкли и все многочисленные гости просторного пиршественного чертога, и праздничное веселье как бы оставило их. Но старец поднял главу свою, улыбнулся, встал на ноги, взял в руку свой кубок и воззвал великим гласом:

– Что вижу я, старшины и старейшины, неужто насытились вы мясом и упились вином в первый час пиршества? Или без всяческих слов явились к вам горестные вести?.. Отчего же сидите вы словно люди, покорившиеся тщетной надежде, ожидая решения судьбы, которого не оспорить, или врага, которого не победить? Нет, конечно же, нет; но если вы безмолвны, буду говорить я; и если вы утратили радость, я возликую, и провозглашу здравицу этому Дому. Вот ради чего подниму я кубок:

Лейся вино по чашам,Пейте на празднике нашем,Таны и добрые гости!А печаль живет на погосте.Радостно восстанемПить и есть не устанем,Внемля между собой,Что рожден Вождевой.К чему печаль и тревога,Восславив сегодня БОГА —Того, что хранил издревлеДом сей и его землю.И ДРЕВО вновь процветаетПусть на дворе зима,И в радости сердце таетОтрада пришла сама.Пью за тебя, Властитель,Пью за тебя, Вождевой,За твой народ, повелитель,За рожденного этой зимой!

И великим образом возрадовались тогда званые гости в чертоге, зазвучали приветствия и благие пожелания, застучали друг о друга рога с вином, и возликовал народ, стар и млад, велик и мал, кметь и кметиня, все поднялись на ноги в этот Вечер Именин. И снова не стало ничего кроме радости в чертоге Народа Двери. Однако ж посреди ликования двери во внутренние покои чертога настежь открылись, и вступили в зал женщины в пригожих и подобающих случаю цветастых тканях, посреди же их шла высокая дама в алом платье, державшая на руках новорожденное дитя, запеленатое в тонкое полотно и укрытое золоченой тканью, и подняла его, обратив лицом к высокому престолу, а все мужи разразились приветственным кличем, какой и перекричать невозможно, отставили кубок и рог от своих губ, и взяв в руки мечи и щиты загремели ими в чертоге. Но Король поднялся с радостным видом, восстал с сидения своего и остался стоять: a женщины остались у подножия престола, все, кроме кормилицы, которая подала ему ребенка, и Король принял Сына на руки; ласково, но недолго поглядел на свое дитя, а потом высоко поднял, чтобы все видели его, положил на стол пред собою, снял со стены за своей спиной свое великое боевое копье и прочертил острием его две черты на лице ребенка, так чтобы они оставили только самый легкий след на нежной коже, но чтобы и первая линия, и вторая слегка кровоточили; но пока младенец жалобно пищал и плакал, чего и следовало ожидать, Король громко вскричал могучим своим гласом:

– Вот, помечаю я тебя знаком Одина, коим были помечены все родичи мои с древних времен, от того часа как появились на земле Боги.

Потом взял он ребенка на руки, положил его на свое место и рек:

– Вот вам новый Владыка – Сын Владыки, Короля и Герцога Народа Двери, уже восседающий на троне Отца своего, и будущий восседать, когда я отойду к Одину, если только кто из народа не оспорит его права.

И пока он так говорил, в дверь чертога вошел препоясанный мечом муж в полном боевом доспехе и с великим копьем в руке, и звеня металлом, прошествовал к высокому престолу, остановился перед Королем, приподнял немного шлем, и вскричал:

– Где же те несогласные, что готовы оспорить его права, или где выставленный ими поединщик? Вот стою я, Неколебимый, Сокол из Соколов Народа Двери, и жду несогласных!

И он вновь опустил забрало, скрывая лице свое. Тут с одной из нижних скамей поднялся муж одноглазый и рослый и вскричал громким голосом:

– O поединщик, зачем оставил ты мясо и пиво, зачем нелепой своей песней нарушаешь нашу общую радость? Снимай свой доспех, друг, садись рядом, ешь, пей и веселись, ибо знаю я твой голод и жажду. Не будет никаких несогласных, ибо все мы братья, дети одной Матери и одного Отца, пусть и состарились они теперь.

И вновь поднялся шум, полный веселого смеха и множества добрых слов. И некоторые рассказывают, что когда промолвил сей муж свои слова, древний кметь и ветхая старица, сидевшие рядом с Королем, как бы переменились и явились глазам людей такими, какими были во цвете дней своих – могучими, прекрасными и веселыми; а еще говорили, что никто не знал этого одноглазого мужа, и откуда он явился в чертог, а когда стали искать его, оказалось, что исчез он неведомо как и куда. А еще говорят, что древняя чета подошла к колыбели, пригнувшись, оба по очереди поцеловали ребенка; и старец взял свою чашу, и смочил губы младенца красным вином, a старица сняла со свое шеи ожерелье из золота и серебра, украшенное янтарем, уложила его на грудку ребенка и молвила голосом столь сладостным, словно не довлела над ней тяжесть прошедших лет и зим, и многие слышали слова ее:

– O Владыка сегодняшнего вечера, долгой жизни тебе и здоровья! Многим женщинам суждено с вожделением смотреть на тебя, и немногим из них удастся не полюбить тебя.

Тут кормилица забрала малыша и отнесла в альков, в котором лежала Матерь его, и народ возвеселился радостью великой, больше которой радости не бывает, и никто из бывших тогда в чертоге во всей жизни своей не ведал большей радости и блаженства, чем в тот вечер. A старый кметь сел возле Короля и погрузился в веселую беседу с ним, и во многих словах рассказал о том, чего не ведал Король; и все речи его были о мужественных деяниях, и о жизни Предков, и неведомых повестей о Народе Двери, о том, что совершили они, о горестях, которые испытали, и о радостях, которые заслужили на земле и под небесами, и на бурных водах морских. И Король сделался особенно счастлив, выслушав речи старца, и решил попытаться запомнить все слова его на всю свою жизнь; ибо подумалось ему, что, расставшись в тот вечер с древней четой, никогда более ее не увидит. Так шло время, и кончалась ночь, ибо все это происходило зимой, когда, по сути, нет дня, и ночи разделяет недолгая заря. И вот Король оторвался от беседы, и окинул взглядом чертог, и мало осталось в нем людей – если не считать тех, кто спал, привалившись к стенам – так быстро пролетела ночь пира, что гости или разошлись по домам или уснули. Тут он сам ощутил себя человеком, очнувшимся от сна, повернулся к древним гостям своим, не чая уже снова увидеть их. Однако сидели они, как и прежде рядом с ним, по правую руку и левую; так что молвил он:

– Гости мои, от всей души благодарю вас за компанию, за добрые слова и благородные повести, разогнавшие мрак земного жития нашего, и ведаю я, что наутро восстану мудрейшим, чем был прежде. A теперь мнится мне, что немолоды вы и устали, конечно, с дороги и от шумного праздничного веселья в пиршественном чертоге, и не смею более оставлять вас без отдыха, хотя велико счастье внимать словесам вашим. Подымемся же наверх, и я проведу вас в лучший альков, где вас ждет мягчайшая из постелей, и место приятное и удобное для того, чтобы провести в нем остаток ночи, и дождаться восхода солнца, ибо поздно восстанет светило, поелику сейчас дни зимнего солнцестояния, самые темные дни года.

Так ответствовал ему старец:

– Благодарю тебя, о Сын Рода; но случилось так, что надлежит нам вершить путь в край, куда более далекий, чем ты можешь представить; ибо, пора нам возвратиться назад, в землю, из коей вышли мы долгие годы назад… когда еще не строили домов на этой земле между горой и морем. Посему, ежели хочешь почтить нас, проводи нас недалеко по дороге, выведи нас на просторную землю за стенами твоего бурга: тогда расстанемся мы, оставаясь навсегда друзьями, и ты и твои, и я и мои.

– Невеликая просьба, – ответил Король, – готов был сделать для тебя много больше, но будь так, как ты хочешь.

И поднялся он со своего места, и они вместе с ним, и прошли через чертог между спящими и скамьями, еще недавно полными веселого и шумного люда, и вышли они из чертога прямо на улицу бурга. Открыты были его ворота, и никто не стерег их, ибо не было таких, кто готов был нарушить мир Йоля; так что Король шел в своем праздничном одеянии, и оба гостя шествовали рядом с ним по ту и другую руку от него. Зимний морозец уже крепко сковал землю, закрыв ледком текучие воды: высоко стояла луна, круглая в безоблачном небе, и звезды казались мелкими искрами рядом с ней. Король, устремив свое лицо к горам, широко шагая, шествовал по белой дороге, проложенной между урожайными, но сокрытыми снегом полями, и был он как человек, не знающий пути своего; наконец молвил он:

– Куда же грядем мы и далеко ли?

Тогда ответствовал ему старец:

– Куда же идти нам, кроме как к Горней Двери, входа в ту землю, откуда явился народ в те дни, когда велики были воители его, и коротка была песнь о них.

После не молвил ничего Король, но казалось ему, будто ноги его поспешают быстрее, чем шагает он, будто общество четы этой приподняло его так, что ступни его, казалось, едва касаются поверхности земли. Так миновали они равнину и гребни холмов у подножия гор, и вот оказались около зияющей расщелины, открывавшей путь в самое Сердце Гор, и не было дальше иного пути, кроме этого; ибо повсюду стеной, ограждавшей равнину, вздымались утесы. Суров был этот проход, и высоко под мощными снегами вздымались стены его, гладкими своими белыми скатами ограждая с обеих сторон узкую дорогу; а ветер, свистя, сдувал поземку с дороги, во многих местах освобождая ее от снега, который даже теперь кружил и несся под полной луной. Ибо ветер еще дул, хотя ночь подходила к концу, и рокот его в расщелинах скал и на поворотах дороги казался подобным раскатам весеннего грома. Так шли они вверх по ущелью, пока наконец оно не стало расширяться и не оказались они перед просторным пространством, которое поднималось подобием лестницы, ведущей в более высокое место; и скалы вокруг были высокими и отвесными, так что не было иного пути через них, кроме того, что уготован птице; и если бы не зима, то журчал бы ручеек вдоль восточной стены утеса, теряясь в полостях скал у нижнего конца этого круглого скального зала без крыши и колонн. Большая часть места сего была высоко заметена снегом; ибо летом посреди этого лишенного деревьев зала поднимался холм, и высился он посреди лужка, поросшего травой, из которой там и сям торчали глыбы, сброшенные с верха горы текучей водой; и с незапамятных времен люди называли место сие Святым Местом Схода Народа Двери. И вот все трое поднялись покрытый снегом курган, и вот двое повернулись лицом к Королю, и он ясно увидел их лица в ярком свете луны, и вышло, что не были они теперь ни морщинистыми, не ввалились щеки и глаза их, и хотя редкий человек мог бы назвать их молодыми, но чрезвычайно красивыми они стали; и вот посмотрели они на него с любовью, и так молвил кметь:

– Владыка Народа Двери, Отец новорожденного Сына, которого нынешней ночью народ признал своим будущим Отцом и образом тех, которые были прежде, мы привели тебя в это Святое Место для того, чтобы сказать тебе Слово, и предупредить о днях грядущих, дабы ты уклонился от зла и возлюбил благо. Ибо ты еси Сын наш возлюбленный, a Сын твой нам еще дороже, и да будут дни его дольше твоих, если так пожелает Вирд. Внемли же знаку: под этой травой, под этим снегом почиет первый из людей Двери, что пришел на землю, дабы ходить по ней; и это был Сын мой, рожденный женщиной, что сейчас стоит перед тобой. Ибо надлежит тебе знать, что аз есмь Вождь Ратей Древних Дней, и от меня пошла кровь, что течет в ваших жилах; и драгоценна кровь Сынов и дочерей моих и имя мое; кровь, которую я проливал на поле и в пади, на траве и в мызе, внутри стен и дозорных башен, возле одиноких источников в пустынных местах. Внемли мне, Ратный Вождь, Отец Вождевоя, ибо мы заглянули в жизнь твоего Сына и увидели в ней странное; бездетным останется он, если не женится по своему собственному хотению, потому что из всего рода нашего он более всех наполнен волей. На ком же женится он, и где искать этот Дом, верный ему, но о котором ты даже не слышал? Что же касается брака его с Домом, о котором ты знаешь, и потомков Морских Жителей, не ищи их. Где же тогда Дом брака Сына твоего, при котором Народ Двери не потеряет своего Вождя и не станет служить людям, худшим себя? Этого я тебе сказать не могу, да и если бы сказал, слова мои ничем не помогли бы тебе. Но тебе так скажу, с той поры, когда исполнится твоему прекрасному Сыну пятнадцать зим, и до того, как достигнет он двадцати двух зим, зло со всех сторон обложит его: зло меча, зло веревки, зло древка, зло упряжи, зло пещеры, зло волны. O Сын мой и родитель моего Сына, внемли моему слову, и пусть за сим чадом твоим следят столь внимательно, как ни за кем из всех Предков твоих, уже ушедших отсюда, дабы когда придет время, и он оставит эти края, то пройдет по мосту, ведущему в чертоги Богов, и не будет ему позора от Прародителей Рода и Отцов Сыновей, которых я люблю и которым суждено воссесть на Идавелль-поле и играть золотыми тавлеями.

Так молвил он, и Король рек:

– O Вождь Ратей Древних Дней, чувствовало сердце мое, кто Ты еси и что имеешь Ты ко мне слово. Но не скажешь ли мне теперь слово другое? Как мне оградить отрока своего от всякого зла, пока не укрепится душа его, и мудрые Духи и Предки станут его друзьями, ибо дни воина в руках его, яко и дни Вождя нашего народа?

Тут кметь улыбнулся ему и пропел:

Широк окоемОбъемлет наш дом,Горе и смерть —Такова наша твердь.Где точится меч,Там и ранам лечь;Где жены светловолосы,Там силками вяжут их косы.Там веселием в Сердце ГорВеселится пастуший народ,Там хранит сам ТорЧистый Источник Вод.К Долине Башни,Где бьет Родник,Путь не страшенИ невелик;Но люд окрестныйДавно судачитЗачем Родник сей,Что Башня значит?Честь иль паденьеОни означают,Беду иль радостьони предвещают?Вода истекаетИз дивной Криницы;Песня летит, не стихает,Разлетается птицей.Знаки судьбу провещают.

Рек Король:

– Слышал я о Дивном Источнике и ведаю о Долине Башни; хотя не видел их собственными глазами. Но значат ли твои слова то, что Сын мой, рожденный быть Отцом Народа, должен обитать там в опасную для себя пору?

И снова запел кметь:

Добрый муж и народЖивут при Источнике Вод.Люди эти верныТравам своей страны;Где дол, как и холм,Наследием нашим полн.Где плод, цвет и прутОт нашего корня растут.Где простой народВ труде и бедах живет,Однако забыл сей родПро распрей кровавый пот.Битва его со зверем,Жизнь его – мир, не бой.И в мире проходит время,Всякий месяц и год любой.Таковы, конунг, братья наши,Твоя и моя родня,Им пора пить из общей чаши,Пусть и забыли меня.Они посажены былиРасти возле Криницы Святой,Пусть Бога они забыли,Пора выходить на бой!

Тут Король молвил так:

– Должен ли я исполнить волю судьбы и построить в Долине Башню для своего Сына? И не хочешь ли ты сказать, что в этой Башне счастливо проживет он до дня, когда окончится опасное время?