Помоги проекту - поделись книгой:
Тут горькие слезы остановили ее, и, не говоря более слова, Тиодольф заключил дочь в объятия, и не выпускал, и утешал и прижимал к себе; а когда расстались они, широкими шагами, не оборачиваясь, направился прямо к месту Тинга.
Там встретились ему воины и из его рода, и из Бэрингов, и младших родов Мидмарки, выстроившиеся уже и готовые к походу через лес. Рассвет приближался, но в лесу еще оставалось темно. Но во главе были Вольфинги, и каждый из них знал лес как собственные пять пальцев; словом, без всякого шума и беспорядка менее чем через полчаса Тиодольф вместе с первым полком уже оказался среди орешин, что росли позади чертога, еще до того как лучи зари легли на Кров Рода. На востоке уже светлело, и все, что творилось вне леса, было прекрасно видно.
Глава XXVIII
Об Утреннем Натиске
Тут Тиодольф приказал Лису и еще двоим воинам украдкой пробраться вперед и разведать, кто из врагов сейчас находится перед Готами. Но едва вышли они, как все услышали топот приближавшихся людей; тут Тиодольф, прихватив с собой дюжину мужей из своего рода, украдкой направился к опушке; оттуда, едва укрытый тенями буков, он увидел перед собой людей, направляющихся прямо к их укрытию. Их было много – в основном изменников-Готов, однако среди врагов находились Римский сотник и кое-кто из его родичей. Посему Тиодольф решил, что сим Готам приказали собрать ночной дозор, вступить в лес и напасть на тех, кто был изгнан из Дома. Тогда он велел своим людям отступить, а сам оставался на самом краю леса с острым мечом в руке, внимательно вслушиваясь и вглядываясь. Враги остановились под ясным лесом, не доходя до него нескольких ярдов, и словно бы по команде стихли, не произнося даже слова; утро выдалось очень тихим, и когда топот их и шелест травы прекратились, Тиодольф различил дальнюю поступь новой колонны. Тут ему пришло в голову, что Римляне послали разведчиков вызнать, остались ли Готы на пригорке у брода, и не обнаружив их там, решили всей силою навалиться на собравшихся на месте Тингстеда, что посоветовали им лживые и вероломные Готы, вызвавшиеся идти впереди, потому что умели находить дорогу в лесах. Поэтому стремительно отступив от опушки, он положил руку на плечо Лису, прятавшемуся поблизости по приказу Походного Князя, и велел ему пробираться лесом к Тингстеду и вернуться обратно с вестью о том, нет ли врага и с другой стороны леса. Сам он вернулся к своей рати и приказал готовиться к натиску; выстроил воинов узеньким полумесяцем, выставив стрелков на рожках серпа и велев им стрелять в Римлян, едва пропоет Боевой Рог Марки. Все это было исполнено быстро и бесшумно – все и так успели почти полностью подготовиться.
После ждали они, и светло стало даже под буковыми листьями, а восточная сторона неба успела пожелтеть. Витязи Готов рвались в битву как псы с поводка; но Тиодольф стоял недвижно, возвышенным духом обращаясь к памяти прошлых дней, и времени, казавшимся тогда долгим, но счастливым.
Не успело пройти и двадцатерицы минут, Римляне, густой тучей скопившиеся за стайкой изменников-Готов, еще не зашевелились, когда Лис вернулся назад и сообщил, что наткнулся еще на целый полк Римлян, вступавших в лес в другом месте и явно направлявшихся к Тингстеду под водительством своих трэлов из Готов.
– Князь Похода, – промолвил Лис, – им противостоят наши люди, врага ждет отпор и погибель; солнце встанет для нас, а не для них.
Тут повернулся Тиодольф к тем, кто был ближе к нему и тихо сказал:
Быстро обежало это слово ряды родовичей, и возрадовались люди, готовясь к не знающей отдыха радости битвы; однако не минуло и двух минут, как утренний покой слева от них вдребезги разлетелся от шума и рева, криков и воплей, лязга стали о сталь; громче же всех рычал Боевой Рог Марки, ибо в битву пошел второй полк родовичей. Однако враги, стоявшие перед людьми Тиодольфа, лишь переговаривались между собою, а потом вдруг закричали, приказывая и укоряя, словно бы люди их не желали идти вперед. И тогда Тиодольф взмахнул мечом и выкрикнул громким голосом:
И с радостью ринулся он вперед, сопровождаемый жутким боевым кличем его родовичей, буквально пожиравших ногами крохотный промежуток, отделявший их от зеленой лужайки.
И во мановение ока полумесяц охватил Римских Готов и тех, что были с ними; однако трусы не стали драться, а немедленно побежали, вопя, что Боги явились на помощь родовичам, и никто не выстоит перед ними. Однако бегущие наткнулись на стоявший за ними Римский отряд, начавший теснить их обратно в внезапной сумятице. И когда Тиодольф навалился на них в полной силе, так притиснуты были изменники друг к другу, что едва могли поднять руку для удара. Ибо находились позади них доблестные копейщики Римлян, не позволяя отступать. Плотны были ряды их… щит касался щита, лица смотрели на врагов; смерть не страшила их, привыкших стоять там, где приказал полководец. Они кололи и рубили трусов, скупо и крепко ругая изменников, вынуждая их вернуться в бой; однако трусы позабыли об искусстве своих десниц, побросали щиты, и не могли даже защитить собственные тела от ярости нападающих родовичей. Пытавшиеся уклониться вправо или влево, наткнулись на рога полумесяца, и дождем хлынули на них стрелы и всякая находила цель – так близко оказались они к стрелкам.
Тут-то и погибли изменники, а тела их послужили стеной Римлянам, скрывшимся за нею от натиска людей Марки. К Римлянам все подходили новые отряды, и они обратили к Готам суровые загорелые лица, а над кромками обитых железом щитов поблескивали яростные глаза. Они не метали дротов, просто стояли в тесном строю – молчаливые и свирепые.
Озарялась уже вся земля, небо на востоке – алое с золотом – пестрело пурпурными облачками. Сражение как бы притихло, однако к северу ревели боевые рога, раздавались крики и вопли, пронзительно выли медные трубы.
Теперь Тиодольф, как было в его обычае, если все шло хорошо, оставил битву и находился за войском, подходя то к тем, то к другим, вселял отвагу в свой народ, поддерживая в рядах его должный порядок, на случай если Римляне пойдут вперед. Наблюдал он и за рядами врага и заметил, как начали они заходить с фланга, чтобы при удаче застать Готов врасплох; Тиодольф уже собирался приказать своим перестроиться, когда, поглядев по правую руку, заметил отряд врагов, хлынувший из леса плотным потоком, за которым валило скопище родовичей, ибо здесь Римляне уступали в числе людям Марки и попали в засаду, расстроившую и перепутавшую ряды врага. Римляне также заметили бегство своих и немедленно сомкнули ряды, не вступая в бой – как люди понимающие, что им придется выдержать крепкий натиск.
Однако во второй своей битве люди Рубежа (пришедшие из Нидермарки и Марки Верхней) сражались мудро, рассеяв тех врагов, кто бежал перед ними; многих они убили, остальных разогнали, однако ж не стали увлекаться преследованием, а повернули в сторону Тиодольфа и его рати. Заметив это, Походный Князь издал клич победы и вместе со своими ринулся на Римлян, забросав врагов всем, чему положено летать. Готы занялись игрою мечей… и многие из Римлян пали тогда от Римских же копий, подобранных Готами у трупов убитых врагов.
Теперь вожди Римлян осознали, что им не следует дожидаться, пока люди из Средней и Нижней Марки ударят им во фланг; прозвучали команды, и шеренги их начали медленно отступать – лицом к врагу – в сторону тына и рва, которые по обычаю своему устроили уже вокруг Чертога Вольфингов, сделав его своей твердыней.
Однако сколь ни свиреп был натиск Вольфингов, главное войско Римлян нельзя было остановить – пока не ударит на него и вторая рать Готов. Однако Тиодольф и Аринбьорн, окруженные самыми могучими воинами, в двух местах уже вспороли строй Римлян и вломились внутрь его. Великий гнев палил душу Аринбьорна, ибо убит был Оттер, и убит по его вине… Отбросив щит, он уже не думал о том, что может пропустить удар, но разил и разил, доколе не переломился в руке его меч… отбросив обломки и схватив огромный топор, он вновь устремился в сечу и рубил врагов словной лесоруб, не боящийся ответного выпада, и соревнующийся в валке леса с другим достойным мужем. Но все это время градом сыпались на него и стрелы, и удары мечей, одни приходились плашмя и отскакивали, другие же попадали в цель – так, что шлем на голове Аринбьорна разлетелся, кольчуга повисла клочьями, и острие с лезвием уже доставали живую плоть его. Так далеко зашел Аринбьорн в гущу врагов, что некому более было прикрыть его от врага, и вот наконец, израненный, пал он у подножья новой глинобитной стены, уже сооруженной Римлянами, но Тиодольф вместе со своей ратью давил вперед, и Римляне закрыли ворота от врага и от друга, метая вниз огромные бревна, куски железа, свинца и меди, взятые из Волчьей Кузни, чтобы остановить хотя бы ненадолго натиск Готов.
Наконец Тиодольф приблизился к павшему воителю, и мужи рода его следовали за ним: ибо мудр был в сражении Князь Похода, клинок врубался во врагов, он не разлучался с друзьями, чтобы могли они помочь ему, и все вместе продвигались вперед. Однако, завидев, что пал Аринбьорн, вскричал Тиодольф:
– Горе мне, Аринбьорн! Что же ты не дождался меня? День пока не только молод, но даже еще слишком юн.
Расчистив себе пространство перед воротами, Готы подняли павшего воителя из Дома Бэрингов и унесли его от укрепления. Столь свирепой была битва, столь отчаянным был натиск, что Готам пришлось перестроить ряды, ибо тонок был клин, который Тиодольф сумел загнать в войска врага, многочисленными оставались Римляне, рядом находился их острог и засевшие в нем пращники и стрелки. Мудрость требовала теперь соединения двух Готских отрядов, так чтобы вместе могли они пойти на штурм скользкой, новой стены, которую обороняли стрелки.
В этом первом натиске Утренней Битвы пали некоторые из родовичей; однако таких было немного: мало кто последовал за Тиодольфом в самую гущу вражьих рядов; еще трое пали, когда Готы только вышли из леса… а так поутру гибли лишь изменники-Готы да Римляне от руки Аринбьорна или других воителей… ибо бежал враг и видел впереди одни ворота только что устроенного острога… бежал, спотыкался, сталкивался друг с другом… не позволили им Готы встать в честный и правильный строй, гнал врагов ужас, вселенный войском двух Марок.
Тиодольф не получил еще ран, поэтому услыхав, что душа витязя рассталась с сим миром, Князь улыбнулся и молвил:
– Мог бы и потерпеть Аринбьорн, ибо битва будет еще злой и жестокой.
Тут Вольфинги и Бэринги с радостью встретили родовичей из Нижней Марки, и пришедших во втором отряде, и вместе пели они песнь победы, в добром порядке приступая к Римскому Острогу, а вокруг звенели луки, свистели стрелы, жужжали пущенные из пращей камни, летевшие с той и другой стороны. Вот какой, сказывают, была их победная песнь:
И вот, пока они пели, солнце поднялось над землей и засверкало на оружии и осветило лица воинов, обернувшихся к восходу. В первой схватке той битвы, кроме Аринбьорна, погибло лишь двадцать и три родовича, ибо сказано было уже, что застали они врага врасплох. И схватка эта в сказе зовется Натиском Утра, или Утренним Натиском.
Глава XXIX
О натиске Тиодольфа
Готы не стали оттягивать свою победу; они выставили всех лучников, которыми располагали, против Римской стены, и начали готовиться к приступу. А Тиодольф, видя, что враг укрылся за стеною, пусть и невысокой, послал весть к мужам третьей рати, людям Верхней Марки, приказав им идти вперед добрым строем и помочь замкнуть кольцо окружения вокруг Волчьей Веси, – чтобы взять Римлян как загнанного в ловушку зверя. Дожидаясь их прихода, он послал людей в лес – рубить деревья, чтобы стволами их разбить ворота, а где возможно – положить мостки на стену, которая была еще только по грудь Римлянам, хотя те трудились над нею со вчерашнего утра.
Надолго затянулись сии полчаса прежде, чем запели рога людей Верхней Марки, вышедших из леса во многом числе, ибо среди них были и те, кто не мог уже ходить в походы, и люд бездомный… те из них, кто мог носить оружие. Шла среди них и Холсан, окруженная отрядом воинов Верхней Марки; а перед нею несли лампу того же имени – как знак верной победы. Однако же по приказу Тиодольфа рать немощных остановили на самой маковке склона, где она сомкнулась вокруг Говорильной Горки, наверху которой стояла Холсан, находилась чудесная лампа и воины, охранявшие и светильник и деву.
Когда Римляне увидели появившиеся из леса новое воинство, им стало ясно, что труда бранного хватит на весь день; когда же узрели они наверху Говорильной Горки окруженных дружиной Холсан и Лампу, ужас перед Богами охватил их – ибо ведомо им стало теперь, что сами бессмертные Боги обратились против них. Тем не менее не было среди них слабаков, способных затрепетать и умереть от одного вида Готов, и решили они биться до конца – что бы ни случилось с ними, как мы увидим после.
В соответствии с походным обычаем в их острог вели четверо ворот, и у каждых из них находилось по отряду из самых сильных мужей, а приступали к воротам самые могучие из людей Марки. Тиодольф и люди его стояли против западных ворот – там, где совершили они свой отчаянный Утренний Натиск; северным вратам угрожали Лосевичи-Илкинги и часть пришедших из Нижней Марки; остальные родичи этих людей находились напротив восточных ворот, а к южным готовились приступить люди из Верхней Марки.
Все это видели Римляне; теперь им было известие, что окружила их многочисленная рать людей Рубежа, и что воины-лесовики не уступают в мужестве им самим; ощущали они и мудрость Тиодольфа, Походного Князя. Словом, не прошло и двух часов после Утреннего Натиска, они увидели родовичей, выходящих из леса с древесными стволами разной величины, пригодными, чтобы преодолеть и ров их, и стену. День уже стал немолод, и они поняли, что нигде не найдут себе укрытия ночью. Не приходилось им ждать помощи из своего далекого становища, ибо они не посылали за ней, да и не знали, что предводитель их пал в битве на Гребне.
Посему оставалось у них лишь две возможности: либо засесть в возведенном ими остроге, или же с доблестью открыть ворота, и либо погибнуть в сече, либо пробиться с боем к своим – к стану, что находился к юго-востоку от Марки.
Выбор их пал на вторую возможность, истинно говоря, сделал его за них, не испросив совета, их предводитель; ибо был сей человек насмешлив, порывист, горяч и лишен воинской мудрости… к тому же жадность сильно уменьшала отвагу его; впрочем, теперь, загнанный в угол, он не ощущал недостатка отваги, однако ж начисто был лишен выдержки, ибо следовало Римлянам поначалу отсидеться в своем остроге, выдержать один или два натиска Готов, чтобы уменьшить число нападающих, ведь идущий на приступ теряет больше людей, чем обороняющийся за стенами, и только потом предпринять попытку прорваться наружу. Однако военачальник, убежденный в том, что игра, как ему казалось, проиграна и настал последний час его жизни, время разлуки с сокровищами и удовольствиями, пришел в отчаяние и сделался еще более жестоким и свирепым. Посему приказал он взятых с боя пленников (числом две двадцатерицы и два – ибо раненых они убивали) привязать к креслам, что стояли на высоким престоле; в панцирях, с копьями и мечами, привязанными к десницам и со щитами, привязанными к шуйцам; и сказал, чтобы Готы начали Тинг и приняли на нем решение мудрое и взвешенное. А сам велел наколоть щепы, наломать веток, полить их жиром и маслом и бросить в чертог, чтобы занять его, уничтожив огнем одновременно и дом, и пленников.
– И запаситесь хорошим факелом, чтобы зажечь погребальный костер, – сказал он, ибо таков был обычай у Римлян хоронить своих мертвых.
Поступив подобным образом, он приказал своим людям убрать все барьеры и преграды, только что сделанного острога, и вывел на стены лучников и пращников, да велел перебить лошадей, чтобы Лесной Народ не сумел воспользоваться ими. Затем, расставив своих людей возле ворот, он отправил свою доблестную пехоту сражаться с Готами, уже приготовившимися к сражению. Сам же он, вооружившись до зубов, остался возле Мужской Двери чертога и поклялся всеми Богами своего народа, что не сделает ни шагу оттуда, гони его хоть огнем, хоть сталью.
И ярым пламенем воспылала в то утро ненависть мужей возле веси, где жили дети Волка Готского, а теперь на убой были заперты дети Волка Римского.
Холсан же, стоя на Говорильной Горке, внимала всему этому и смотрела внутрь вражьего острога, ибо новая стена не могла помешать ее зрению, потому что Холм Говорения был высок и недалеко располагался он от Великого Крова… Действительно, находилась она в пределах полета Римской стрелы, хотя не были лучники захватчиков искусны и метки.
И вот она возвысила голос и запела – так, что многие слыхали ее, ибо в миг сей притих битвенный шум и внутри острога и за его стенами – как бывает когда гроза вот-вот разразится над миром, когда стихнет ветер и ропот листьев примолкнет прежде, чем страшные и близкие вспышки молний заполыхают над полями. Так пела она:
Когда она завершила песню, стоявшие вокруг сразу поняли из ее слов, что Холсан предрекает победу и мир людям Марки, и от счастья разразились пронзительными криками; воины, находившиеся чуть поодаль подхватили его, и клич обежал всю рать, окружившую острог, а рожденный дыханием летнего утра, легкий ветерок подхватил его и понес надо всем лугом и полем Вольфингов, так что те, кто находился в Колесном Бурге, уже подкатывавшем к Волчьей Веси, услыхали его и возрадовались. Однако слышавшие его Римляне поняли, что сейчас наступает решительный миг в сражении, и ответили свирепым и бранным воплем, прежде чем ринуться на Готов.
Тут могущественные витязи бросились друг на друга в тесных проходах острога: ибо страх умер и был похоронен еще в Утренней Битве.
У северных ворот клин людей Марки возглавлял Хиаранди Илкинг; он первым врубился в ряды Римлян. У восточных ворот на острие находился Валтир, сын брата Оттера, муж молодой и могучий. У южных ворот сражение возглавил Гейрбальд из Шильдингов, бывший гонцом.
У западных ворот Тиодольф взревел как свирепый лев и клинком Ивара расчистил перед собой площадку, ибо в тот самый миг глянул он на кров своего рода, и узрел синюю струйку дыма, вытекающую из окошка; понял он, что случилось, и как невелико отпущенное Готам время. Некоторые, заметившие дымок, подхватили клич Князя, однако другие молча взирали на строй Римлян перед собой, и жуткими были эти голоса, прогремевшие над сошедшимися в битве ратями.
Тут пал первый ряд Римлян, уступив суровым и могучим воинам, и тела их упали там, где стояли захватчики, ибо напирали и спереди и сзади, и всякий готов был нанести свой удар. Раненый или обезоруженный не просил о пощаде, ибо Готы не боялись кровавой кончины в этот час любви к своему роду, в желании продлить день его. Что же касается Римлян, они и сами никого не щадили, и не ожидали другого обращения с собою: они-то помнили, что видели от них побежденные, и теперь словно наяву перед ними представали убийства, побои, порка, холодные насмешки… теперь они мечтали лишь о мрачном покое, которым закончатся их жестокие жизни, в котором забудутся все их деяния, а они вместе со своими непримиримыми врагами найдут вечный покой.
Доблестно бились они; только смешанная с отчаянием ярость не могла устоять перед бесстрашной надеждой Готов; ряд за рядом ложились они под мечами Тиодольфа и родовичей, падавших в свой черед; вот, наконец, Готы пробились за ворота, расчистили там пространство, а потом рать их потекла вдоль стен и внутрь острога. Однако битва шла не только возле ворот. Наведя мосты из бревен, Готы хлынули на стены, и, очистив их от пращников и лучников, соскочили вниз и ударили во фланги Римлян. Воинство мертвых все множилось, а рати живых сокращались числом.
Тут слабосильные воины, что стояли возле Холма Говорения и отряд из Верхней Марки, находившийся с ними обратил свое внимание на Великий Чертог, и на огни, наконец – заметили струйки дыма, вырывавшиеся из окон и похожие на алые флажки красные языки пламени, заплясавшие возле них.
Тогда не смогли они более сдерживать себя, но бросились вниз с Говорильной Горки, с громкими и свирепыми криками спустились по склону и перебрались через стену – там, где не было возле нее защитников – помогая себе и рукой, и спиной… так пошли вперед и суровые мужи, и старики, и юноши, и женщины, и, вступив внутрь острога, они набросились на уменьшающийся в числе отряд Римлян, уже начинавший уступать.
Так обстояли дела возле западных ворот, но и возле других ворот они складывались не хуже – ибо не было различия в доблести между родами; а кроме того, поскольку лучшие и более обильные числом отряды Римлян направлены были против Тиодольфа, рать которого Римляне посчитали сильнейшей. Посему победа пришла к Готам сперва с восточных ворот, и Вальтир с его племенем первыми прорвались внутрь острога, и, говоря вкратце (ибо как можно выделить тот или иной удар меча в такой сече?), окружили кольцом противостоявших им Римлян, которых перебили до последнего человека, а по завершении напали сзади на тех, кто защищал врата северные и до сих пор сопротивлялись натиску Хиаранди. И здесь повесть не будет долгой, ибо Хиаранди только что разбил ворота и, очистив стену от Римских стрелков, сами люди Марки стали на ней, меча в ворога стрелы и бремена… все, что можно было обрушить на головы Римлян. Так и здесь враги были изрублены или выведены из боя; соединившись, две рати родовичей вскричали от радости – ибо примешивалась она уже в их голосах к радости битвы – и вместе отправились перевязывать битвенную рожь, пожатую серпом Тиодольфа. Тут уж наступило сущее смертоубийство, ибо Римляне все еще сопротивлялись группами лишь изредка превышавшими двадцатерицу, но не складывали оружия… кололи, рубили, не задумываясь и не заставляя себя делать это… так прыгает с горы вниз однажды сброшенный камень.
Однако острог был уже захвачен, и Тиодольф видел, что у Римлян не осталось уже надежды соединиться вместе; посему, предоставив своим родичам добивать кучки отчаявшихся врагов, он собрал вокруг себя мудрейших из воинов, среди которых находились Стейнульф и Грани Серый, ловкие плотники, однако ж Атаульф, получивший прискорбную рану копьем, был вынесен из битвы, и направился вместе с ними сквозь сумятицу битвы, еще кипевшей в остроге, прямо к Мужской Двери чертога. И вскоре оказался возле него, уложив по пути всех Римлян, попытавшихся помешать продвижению Князя. Вот уже и самая дверь была впереди него, однако за ней уже полыхало пламя, а перед дверью стоял Римский полководец в золоченом панцире, укрытом плащом цвета рожденного морем пурпура; и был сей муж спокоен, хладнокровен и горд, и лежала насмешливая улыбка на устах его, а рука сжимала блестящий не обагренный кровью клинок.
Тиодольф застыл на мгновение, и взгляды обоих полководцев скрестились. Тяжело было Князю Похода, глаза его яростно сверкали на бледном лице, а зубы были стиснуты вместе… мудро бился Тиодольф и отдавал бою все свои силы, как и надлежит доблестному витязю сражаться во все времена, когда его, как одинокого волка, окружат псы… однако ж претерпел он в битве изрядный ущерб.
Не было на Князе шлема, сгинул щит из его руки, порвался хоберк – ибо не гномьей работы была кольчужка, а Иваровой; кровь струилась по левой руке Тиодольфа, тело его покрывали другие раны. В пылу битвы преломил он Иваров меч и держал теперь в деснице короткий Римский клинок, ступая окровавленными ногами по утоптанной земле возле Мужской Двери.
Недолго глядел Князь в полные презрения глаза знатного Римлянина, и вдруг, расхохотавшись, прыгнул вперед, разворачиваясь в полете, и ударил его в ухо левой, невооруженной рукой, пока враг замахивался мечом, отбросив Римского капитана на Вольфкеттля, ретивого воина, пронзившего Римлянина мечом и отбросившего врага в сторону, прежде чем вступить в чертог. Однако же меч не выпал из руки врага… вонзенным в бок Тиодольфа попал он под кров Вольфингов!
Гнев охватил Готов, они торопились, ибо чертог уже наполнял дым и языки пламени там и сям лизали столпы и стены. Однако ни то ни другое еще как следует не занялось: ибо спешили волошские поджигатели и не проявили усердия к своему делу. Стейнульф и Грани бросились сразу наверх, к воде, однако Тиодольф, ступавший неторопливо, чувствуя муку, огляделся и узрел на помосте назначенных к сожжению; неторопливо, как больной и ослабевший, он приблизился к высокому сидению и молвил:
– Ободритесь, братья, ибо родовичи сокрушили врага и настал конец борьбе.
Сладостными и странными показались им звуки его голоса посреди бранного шума снаружи; положив меч на стол, он снял с пояса острый нож, по очереди перерезал их путы и освободил их запятнанными кровью руками; каждого целовал он и говорил:
– Брат, ступай, помоги тем, кто тушит огонь; такова воля Походного Князя.
Но с каждым последующим он возился дольше, чем с предыдущим, и слова все медленнее и медленнее сходили с его языка. Наконец приблизился он к человеку, привязанному к собственному высокому сидению Тиодольфа, прямо под местом, где надлежало висеть чудесной лампе, Солнцу Чертога, единственному, кто оставался еще в путах. Был он из Горынычей-Вормингов и прозывался Элфриком. Долго освобождал его Тиодольф, а, освободив, улыбнулся, поцеловал и сказал такие слова:
– Встань, брат! Ступай на помощь к тем, кто тушит пожар, а мне оставь мое сидение, ибо я устал, если хочешь, принеси мне воды попить, потому что сегодняшним утром мужи забыли о меде жнецов!
Элфрик поднялся, и Тиодольф сел в свое кресло, откинув назад голову. Элфрик поглядел на Князя с тревогой, а потом бросился вдоль чертога, где уже вовсю шумели тушившие огонь Готы, к которым присоединялись новые и новые помощники.
Найдя ведерко с водой, Элфрик наполнил из него деревянную чашу, лежавшую возле одного из столбов и вновь бросился к почетной части чертога. Теперь у помоста не было и человека – только Тиодольф все сидел в своем кресле, и наполнившие чертог клубы дыма мешали Элфрику видеть, что делает Князь. Поэтому он ускорил шаг и, оказавшись возле Тиодольфа, ощутил, что наступил ногой в какую-то лужу… тут сердце его упало, ибо понял Элфрик – это кровь. Нога его поскользнулась, и невольным движением Элфрик расплескал большую часть воды, смешавшейся с кровью. Однако, подойдя к Тиодольфу, он молвил:
– Пей, Князь, остался глоток воды.
Однако Тиодольф не шевельнулся, услыхав эти слова… тогда Элфрик прикоснулся к нему, но Князь не ответил на прикосновение.
Тут восскорбело сердце Элфрика… положив руку свою на длань Походного Князя, он внимательно поглядел в лицо его; холодной стала рука и пепельной кожа… Тогда Элфрик притронулся к боку Походного Князя Тиодольфа и ощутил рукоять меча, который вождь Римлян глубоко воткнул в тело предводителя Готов.
Так понял Элфрик, что погиб Тиодольф, и, бросив чашу на землю, он воздел руки к небу и простонал, словно женщина, вдруг наткнувшаяся на тело своего мертвого ребенка, а потом возопил гласом великим:
– Сюда-сюда, Дети Волка, ибо скончался Князь людей Марки! Внемлите же, люди, внемлите! Пал Тиодольф Могучий, вождь Вольфингов!
Был он еще молод и слаб – подорвали его силы пути и ожидание огненной смерти, а потому пал Элфрик на землю и зарыдал.
Но едва возгласил он эти слова, как в проеме Мужской Двери потемнело, и через порог переступила сама Холсан в древнем, расшитом золотом одеянии, с чудесной лампой в руке, звавшейся тем же именем, что и сама она. За нею блистали наконечники копий и другое оружие; однако мужи медлили у порога, доколе не повернулась она и не дала им знак входить. Тут потоком хлынули люди Марки в Мужскую Дверь… в мятых и рваных доспехах, запачканные боевой грязью, однако же гордые и счастливые. Как только вошли они, Холсан махнула рукой, указывая им гасить пламя, и они разошлись по чертогу.
Сама же она недрогнувшим шагом приблизилась к помосту… к месту, над которым еще свисала цепь Лампы, окутанная дымом и чуть подрагивавшая под рукой ветра. Быстро прикрепила Холсан лампу к цепи и привычной рукой подняла ее вверх с помощью блоков – к укрытой дымом пожарища крыше, на привычное место, где засияла она знаком избавления Вольфингов и благоденствия людей Великого Чертога.
А потом, со спокойным и торжественным выражением повернулась к Тиодольфу, хоть и было бледным лицо ее, и казалось, что улыбка никогда более не ляжет на эти черты. Элфрик уже поднялся и, смолкнув, застыл возле стола, хотя рыдания еще вырывались из его груди. Легким прикосновением отстранив его, Холсан подошла к Тиодольфу и стала над ним, и заглянула в лицо… потом, простерев руку, прикрыла глаза отца и, нагнувшись, поцеловала. После, распрямившись, оглядела она чертог и заметила, что новые и новые люди входят в него, и, хотя дым еще клубился над головой, огонь уже почти потух, а снаружи утихли звуки сражения. Ибо люди Черты завершили в тот день свой воинский труд еще до полудня; большая часть Римлян была уже убита, а остальных оставили в покое – до дня, когда Народный Сход назначит им судьбу; ибо жалость теперь пробуждали доблестные побежденные в сердцах еще более доблестных победителей, но никак уж не страх.
И получила вторая часть Утренней Битвы название Тиодольфова Штурма.
Теперь, когда узрела Холсан, что битва закончена, а огонь потушен, что входящие в чертог вновь видят чудесную Лампу, и оттого радость появляется на их лицах… что глядят они на застывшего в кресле Тиодольфа, застонало сердце ее от собственного горя, от скорби народа о его могучем вожде, и возрадовалось счастью будущих дней и славе, добытой в недавних сражениях. Однако, собравшись с духом, отбросив назад с чела темные пряди, возвысила Холсан голос, во всей чистоте прозвеневший в чертоге.
– О мужи сего крова, Князь Похода скончался! Люди, внемлите! Ибо пресеклась жизнь Тиодольфа Могучего. Подойдите ближе, о мужи, подойдите… воистину мертв Тиодольф!
Глава XXX
Тиодольфа выносят из чертога. Оттера полагают возле него
Услыхав ее голос, подошли они ближе, теснясь как стадо… великое множество людей из разных родов находилось под кровом, однако единодушно уступали они дорогу Детям Волка, пропуская их ближе к помосту. И стояли они – воины возле женщин, юноши со старцами, свободные среди трэлов. Ибо теперь все, кто не ходил в поход, были уже внутри – в особенности после того, как огонь начал ослабевать.
Все, должно быть, слышали чистый голос Холсан, а может, другие поведали им о случившемся, холодная волна горя прокатилась по тем, кто уже радовался обретению собственного дома; тем не менее никто не рыдал и не выл, давая волю своим чувствам… все хотели услышать, что скажет Холсан, остававшаяся возле умершего Походного Князя.
Тут молвила она:
– О Сорли Старый, подойди ко мне. Долго был ты мне боевым другом.
Тут старик вышел вперед и бряцая оружием направился к помосту. Однако блестел и сиял доспех Сорли, ибо мудрому старому воину не хватило сил, но гордо смотрел он, невзирая на ввалившиеся глаза и жидкие волосы.
Другой раз молвила Холсан:
– Слышишь ли ты меня, Вольфкеттль, или же и ты вступил на ведущую в Валгаллу дорогу?
Названный ею могучий воин приблизился к помосту. Не казался приятным для глаза доспех его; ибо и лезвие и острие ударяли по нему, оставляя алые пятна, а пламя вычернило его; лицо Вольфкеттля было перепачкано сажей, а руки казались руками неумытого кузнеца-трэла в спешке и торопливости кующего боевой наряд, после того как в дом внесли боевую стрелу. Однако ж он подошел к помосту, горделиво подняв голову, и окинул собравшихся в зале взглядом яростных глаз, сверкавших на грязном, запачканном сажей лице.
Еще раз заговорила Холсан:
– Жив ли и ты, о Эгиль-вестник? Быстры твои ноги, но не умеют бежать от врага. Подойди и стань рядом с нами.
Услыхав эти слова, Эгиль принялся раздвигать толпу; битва оказалась не столь тяжела для него, как для Вольфкеттля; меткий стрелок, он издали засыпал Римлян стрелами, но напряженный лук еще оставался в руке его. Подойдя к помосту, стал он рядом с Вольфкеттлем и принялся быстрым взором рассматривать толпу.
Вновь возгласила Холсан:
– Нет более чужаков на земле Порубежья! Подходите ближе, родичи наши! Гряди сюда, наш брат Хиаранди, ибо сестры твои, дочери Лося, жены нашего рода ждут тебя. Приблизься, о Вальтир из рода Лаксингов, племянник Оттера; сделай для Походного Князя то, что сделал бы брат твоего отца, не отправься он в дальний путь. Подходи к нам, вестник Гейрбальд из рода Шильдингов. Ведомы нам среди прочих и твои деяния. Стань же теперь рядом с нами!
В побитой, порубленной броне выходили они. В руках высокого Хиаранди остался его переломленный меч; притупил и выщербил бранный труд топор лесоруба Вальтира; Гейрбальд держал копье Римской работы, ибо все оружие его было переломлено в бою, и вышел он последним из названных – как запоздавший с поля жнец.
Так стояли они рядом с прочими и глядели на родовичей.
Вновь отверзла уста Холсан:
– Агни из Дейлингов-Дневичей, вижу тебя в чертоге. Как попал в гущу битвы подобный тебе старец, как вытерпел ты игру мечей? Подойди ближе и стань рядом с нами, ибо мы любим тебя. Ангантир Бэринг, быстро скакал ты в день битвы на Гребне! Подойди, стань с нами. Неужели нет здесь Бимингов-Деревичей, на твоих дочерях мы женимся… неужели нет их сейчас в чертоге? Гейродд, я не вижу в твоих руках оружия, но битва закончена, и оно тебе не понадобится более. Подойди к нам, брат! Гунбальд Валлинг, Сокола на твоем щите не увидишь – так побит он и в сердцевине и с краю – однако, сделав свою работу, щит укрыл твое доблестное сердце. Подойди сюда, друг. Подойдите сюда, станьте с нами.
Названные ею приблизились к помосту и грозным казался этот отряд, словно подступала новая битва и им вновь предстояло заглянуть в лицо смерти. Тут вновь заговорила Холсан:
– Стейнульф и Грани, ловки ваши руки. Возьмите стебли цветов битвы, копья родовичей, свяжите их вместе, сделайте ложе для нашего Князя, ибо утомился он и не может больше ходить. Ты же, Эйли, сын Серого, много раз выполнявший мои поручения, выйди из ограды и направься к воде, а вернувшись, поведаешь мне – не видно ли еще Колесного Бурга. Время ему уже быть возле нас.
Тут вышел Эйли из чертога, и смолкли слова под кровом Вольфингов, говорили только молоток и бурав в руках плотников, сооружавших носилки. Скоро вернулся Эйли, скоро вбежал он в чертог, чуть задыхаясь от быстрого бега, и выкрикнул.
– О Холсан, близок Бург; последний воз пересек брод, а первый уже возле дома; сверкают знамена на солнце.
Молвила снова Холсан:
– О воители, подобает нам встретить походные стяги, вернувшиеся с поля битвы, чтобы знали Боги о свершенных нами деяниях; подобает и Тиодольфу, Походному Князю, вместе с нами выйти навстречу им. Соберитесь по отрядам и выступим из опаленного пламенем чертога на солнечный двор, чтобы сама земля, и небеса вместе с нею взглянули на лицо нашего Князя, став свидетелями того, что он исполнил свой долг.
Тут, не говоря более слов, народ потек из чертога, и внутри устроенного Римлянами Острога, разобрались по отрядам. Однако когда кров оставили все, кроме тех, кто стоял на помосте, Холсан взяла толстую восковую свечу, зажгла ее и погасила – в знак того, что отлетел дух битвы – а потом снова зажгла от пламени чудесной лампы, Солнца Чертога. Тут и плотники принесли одр, скрепленный из древков копий, покрыли его алым плащом с золотой вышивкой из сокровищницы Вольфингов, и возложили на него Тиодольфа.
Поделиться книгой: