Сказание о Доме Вольфингов

Еще не договорила она, а руки Вудсан упали, открывая лицо, скорбное и тревожное во всей безупречной красе его; взяв Тиодольфа за руки, она поглядела с любовью на Холсан, и прижавшись щекою к щеке ее, Тиодольф улыбался в счастье.

Правильно молвишь, дочерь, я – Богиня не из больших,Но Богов мне ведомы думы – видимы замыслы их.Рок, грозящий нам, мне известен, но я решила молчать,И на уста наложила каменную печать.Пусть шлема железо разрубит ударом могучий враг,Но искусник-кузнец починит и вновь в сече стальной шишак.Если б только могла я даже на миг охранитьЖизнь моего любимого! Но не мне его чашу пить.Любит муж сей и тело мое, и свой славный и древний род,Для него я хотела победы, и в этом причина моих невзгод.Горе мне, ибо гибнет радость и надежде моей не жить.Солнцу весеннему над опустевшей землею весело не восходить.Теперь же, прощай, о дочерь, при прощанье не место тебеОбреченных на смерть и несчастных, покорившихся грозной судьбе.Мне его больше не видеть, но ты встретишь отца еще раз,Светлого, в счастье, надежде и в ликовании глаз.

Тут Холсан приблизилась к матери и опустилась перед нею и в слезах припала к ее коленям, Вудсан же целовала и ласкала ее; руки же Тиодольфа как бы сами собой прикоснулись к голове дочери, он с нежностью, но как бы не узнавая, смотрел на нее.

Потом, поднявшись, Холсан еще раз поцеловала мать и отправилась своим путем с лужайки на место Схода людей ее племени.

Когда же супруги остались одни, Вудсан молвила:

– О Тиодольф, слышишь ли ты меня, понимаешь ли?

– Да, – ответил тот, – когда ты говоришь о некоторых вещах – о нашей любви, о дочери, ставшей плодом ее.

– Тиодольф, – спросила Вудсан, – и сколько продлится наша любовь?

– До конца дней наших.

– А если ты погибнешь сегодня, где окажется наша любовь? – продолжила Вудсан.

И ответил он:

– Ныне скажу – не знаю; хотя было время, когда я говорил, что она будет обитать в душе Волчьего рода.

– Ну а когда душа эта умрет и рода не станет?

– Во времена прошедшие, – молвил он, – отвечал я, что жить ей вместе с Племенами Земли, но теперь опять признаюсь: не ведаю этого.

– Укроет ли ее Земля, – спросила Вудсан, – когда умрешь ты и положат тебя в курган?

– Так говорила ты в ту последнюю нашу ночь, – ответил он, – и теперь я ничего не скажу против твоего слова.

– Счастлив ли ты, о Волк Своего Народа?

– Зачем ты спрашиваешь меня, – ответил он, – я не знаю; мы были в разлуке, и я тосковал о тебе; теперь ты здесь, и с меня довольно.

– А как же люди твоего рода? – спросила она. – Разве тебе не тоскливо без них?

Ответил он:

– Разве не говорила ты, что я не принадлежу к их числу? И все же они были моими друзьями и нуждались во мне; я любил их. Но сегодня вечером они не вспомнят обо мне – ну разве чуть-чуть. Ведь они одержат победу над врагом, как предрекла Холсан. Что же тогда мне делать? Забирать все у тебя, чтобы поделиться с ними крохами?

– Ты мудр, – сказала она. – Выйдешь ли ты сегодня на бой?

– Похоже, что выйду, – ответил тот.

Молвила она:

– А наденешь ли сплетенную гномами кольчугу? Ибо если наденешь, будешь жив, если же нет – умрешь.

– Надену, – ответил он, – чтобы жить и любить тебя.

– А не кажется ли тебе, что лежит на ней зло? – спросила она.

Тут вернулась на лицо Тиодольфа доля прежней отваги, и он ответил:

– Так и показалось мне вчера, когда я впервые сражался, надев ее. Не получив и удара, я пал на луг и был посрамлен… я бы погиб тогда, если бы не ты. Но не может быть, чтобы связывалось с ней нечто злое, ибо ты сама сказала мне в ту ночь, что не лежит на кольчуге злой вирд.

Молвила Вудсан:

– А если солгала я тебе в ту ночь?

Рек Тиодольф:

– Лгать, не ведая стыда, в обычае у Богов, и нам, смертным, подобает терпеть.

– Ах! Насколько ты мудр! – воскликнула она и умолкла, чуточку отодвинувшись от него, сплетая и расплетая пальцы в горе и гневе.

Потом Вудсан успокоилась и снова сказала:

– А умрешь ли ты, если я попрошу тебя об этом?

– Да, – ответил Тиодольф. – И не потому, что ты – Богиня, а потому, что ты сделалась моей женой и я люблю тебя.

Вновь помолчав недолго, сказала она:

– Тиодольф, а снимешь ли ты хоберк по моей просьбе?

– Да, да, – ответил тот, – и оставим теперь Вольфингов и битву их, ибо они не нуждаются в нас.

Помолчав уже подольше, молвила она холодным тоном:

– Тиодольф, приказываю тебе – встань и сними кольчугу.

Тот посмотрел на нее, дивясь не столько словам, как тону, каким были они сказаны, однако же встал с камня и выпрямился, освещенный луною. Поднеся руки к воротнику боевой рубахи, Тиодольф расстегнул застежки, украшенные золотом и синими самоцветами, снял кольчугу и выронил ее из руки на землю, так, что с виду казался теперь хоберк крошечным бугорком. Вновь опустившись на камень, Тиодольф взял руку Вудсан, поцеловал ее и нежно погладил; и она ответила поцелуем, и молчали они, пока не заговорил он ритмично и складно – тихо, но так ласково и четко, что наверно далеко разносились слова его в последний час ночи:

Родная, редеет сумрак, скоро забрезжит свет,Выстроит враг ряды, и иного исхода нет.Столько лет любил я тебя, над собою теряя власть,Не зная, что будет со мною, и как суждено мне пасть.Счастливы были прошедшие годы, но всему приходит конец:Здесь нам не видеться более, так велит нам Один-отец.Времени мало осталось, а прежде сколько ж было его у нас,Надо б просить прощенья, ибо близок последний час.Просить прощения, что не был как надо нежен и люб,Но ничем пред тобой не виновен я – даже движением губ.Как странно! Минуты меня оставляют и с ними вместе и речь.Но радостен час сей, и в счастье выйду ему навстречь.

Тут обнял он Вудсан и погладил ее по голове; она же молчала, и молвил он:

– Лицо твое прекрасно и ясно; неужели и тебя не радуют эти минуты?

Ответила она:

– Сладостны слова твои, однако они пронзают мое сердце острым ножом, ибо слышу я в них голос смерти, предвещающий конец нашей любви.

Молвил тогда Тиодольф:

– Ты слышишь от меня, родная, лишь то, что и так знаешь; разве не ради этих слов встретились теперь мы с тобой?

Не сразу ответила она:

– Да и да, и все же – если бы ты только остался жить! Он рассмеялся без горечи и досады и сказал:

– Так думал раньше и сам я; но слушай, любимая: если я паду сегодня, то уже через мгновение после полученного удара пойму, что победа добыта и враг бежит, а потому вновь посчитаю себя бессмертным… что бы ни было потом, какую бы глубокую рану ни оставил меч в груди моей? Разве тогда не увижу я, разве я не пойму, что у любви нашей не будет конца?

Горестным сделалось лицо Вудсан при этих словах, однако сказала она:

– Вот он, хоберк, который ты сбросил с плеч. Не хочешь ли ты надеть его снова, чтобы увидеться со мной после битвы?

Чуть нахмуря брови, он проговорил:

– Нет, такому не быть; верно сказала ты: злой вирд лежит на этом доспехе. Слушай же! Вчера я ходил в нем в битву, и прежде чем столкнулся с первым врагом, прежде чем успел дать знак к сече, облако затмило мои глаза, окутала густая тьма, и я пал на землю, не получив удара. Тогда вынесли меня из битвы и снились мне злые сны – о злых гномах, ненавидящих людей. Потом я пришел в себя – и кольчуги этой более на мне не было, поднялся и заметил, что родовичи теснят врага. Не думая более ни о чем, кроме времени, которого нельзя было терять, я бросился в гущу сечи. Один же из спутников моих увязался за мной в сраженье с этой кольчугой, и я снова надел ее, не думая ни о чем, кроме битвы. Завязалась свирепая битва, однако ж я медлил, пока на нас не навалился свежий Римский отряд, сломавший наш строй. Тут сердце едва не разорвалось в груди моей; и более не медлил я, бросился вперед – как прежде тяжело разя вокруг. И никто не ударял меня, только вдруг навалился тот самый мерзкий туман, и снова пал я, никем не сраженный, и вынесли меня из битвы. Тогда люди нашего племени дрогнули и отступили в бою. Когда пробудился я от своих злых снов, оказалось, что оставили мы сечу и, удалившись от веси Вольфингов, жмемся друг к другу на горке у брода словно побитые. И сидел я там, стыдясь мужей, выбиравших меня на Священном Тинге, назвавших меня лучшим среди нас, ибо оказался худшим. Тут случилось со мной такое, чего никогда не приключалось прежде: сама жизнь сделалась для меня пустой и ничтожной, и я мечтал умереть и покончить с нею, только твоя любовь помешала мне убить себя прямо на том месте. После же вместе с ратью пришли мы к оставшимся дома и беженцам и я сидел возле Холсан, дочери нашей, и говорил слова, вложенные мне в уста. И теперь скажу тебе жестокую и злую вещь: я не любил тогда никого из людей, не был одним из них, и вовне меня не было ничего; весь мир умещался во мне, и ничего не существовало снаружи. Ну а ты… я не был с тобой разделен, но ты была моей частью; остальные же – даже дочь наша, твоя и моя – сделались истуканами в человеческом облике, и я мечтал удалиться от них, увидеть твое тело, почувствовать биение сердца. И столь злым сделался я тогда, что самый позор мой и желание умереть расстались со мною. О нет, я желал жить вместе с тобой, и смерть стала мне ненавистна, а прежние подвиги казались глупыми и тщеславными. Где была тогда слава моя, где было счастье мое, и рождающаяся каждый день надежда на новые дни? Где были сама жизнь моя и Тиодольф, который жил ею? Но теперь все снова переменилось; я еще никогда не любил тебя так, как теперь, и велико мое горе от предстоящей разлуки, и боль прощания терзает мое сердце. Посмотри же на меня, Вудсан, посмотри на меня, любимая! Скажи, разве не светел я доблестью воина и защитника соплеменников? Разве не добр мой голос? Разве не улыбаются губы и не ясны глаза? Видишь, как тверда ладонь моя? Ибо взор мой вновь очистился, и я вижу родовичей, какими они есть – как хотят они жить и как презирают смерть. Именно это и сделало меня прежним собою. А теперь мы вместе заслужим радостные грядущие дни – зимнюю охоту, весенний сев, летний сенокос и в памяти о предках – надежду на будущее. Они, помогшие мне, вправе требовать от меня помощи. Вернувшие мне жизнь вправе требовать ее от меня. А что говорила ты, будто я не от крови их и вновь скажу, что это мне безразлично. Ибо я жил с ними, ел и пил, и трудился, вел их на сечу – к смерти и ранам. Они – мои, и я принадлежу им. А через них принадлежу, всей земле и всем племенам ее – да, даже врагам, которых сегодня будет рубить клинок в руке моей. Посему я не надену более эту кольчугу в бою, и тело мое еще раз не ощутит ее; потому что я жил, и смерти не погубить меня. Внемли же, разве я не тот Тиодольф, которого ты любила… не подменыш Богов – а муж, которому доверяли другие – друг Земли, деятель жизни и победитель смерти?

И он прижал ее к себе, к самой груди и целовал, и ласкал, и пробудил в ней – в горечи – сладкое счастье:

– Помни же это, помни, когда я наконец оставлю тебя.

Но когда они отодвинулись друг от друга, лицо Вудсан сделалось ясным, хотя и оставались слезы на лице, молвила она:

– О Тиодольф, говорил ты, что не о чем тебе просить у меня прощения; простишь ли ты меня за зло, мною тебе причиненное?

– Да, – ответил он. – Простил бы тебя, если бы нам предстояло жить, но с большей охотой прошу теперь на заре дня нашей разлуки! Что же наделала ты?

Рекла Вудсан:

– Солгала я тебе об этой кольчуге, сказав, что нет на ней злого вирда, и сделала это ради сохранения твоей жизни.

Ласково положив ладонь на голову ее, сказал Тиодольф с улыбкой:

– Таков обычай Божьего Рода, ибо неведомо Богам сердце человека. Говори же теперь всю правду.

Начала Вудсан:

Внемли же сказу о хоберке, зачин его будет таков:Любила мужчину дева, и были они из Богов.Идти ему было на битву, и мудростью правду открыв,Знала она – из похода редкий вернется жив.И в горе, о милом плача, судьбы роковой страшасьСкиталась она по лесу – так и я металась, мой Князь.И думая мудрую думу, о том, как друга спасти,В далекую темную чащу ей пришлось забрести.Очи свои возвысив от зеленой травы-муравы,Она увидала вдруг двери и ход, что вел вглубь скалы.У ворот своего чертога стоял гном и кольчугу держал,Которую лишь недавно коваль подземный сковал.Молотки едва отстучали, мена пришел черед,Дева была в печали, и обрадовался урод,Гномий Князь красоту увидел и затмился зеленый лесВ глазах того алчного гнома от похоти мерзких телес.И взалкав ее светлого тела, он со смехом пред нею вскричал:«Знай, владычица Дис[5], что правильно путь твой лежал,Ты скорбишь о своем возлюбленном, ты боишься Тинга мечей.Знай только: не погаснет свет его синих очей.Коль ляжет на плечи мужа это дитя молотка,Враг его не коснется, но обнимет твоя рука.Он посмеется ударам и вернется к твоей груди,И счастливыми самыми будут дни, которые впередиЖдут вас». Тогда склонила она перед ним чело,И о кольчуге просила, но алчно, гнусно и злоСмотрел стоящий у камня и сладострастно изрек:«Пойдем, со мною возляжешь, вступи в Подземный Чертог.Утром возьмешь себе хоберк, даром его отдам,Ночью за все отплатишь, клянусь тебе в этом сам».Смирив себя пред гномом, дева сошла во гроб,Сумрачный, раззолоченный, камнями искрящийся гроб.Только пояс не распустила, не открыла белую грудь,Но сонное жало вонзила: застыл гном, не может вздохнуть,Но горькие слезы жадность точит из его очей.А она забрала себе хоберк – без права, как будто ничей,И пошла из подземной палаты, ради витязя согрешив.Но глухой возроптал тогда голос: «Правдой лишь каждый жив.Ты своего добилась силой волшебных пут.Пусть же капли-росинки очи твои сожгут,Пусть куст и ветка лесная сорвут с тебя всякую ткань,Пусть твое станет тело огню обреченным в дань.Впрочем, Богов небесных гном не в силах сразить,И твоему любимому теперь жить да жить.Услышь теперь новое слово, воровка из Рода Богов,Снять я не в силах чары, но их поправить готов.Да будет сия кольчуга проклятием на плечахНосящий ее уцелеет, но будет низвергнут во прах.Он увидит разгром и гибель, в рабство племя свое приведет,Проклятьем для племени будет, славу свою убьет».Таков весь сказ о кольчуге, истинен он, поверь.О племени я не думала, и за это страдаю теперь.Ибо себе сказала: все равно погибель их ждет,И рука моя не изменит, не поправит событий ход,Да, ты стал мне родным – как и людям. Но лодка нашла на мель,Была мне дороже неба твоя земная постель.Я любила, и вот время скорби; ты жил, но близок твой бой,Но скажи, кто прожил на свете иначе, чем мы с тобой?

Обернувшись к подруге, Тиодольф заключил ее в свои объятия и, не единожды поцеловав, молвил:

Слушай меня: прощаю, и слушай опять: прощай.Чуду дивлюсь воистину, покидая сей край.Как возможно, чтоб слившись в любови, в единении душ и сердец,Мы должны разделиться, и порознь жизни встречать конец?Смотри ж на меня и запомни, каким на земле я был,Свою любовь и последний, прощальный, печальный пыл.Ибо ночь редеет, и солнце скоро выйдет лес целовать.А вечером будут родовичи победную песнь распевать.

Тут Тиодольф поднялся и не стал медлить более, направившись прямо к Тингстеду, месту Схода своего племени. Он не оглядывался, хотя скорбный плач звучал за его спиною, разрывая его сердце горькой тоской последней разлуки.

Глава XXVII

Готы готовятся к утренней битве

Когда Тиодольф вернулся назад в стан, признаки зари трудно было не заметить на небе; низкая луна опускалась за деревья, а воины уже вовсю готовились к выступлению. Он радостно глядел на встречных, и они едва сдерживали свои голоса, увидев лицо Тиодольфа и почившую на нем ясность. Князь отправился прямо к месту, где под соименитой ей лампой сидела Холсан, окруженная кольцом начальников над сотнями и двадцатерицами, Аринбьорн стоял перед нею; а Старый Сорли в доспехе сидел везде нее.

Когда Тиодольф вступил в этот кружок, все поглядели на него с опаской, тревожась чего-то, однако же, рассмотрев хорошенько, повеселели.

Подойдя к Аринбьорну, Тиодольф поцеловал старого витязя и сказал ему:

– Да будет добрым твое утро, вождь Бэрингов. Вот Князь Похода и с вами! И кажется мне, что нужно поторопиться, ибо рассвет недалек.

– Да живет твоя десница, Князь! – ответствовал с радостью Аринбьорн. – Делать здесь нечего, осталось лишь услыхать твое слово. Какой порядок назначишь? Мужи уже вооружены и готовы!

Молвил Тиодольф:

– Внемлите, я безоружен! Найдутся ли здесь для меня добрый меч, кольчужка, щит и шлем? Жестокой будет битва, и негоже идти в нее беззащитным.

– Неподалеку лежат доспехи Ивара из нашего рода, скончавшегося этой ночью от полученных вчера ран, – ответствовал Аринбьорн, – вы с ним схожи по стати, да и с охотой предоставил бы тебе наш брат свое оружие. Надежно оружие Ивара, ибо в семье его хорошие кузнецы. И все же жаль, что Ратный Плуг остался на поле брани.

Однако Тиодольф улыбнулся и сказал:

– Сегодня клинок Ивара как следует послужит мне, а там решим, что с ним делать, найдется тогда время и для этого, и для другого.

Отправились за оружием, но Тиодольф спросил у Аринбьорна:

– Сосчитал ли ты наших? Какую жатву снял Римский меч?

Ответил тот:

– Сейчас среди нас три тысячи и три сотни годных к бою. Еще собралось восемнадцать сотен Вольфингов, Бэрингов и людей других родов, в основном заречных, из которых почти семьсот способны держать меч или лук; и никто не запретит им это сделать, если битва начнется.

Снова сказал Тиодольф:

– Разделимся же на три полка, во главе первого пойдут Волчичи и Медведичи, ибо это наш долг, а меньшие числом роды, обитающие по сию сторону реки, присоединятся к нам. Илкинги же и Голтинги, и другие люди Средней Марки с той стороны реки составят второй; люди Верхней Марки пойдут в третьем, а с ними все домоседы. Этот третий полк укроется в лесу, пока не возникнет нужда в нем, чего может не случиться до самого вечера, ибо ни один Римлянин не должен к вечеру уцелеть или уйти отсюда живым. Иначе мы с ними вместе отправимся к Богам. Внемли, Аринбьорн, я не из тех, кого называют провидцем, однако, похоже, знаю как сложится сегодняшний бой; как знаю и что не брать мне более меча в руку до самой последней из битв. Но ободрись, ибо я доживу до конца сражения и сумею помочь тебе, как подобает мужу. Сперва Римляне, с которыми мы сражаемся, не смогут выстоять против нас, потому что не будут готовы к бою. Когда же укрепятся они и завяжется свирепая брань, идущие во втором полку должны услышать сигнал и нанести удар. Римляне дрогнут, увидев такое подкрепление, однако же устоят, ибо они – люди доблестные и их нельзя захватить врасплох. Если же продержатся они и после того, пусть из леса выйдет третий полк и ударит на них с обоих крыльев, тогда и придет победа. Однако ж, скорее всего, до этого не дойдет, и людям Верховий и домоседам придется только преследовать врага. Теперь подайте мне доспех, а первый полк пусть выходит из ограды.

Оружие принесли, тем временем Холсан что-то сказала одному из вождей, который повернулся, отошел в сторону и немедленно возвратился с тремя крепкими Вольфингами. Они встали перед Холсан, и сказала она:

– Слушайте меня, Стейнульф, Атаульф и Грани Серый. Я послала за вами потому, что вы люди могучие в битве, а еще искусные древоделы и домостроители. Следуйте за Тиодольфом, когда пробьется он в Римский Острог, только рубитесь мудро, чтобы в живых остался хотя бы кто-нибудь из вас. Вы ворветесь за ограду вместе с Тиодольфом, а там, если потребуется, бегом влетите в чертог и между средним очагом и Женской половиной найдете запас воды в бадьях и ведрах, ею и будете тушить огонь, если враги подожгут наш дом, что вполне возможно.

Тогда молвил Грани за всех остальных, всем велел он следовать словам ее, и они разошлись по своим отрядам.

Теперь Тиодольф вооружился; заметив это, Аринбьорн, прежде чем направиться на свое место, сказал ему, хмурясь:

– Что это, о Тиодольф? Разве не клялся ты перед Богами не носить ни щита, ни шлема в битвах этой войны? И вот – шлем Ивара на твоей голове, и щит его наготове возле тебя. Ты решил нарушить клятву? Этим ты навлечешь горе на весь род.

– Аринбьорн, – молвил тот в ответ. – Когда это ты слыхал от меня, что я сделался трэлом Богов? Клятва, данная мною, сошла с моих губ в миг, когда сердце мое не было полностью отдано людям; и теперь я нарушаю ее, чтобы сохранить дух этой присяги, отбросив неискренность. Долга эта повесть, но если сегодня ночью мы выйдем вместе, я поведаю ее тебе. Я расскажу ее и Богам, если при встрече они неодобрительно поглядят на меня, и все будет хорошо.

Он улыбнулся, улыбкой ответил и Аринбьорн, направившийся расставлять рать. Но когда ушел он, и Тиодольф остался вдвоем с Холсан, он повернулся к дочери, поцеловал ее, приласкал и вот что молвил:

Теперь мы прощаемся, дочерь, к концу приходит мой путь.Двери Богов уже рядом, если отсюда взглянуть.Но долгой будет дорога под легкой твоей ногой,И я бы хотел, чтоб счастье не разлучалось с тобой.Чтоб лишь мир и покой ты знала, чтоб за доброго вышла бойца,Чтобы судьба сковала воедино ваши сердца.Чтобы твой полдень видел рожденных тобою детей,А вечер их мудрость и силу – и так до скончания дней.Только ведомо мне, что счастье, дочка, такое датьНе смогли мы – ни я, отважный, ни твоя прекрасная мать.Быть тебе душою народа, сердцем Вольфингов быть,И своего только плода тебе, увы, не родить.И все же если блаженства жизнь тебе не сулит.Узнаешь покой, если будет он сегодня добыт.И пусть последней печалью, пережитой тобой,Станет прощальная песня, спетая надо мной.

Посмотрев на него снизу вверх, она улыбнулась сквозь слезы и ответила:

Этот день принесет мне горе, но в нем горечи больше нет.Пусть тело не даст мне плода по прошествии будущих лет,Память по мне останется и после дней моих.Я останусь в песне об утре, в памяти дней живых.Будут помнить тогда мое слово, будут помнить деяния рук,Нераздельна теперь я с народом, каждый будущийВольфинг мне друг.И если с Земли, о отец мой, вести входят в посмертный удел,Услышишь ты, что потомки станут звать меня МатерьюРадостных Дел.

Поплакав как следует, но недолго, продолжила она свое слово:

Ты же помни, отец мой, что мне памятен каждый из дней.Как поднял ты к сердцу девчонку, что жила с волчицей своей.Да, я помню все наши прогулки – меж буков, берез и осин,Ты, могучий, ко мне наклонялся, в цвете славыВольфингов сын.Помню счастливое время в светлых палатах лесов,На солнечных луговинах мы не считали часов.Травы вокруг и воды, и лесное зверье —Горя тогда не знало юное сердце мое.Мудрых лет твоей жизни, отваги не знала я,Был ты тогда мне братом – и любовь помогала твояМне, застенчивой и неловкой, средь людей лесовичке жить.Это было, но ныне дней твоих кончается нить.Словом, в твой день последний, правду зачем скрыватьЗапомни – ты был моим старшим братом, другого мне не видать.