Сказание о Доме Вольфингов

– Теперь настало время нам умереть, и пусть те из родовичей, кто останется жив, насыплют над нами курган. Вперед, сыны Тюра, и не отдавайте задешево свои жизни, пусть враг хорошенько заплатит за них.

Тут раздался общий радостный клич, все были счастливы: Готы уже успели забыть о всех радостях жизни, кроме ярости боя за свое племя и его грядущие дни.

Так Оттер повел свою рать вперед, и, услыхав позади себя грохот копыт, ощутил, что вся мощь его людей вливается в него; тут чело его просветлело, тревожные морщины на лице разгладились, и, возликовав душою, он запел:

Был я когда-то молод, был жарок мне летний зной,И я был тогда счастлив – любой минутой одной.Я просыпался в счастье и думал, что весь этот мирВместе со мной вкушает буйной младости пир.Я прошел сквозь чертог возмужанья, двери старости впереди,Счастье ли, горе, ровно билось сердце в моей груди.И все же я помнил счастье юных далеких лет,Когда солнце ясно светило и тепел был его свет,Когда жизнь впереди лежала, еще ждал меня бранный меч.Да, радостным было начало, не о том ныне речь.Вот он – луг молодого счастья… как же ныне не ликовать,Тому, кто пред праотцами может сегодня предстать.

Пение его слышали многие и угадывали в голосе радость, а вот слова могли разобрать далеко не все; впрочем, Готы были довольны радостью Князя.

С места они взяли быстро, чтобы нагнать Медведичей и Горынычей, и скоро уже приблизились к ним; те же, услыхав за спиной грохот копыт, увидели, что Оттер последовал за ними и потому замедлили ход, так что оба отряда соединились с веселыми криками и смехом. Заново соединив ряды, они с великим счастьем направились вперед – без спешки и суеты – в сторону Чертога Вольфингов, к Римлянам. Ибо теперь горькая ярость и жгучий гнев превратились в чистый битвенный пыл – так перебродившее сусло становится прозрачным красным и сладким вином.

Глава XXIII

Тиодольф съезжается с Римлянами на поле Вольфингов

После того не прошло и часа, как на луг Бэрингов потянулись из чащи пешцы Тиодольфа; они заметили людей, собравшихся на склоне, и то, что некоторые из них беспокойно поглядывали на брод и земли, лежавшие за ним, другие же столь же тревожно смотрели на лес, ожидая появления Тиодольфа. Это был оставленный Оттером отряд, а с ним два гонца, присланных, чтобы Походный Князь узнал самые свежие вести. Первый рассказал о том, что Оттер был вынужден ударить на Римлян вместе с Бэрингами и детьми Дракона; второй же, только что прискакавший, поведал, что люди Марки уступают, и Римляне уже оттеснили их от Волчьей Веси и вынудили встать на лугу между бродом и Волчьим Острогом.

Выслушав эти новости, Тиодольф не стал медлить да расспрашивать, а сразу повел рать к броду, чтобы враги не прогнали выставленную Оттером стражу.

Однако у брода никто не ожидал их; там не было ни души; оставленные Оттером мужи, услыхав о битве, в которую вступили их родичи, немедленно отправились им на помощь. Рать Тиодольфа переправилась на тот берег в должном порядке на своих двоих, и Князь шел между воинами, во всем такой же, как все остальные – кроме гномами скованной и сплетенной кольчуги – только Князь был без щита и шлема. Выбравшись на берег, покрытый каплями воды, стоял Тиодольф на лугу Вольфингов, держа в длани своей обнаженный Ратный Плуг; суровое лицо его было обращено к полю битвы, только не играла на нем обычная перед сражением радость.

Немного успели они отойти от переправы, когда ветер принес звон мечей и пенье рогов, а вскоре увидели они сражение своими глазами, потому что, отступив от реки, земля поднималась, и вновь опускалась, прежде чем подняться к жилищу Вольфингов просторным склоном. И вот с вершины гребня они увидели все как было: поле, черным-черное, усеянное Римскими латниками, а посреди них – горстку сопротивляющихся бойцов, снующие копья и сверкающие мечи.

Увидев своих родичей в таком положении, дружно рыкнула рать и заторопилась навстречу врагу, выстроившись клином, на острие которого по обычаю был Тиодольф. Находившиеся на краю строя, те, кто мог видеть собственным оком картину сражения, услыхали тут принесенный ветром ответный клич врагов, к которому примешивались и голоса Готов. Тут кольцо Римлян разделилось, распалось, и посреди рядов их показалась рать Марки, своих рядов не нарушившая, но жестоко уменьшившаяся в числе. Ясно было, что не бежали Готы и не удалось врагам их рассеять, но стояли на месте, собираясь пасть один за другим. Никто из них не пытался пробиться к броду, хотя лишившиеся всадников кони там и сям носились по всему полю. И тут никто из Готов не усомнился в том, что они сумеют пробиться к друзьям и опрокинуть Римлян.

И тогда случилось чудо, невиданное и неслыханное. Римляне вскоре поняли, что происходит, и разделились: часть из них стала против Оттера, другие же повернули навстречу Тиодольфу. Клин Готов приближался, и вот уже настала пора разворачиваться, чтобы обрушиться на врага, а окруженный отряд приготовился ударить навстречу. Тиодольф вел свою рать в бой, и все ждали лишь знака вступить в сражение. Но едва Князь поднял к небу Ратный Плуг, чтобы дать этот знак, как облако вдруг затмило зрение его, и он пошатнулся назад и в забытьи повалился навзничь, словно бы получив смертельный удар. Клин дрогнул, сердца Готов были потрясены, они решили, что их предводитель убит, и бывшие рядом поспешили вынести Князя из битвы. Римляне также видели это и, решив, что полководец Готов погиб или получил тяжелую рану, без промедления с радостным воплем, как подобает доблестным воинам, сами бросились вперед на клин Готов, ибо нужно сказать, что если прежде они значительно превосходили числом рать Оттера, то ныне сами оказались немногочисленными по сравнению с новоприбывшими. Тем не менее падение полководца позволяло им смутить Готов – ведь войско Оттера было утомлено сражением с превосходящим по силе врагом. Тем не менее люди Оттера, падения Тиодольфа не видевшие (ибо плотными были ряды Римлян между Тиодольфом и ими), ударили на врага с такой яростью, что заставили сражавшихся с ними отойти к самым спинам тех, кто противостоял Тиодольфу. Клин Готов стоял твердо и непоколебимо, ибо следовавший за Тиодольфом муж рослый телом и крепкий сердцем, доблестный Торольф, воздел к небу огромный топор и зычно выкрикнул:

– Я следующий в начальствовании за Тиодольфом! Я не паду, пока меня не пронзят насквозь копьем! Я – Торольф из рода Вольфингов! Стойте крепко, прикрывайтесь щитами и молотите, как если бы Тиодольф не отправился раньше своего часа к Богам.

Посему никто не отступил, и свирепой сделалась битва возле клина, а люди Оттера – хотя не было его уже между ними, как и множества прочих воителей, и предводительствовал ратью Аринбьорн Старый – сражались так яростно, что проломили себе путь в рядах Римлян и присоединились к родичам… Заново закипела битва на поле Вольфингов. Римляне же получили некое преимущество, потому что людям Тиодольфа пришлось наступать рассеянными рядами – так, что каждый из воинов мог пользоваться своим оружием, однако Готы были сильны и доблестью, и числом, и не могли Римляне прорвать их строй. Как уже говорилось, их было меньше, потому что лишь половина рати взялась преследовать Готов, отброшенных после яростного натиска. Да больше и не было нужно: столь многие пали рядом с Оттером, Походным Князем и Свейнбьорном Бэрингом, что сочли Римляне слабыми остатки отряда.

Так сражались они на поле Вольфингов в пятом часу после полудня, и никто не уступал. Пока же вершилась битва, мужи уложили Тиодольфа вдали от сраженья под расколотым молнией дубом, к коре которого липли клочки овечьей шерсти, ибо летом в жару собирались под этим деревом овцы и терлись боками о ствол. Посему была вытоптана трава возле дерева, а у самого ствола образовалась канавка. Там и положили Тиодольфа, удивляясь тому, что не сочится кровь из его тела и незаметно никаких оставленных оружием следов на его теле.

О Тиодольфе же скажем, что когда пал он, и память о битве, и том, что было перед нею, оставила его разум, к нему явились счастливые и мирные сны, будто бы вновь стал он парнишкой, еще не сражавшимся с тремя Гуннскими царями на поросшем орешником поле. И в тех снах жил он, как подобает юноше: носился по лугам, объезжал необъезженных жеребят, плавал в реке, охотился со старшими кметями. Но более всего видел он себя в обществе одного старца, который обучал его обрабатывать дерево и владеть оружием. Прекрасны были поначалу видения эти: вот они в кузнице куют меч, впечатывая в сталь тонкие золотые проволочки, вот вместе удят рыбу среди водоворотов Чернавы. Вот сидят в уголке чертога, и старик рассказывает ему о древнем витязе из рода Вольфингов, доблестном Тиодольфе. Вот они вдруг невесть каким образом оказываются на летней полянке, отдыхая после охоты, а пронзенная стрелой олениха лежит у ног их; старик же рассказывает Тиодольфу, как подходить к оленю, чтобы он тебя не зачуял, и все это время ветер выстукивает ветвями мелодию, и вторят ей завывания волынки. Наконец Тиодольф поднялся, чтобы вновь приступить к охоте, и нагнулся за копьем. Тут голос старика смолк, Тиодольф посмотрел на него, и… о! лицо собеседника его стало белым как наледь. И коснулся лица Тиодольф, и оказалось оно под пальцами как твердый кремень, как изображение древнего Бога, хотя ветер, как и прежде, теребил волосы и одежду. Тут великая боль пронзила Тиодольфа во сне, и показалось ему, что и сам он тоже превращается в камень; воспротивился этому Князь всей своей силой, и… о! чаща исчезла, и лишь белый свет окружил Тиодольфа. Вот шевельнул он головой, и из света проступил луг Вольфингов, давно знакомое место. Тут возрадовался и возликовал он, однако, поглядев снова, не увидел на поле ни говяд, ни овец, ни пастушек, следящих за стадами… бушевала на поле жестокая битва, и грохот ее восходил к небесам. Воистину Тиодольф наконец очнулся.

Встал он, огляделся; вокруг скорбным кружком толпились Волчичи, полагавшие ранение его смертельным, хоть и не было на Тиодольфе оставленного оружием следа. Только кольчуга, гномами кованная, осталась лежать на земле, ибо сняли ее, чтобы найти повреждения на теле.

Заглянув в их лица, он молвил:

– Что томит вас, о мужи? Я жив и невредим, что случилось здесь?

И один из них рек:

– Истинно ли человек ты, али вернулся живым с того света? Видели мы, как пал ты во главе рати; как пал, словно сраженный молнией, и сочли раненым или убитым. Кмети же бьются стойко, и жив ты; стало быть, все хорошо.

Рек тогда Тиодольф:

– Дайте в руки мои острие и лезвие им знакомое, чтобы мог я пронзить себя… ибо устрашился я и уклонился от битвы.

Отвечал ему старый витязь:

– Если и так, Тиодольф, неужели ты во второй раз уклонишься от битвы? Не довольно ли и первого раза? Веди же нас назад тешиться игрою мечей, и если будет волятвоя, заколешься после битвы, вновь сослужив роду-племени мужскую службу.

Тут подал он Тиодольфу Ратный Плуг, взяв меч за острие. Приняв оружие за рукоять, Походный Князь молвил:

– Поспешим же, пока есть на то воля Богов, пока еще позволяют они мне ударить мечом за род свой.

Взмахнув Ратным Плугом, направился он к сражавшимся, и сердце взъярилось в груди Тиодольфа, и счастье жизни вернулось к нему; счастье только что покорившееся обычному сну.

Упрекнувший же его старый витязь нагнулся к кольчуге, поднял ее с земли и выкрикнул вслед:

– Тиодольф, неужели ты отправишься нагим в столь жестокую битву, имея надежную ограду для своего тела?

Тиодольф на мгновение задержался, но тут увидели Готы, что дрогнули Римляне, и родовичи наступают – медленно и упорно. Тут забыл Тиодольф обо всем, кроме битвы, и ринулся в сечу, а бывшие с ним заторопились вослед ему; старик же, бывший последним, держа хоберк в руке, бормотал:

Горячая кровь прольется, герою под траву лечь,Ветви из сада Вольфингов обрубит железный меч.Но древу нашего рода жить еще жить и цвесть.Где старый сук обломился – глянь – уже новый есть.И жизнь будет доброй, как прежде.Но молвит ныне старость моя:Витязя, равного этому, не увидят ни племя, ни я.

И он заторопился изо всех своих немолодых уже сил, чтобы успеть набросить хоберк на плечи Тиодольфа.

Глава XXIV

Готы терпят поражение от Римлян

Едва Тиодольф ворвался в сечу, раздался могучий рев: многие родичи уже считали его погибшим; воины окружили его, и в радостных голосах звучала глубокая и сердечная дружба. Укоривший Тиодольфа старик, Йорутед из рода Вольфингов, подошел к Князю и протянул ему хоберк, который тот надел, почти и не заметив этого, ибо и сердце и душа его уже были обращены к сражению с Римлянами и ратным деяниям.

Тиодольф видел, что они отступают, сохраняя порядок, как бы уступая численному перевесу, но не разгромленными. Посему он собрал вокруг себя Готов и заново выстроил их, ибо сеча и преследование несколько расстроили ряды родовичей. Теперь он поставил их не клином, а рядами, где по трое, а где по пять или более человек в глубину. Враг отступал, и Князь надеялся опрокинуть Римлян, а потом повернуть в Волчьей Веси, чтобы изгнать пришельцев из окрестностей дома или того, что от него осталось.

Однако Тиодольф напомнил себе, что помощь может прийти к Римлянам и от большого полка: не так уж много людей требовалось там теперь, ибо ничто не угрожало Римлянам с тыла. Впрочем, мысль эта была лишь тенью в его голове, потому что, когда он вновь оказался в кольчуге, все вокруг заколыхалось, превращаясь в подобие видения. Тиодольф оглянулся, ничем не напоминая того, каким был он в прежние дни, когда не видел перед собой одного только врага и думал лишь о победе. Ему действительно показалось, что Вудсан, Солнце Лесное, где-то рядом, и не против его воли, не навязываясь, а как если бы привлекла ее сюда тоска ее, привлекла и не позволяла уйти… И краса ее в какие-то мгновения казалась ему более близкой, чем окружавшие его витязи. Во всем остальном он пребывал как бы во сне, и как бывает в подобных случаях, пытался что-то сделать, совершить нечто важное, что, тем не менее, не удавалось ему. И по мере углубления в этот сон обличье врагов менялось прямо на глазах; вместо суровых, загорелых, выбритых лиц под железными шлемами, над краями кованых железом щитов на него смотрели другие – принадлежащие людям невысоким, крупноголовым, длиннобородым, злобным, кособоким, и вообще мерзким с вида. Посему он только смотрел вперед, не имея сил шевельнуться, и голова его плыла кругом, словно от крепкого удара.

Остановились на время и родовичи, взволнованные и упавшие духом, потому что Тиодольф не ринулся на врага, словно сокол на добычу, как было в обычае у него. Остановились и Римляне, вновь обратившись лицом к противнику; место было выгодным для сопротивления, ибо склон здесь поднимался к жилищу Вольфингов; кроме того они заметили промедление Готов и воспользовались им.

Наконец Тиодольф сошел с места, воздев над головой Ратный Плуг в правой руке; левая же, отставленная вбок, как будто увлекала за собой кого-то еще. На ходу он бормотал: «Когда же эти поганые порождения иного мира расчистят нам путь, чтобы мы одни наслаждались друг другом среди цветов под солнцем?»

Оба войска сближались, и вдали вновь пропели трубы, говорившие, что выручка идет к Римлянам от большого полка. Враги Готов взревели от радости, и рать родовичей не могла более сдерживать себя и бросилась на врага. С Тиодольфом же вышло так, что, погруженный в свои видения, он не вел своих людей, а наступал вместе с ними. Но Ратный Плуг оставался в его деснице, и он бормотал себе в бороду: «Бей вперед, рази назад, бей одесную, только не ударяй ошую!»

Так сошлись полки, но, как и прежде, Готы не могли отбросить Римлян, ни Римляне не в силах были сломить Готов. Только многие из родовичей были в смятении: они понимали, что помощь идет и Римлянам, трубы их все приближались и пели с каждым шагом все веселей, и наконец, когда сеча начала уже утомлять родовичей, горны эти запели прямо им в уши. Ясно было, что пришел новый отряд, и воины Рима бросились врассыпную вправо и влево, уступая место новопришедшим. Свежие воины хлынули на Готов словно вода, когда открывают створ в плотине. Римляне наступали в строгом порядке, не нарушая рядов, но, тем не менее, быстро, и без промедления вступили в сечу, разрубив надвое Готскую рать, и погнали ее в две стороны вниз по склону.

Тем не менее витязи-родовичи доблестно сопротивлялись; останавливаясь группами в одну или две, а когда и в десять двадцатериц, отходили и снова останавливались; так что хотя многие были порублены Римлянами, но лишь после того, как каждый сразил своего врага, находились среди Готов и такие, старейшие, которые бились так, как если сам он и горстка друзей вокруг представляла собой остатки войска племени; эти не обращали внимания на то, что отступают другие, на то, что вокруг уже только Римляне, отрезавшие их от всякой помощи и подмоги, но рубились и рубились, пока не падали под тяжестью многих ударов.

Тем не менее боевой порядок Готов был сломан, многие пали, и родовичи отступали; казалось даже, что их вот-вот загонят в реку и все будет потеряно.

С Тиодольфом же было так: при появлении свежей рати он как будто проснулся, вновь стал самим собою и бросился в самую гущу битвы; многих сразил он, не получив даже раны, и на какое-то время его окружило пустое пространство – такой страх вселял он в сердца даже самых мужественных врагов. Но те, кто был рядом, видели смертельную бледность на лице его, остановившийся взгляд; и вдруг, когда стоял он, грозя кольцу трепетавших врагов, слабость вновь овладела Князем, и Ратный Плуг выпал из длани его и пал он мертвым на землю.

Тут видевшие его решили, одни – что пал он, сопротивляясь потаенной ране и наконец покорившись ей, другие – что проклятье пало на него и весь Народ Марки, третьи сочли его мертвым, четвертые – обеспамятевшим. Но жив был Тиодольф или мертв, витязи Порубежья не могли оставить своего Походного Князя в руках врагов. Посему, подняв его, они собрались вокруг Тиодольфа крепким отрядом, отбивавшимся от всех нападений и упорно прорубавшимся сквозь самую гущу битвы. Прочие Готы присоединялись к нему, и вот отряд этот вновь сделался ратью, которую Римляне не могли более разделить на кучки отчаявшихся людей.

Готы с боем пробивали себе путь; их вел ныне Аринбьорн Медведич, решивший стать насмерть, найдя удобное место для обороны; так, то и дело огрызаясь на нападения Римлян вышли они строем, становящимся все более крепким, на пригорок, обращенный одной стороной к броду другой же – к тому склону, на котором шла ныне битва.

Тут они встали перед врагом, как подобает мужам, решившим умереть или отступить; оставшиеся среди родовичей лучники вышли на фланги и принялись обстреливать Римлян, среди которых не было легковооруженных, пращников или стрелков, оставшихся у Волчьего Дома. Поэтому Римляне остановились, дав людям Марки вздохнуть, и передышка эта была для родовичей воистину спасительной. Ибо если бы враги продолжали теснить Готов и не ослабляли бы натиска, то попрали бы своими ногами трупы всех воинов Марки: ведь они утратили своего вождя, по мнению одних – раненого, по мнению других – лишенного прав полководца Богами. Рать родовичей пала духом; должно быть, они и впрямь выстояли бы на этом месте до последнего воина, однако надежда в них ослабела, и весь народ стал у грозной и страшной черты. Если бы пали они, некому было более оградить людей Марки от огня и меча.

Однако вновь слабость и прихоть вождя Римлян спасла его противников. Еще недавно решив, что рать Оттера заключает в себе всю силу Марки, и посчитав ее слишком малочисленной, теперь он впал в противоположную крайность, посчитав, что войско Тиодольфа составляет лишь часть воинства Готов, и что тут уж он оказывается чересчур слабым.

Верно и то, что приближалась темная ночь, окрестности были Римлянам незнакомы, и они не могли полностью довериться своим лазутчикам и проводникам, изменникам Готам. Более того, лес находился совсем рядом, и захватчики не знали, что он скрывает… Кроме всего этого – и в первую очередь – на них напало предчувствие какого-то несчастья; ибо дорогие Готам лесные селения вселяли в них страх. Им казалось, что Боги врагов затаились поблизости, выжидая, чтобы напасть, даже если будут порублены все мужчины племени. Посему, оттеснив Готов к этой высотке над бродом – не крепости, не горе, даже не к холму, просто пологой возвышенности – Римляне оставили их в покое и с победными криками отступили, забирая своих раненых и убитых, добивая еще живых людей Марки. Взяли они и пленников, но немного, ибо смертный бой на лугу Вольфингов шел между мужем и мужем.

Глава XXV

Рать родовичей уходит в дебри

И все же, хотя Римляне оставили поле боя, Готы были очень жестоко потрепаны. Поражение их было бы не столь громким, находись они сейчас в чужой земле, откуда всегда можно уйти, но при нынешнем положении дел, когда враги засели в их собственном доме, их следовало или изгнать, или погибнуть. Многие считали, что наступила злая пора и Боги решили сокрушить племя. Тут и Вольфинги, и другие роды вспомнили о Холсан и ее мудрости и захотели услышать, что сталось с нею.

Наконец по рати пронеслась весть о Тиодольфе, о том, что жив он. Медленно приходил в себя Князь, но так и не стал прежним собою и сидел среди своих людей мрачный и молчаливый, хотя в обыкновении у него было вести себя иначе, ибо доселе был он человеком веселым и дружелюбным.

На той возвышенности, где остановились теперь люди Марки, сошлись самые доблестные витязи, вожди и мудрые мужи, уцелевшие в сече и не получившие горестных ран; они обнаружили там Тиодольфа, сидевшего на земле, повесив голову, скорее похожего на пленника, чем на полководца среди своего войска… более того, пусты были его ножны, потому что выпавший из его десницы Ратный Плуг пропал под ногами, затерялся в круговороте сражения. Так сидел Тиодольф, а все вокруг печально смотрели на него: и Аринбьорн Медведич, и Вольфкеттль, и Торольф, люди его же рода, и Хиаранди Лосевич, и Гейрбальд Щитович, вестник лесной, Лис, видевший Римский Острог, и многие еще витязи. Пала ночь, и вокруг стана зажгли костры, ибо говорили люди: Римлянам ведомо, где искать нас, если только они захотят это сделать. Возле этих костров Готы ели и пили кто что припас, но самый высокий костер пылал посреди кольца, и люди направлялись к нему за советом и помощью; впрочем, никто не говорил: «Что нам делать теперь», ибо все пребывали в унынии и скорби оттого, что Боги забрали победу из рук Готов в тот самый миг, когда она казалась совсем рядом.

Тут снаружи внешнего кольца люди зашевелились, расступились, и подошедший к вождям парень спросил:

– Кто проведет меня к Походному Князю?

Тиодольф, сидевший неподалеку, ничего не ответил; Аринбьорн же молвил:

– Этот сидящий муж и есть Князь сего Похода, говори, он слышит тебя, но сперва назови свое имя.

Ответил парень:

– Зовут меня Эйли, сын Серого; я пришел с вестью от Холсан и тех, кто остался дома, но теперь находятся в чаще леса.

Услыхав имя Холсан, Тиодольф вздрогнул, поднял взгляд от земли и, повернувшись налево, сказал:

– И что же говорит твоя дочь?

Люди не обратили внимания на то, что он сказал «твоя» дочь, им показалось, что услыхали они «моя», ибо так положено было называть ее Тиодольфу, приемному отцу девушки. Но Эйли молвил:

– Князь и вы, вожди, так говорит Холсан: «Ведомо мне ныне, что Оттер сражен, и погибли многие, что разбиты вы и отброшены Римлянами, и дружно решили вы оставаться на месте, дождаться врага и принять достойную мужа кончину. Но если выполните волю мою, волю, открытую мне свыше, погибнет кто из вас или умрет, родовичи победят, и племя наше останется жить в новом величии. Сделайте так: Римляне полагают, что утром обнаружат вас на этом месте, или узнают, что вы бежали за реку, как следует побежденным, и тогда навалятся на вас всем войском, а потом поставят на месте Волчьего Логова свой острог, как заведено в их обычае, предадут мечу и огню, оковам рабства каждый род Порубежья. Посему идите в обход и углубитесь в леса к северо-западу от домов, а там идите на место Тинга в Средней Марке. Ибо кто знает, быть может, уже завтра мы снова нападем на этих грабителей? Обо всем этом вы услышите больше, когда встретимся мы и придет время совета, ибо нам, домоседам, стали ведомы некоторые обычаи Римлян. Спешите же! И пусть трава не оплетает вам ноги! Тебе же, Тиодольф, скажу я особое слово, но только при встрече, ибо ведомо мне, что ныне ты не послушаешься меня». Вот что сказала Холсан.

– Будешь ли говорить, Князь Похода? – спросил Аринбьорн, однако Тиодольф отрицательно качнул головой.

– Ответить ли за тебя? – И Тиодольф кивнул в знак согласия. Тогда молвил Аринбьорн так:

– Эйли, сын Серого, собираешься ли ты возвращаться к той, что послала тебя?

– Да, – ответил парень, – но вместе с вами, потому что нужно идти немедленно, а мне ведомы все тропинки. Темной ночью вам понадобится проводник, в чем легко убедиться.

Тут поднялся Аринбьорн и рек:

– Вожди и начальные люди, расходитесь быстрее, и пусть люди ваши приготовятся к дороге. Только прикажите им не гасить костров и идти так тихо, как только можно. Ибо в сей самый час, еще до восхода луны мы уйдем в чащу – к месту Тинга, что в Средней Марке.

А когда разошлись они, Аринбьорн и Тиодольф остались вдвоем; тут Князь поднял свою голову и медленно, напрягаясь, проговорил:

– Аринбьорн, спасибо тебе; ты будешь достойным вождем сему народу, ибо я чем-то отягощен, и не знаю, на жизнь ли моя тягота, или на смерть. Более нет у меня права распоряжаться тобой, ибо дважды сплоховал я в бою. Но приказывай мне, и я подчинюсь; дай меч в руку мою, и я буду рубиться, пока Бог не заберет и это оружие из моей руки, как было сегодня с Ратным Плугом.

– Хорошо, – отвечал Аринбьорн, – ведь может случиться, что завтра ты сойдешься в бою с этим Богом и, обрушив на него свой меч, или победишь или уйдешь к праотцам мужем гордым и доблестным.

Поговорив так, Тиодольф встал и как будто бы приободрился. Однако все войско было уже на ногах, и осторожно, не подымая шума направились они вокруг Волчьего Поля, вокруг наделов к лесу, что стоял за домами. По дороге им никто не препятствовал, а попавшийся под руку дозор Римлян был уничтожен почти бесшумно; тела же захватчиков, числом двенадцать, они прихватили с собой, дабы, меняя дозорных, Римляне не натолкнулись на трупы и не догадались, каким путем ушли Готы; ну а так они вполне могли посчитать, что застава их либо бежала, либо была похищена Богами лесовиков.

Так вошли они в лес, и Аринбьорн вместе с вождями готовы были уже повернуть общей дорогой к месту Тинга; но Эйли, услышав об этом, рассмеялся:

– Если бы вы спали сегодня, то выбрали бы другую дорогу. Ибо Холсан велела нам укрыть нашу тропу от врага огромными деревьями, поваленными вместе с сучьями и ветвями.

Попав туда, вы увидите, что место Тинга огорожено как крепостной стеною, и ведущие внутрь ворота отыскать трудно, однако же я покажу вам дорогу.

Так он и сделал без промедления, и вот рать уже пришла к месту Тинга, огороженному столь искусно, что всякий входящий шел по узкому коридору между заборами из древесных стволов по обе руки – тропой, вьющейся как в лабиринте. Здесь спешились все: в Священное место не могло попасть никакое животное, и посему лошадей оставили снаружи. Медленно, тихо втягивалось войско внутрь ограды Тингстеда, и… о! там уже успело собраться много народу – и Волчичи, и Медведичи, да и люди других родов – и пусть не было среди них воинов в самой поре, у всякого, кроме разве что младших детей и самых слабых из женщин, имелось при себе какое-нибудь оружие. Все соблюдали порядок и стояли или сидели рядами, ожидая приказа к битве. Чтобы укрыть слабейших из женщин, стариков и детей, по окраине у засеки поставили хижины из сучьев и тростника, ибо Холсан не велела занимать Кольцо Судеб и Говорильную Горку, словно бы дожидаясь Народного Схода, так что воины могли разместиться там и привести в порядок свое снаряжение. Около хижин сих горели костры, – редкие и невеликие, чтобы не привлечь внимания Римлян, да и те были заслонены плетнями со стороны лагеря захватчиков: Холсан не хотела, чтобы враги отыскали Готов по свету.

В крепости сей было тихо, ибо всякий, умевший отличить правую руку от левой думал только о битве, о погибели смертного врага племени.

Возле Говорильной Горки, к востоку был поставлен стройный буковый ствол, от которого отходила приколоченная гвоздями поперечина, а с нее свисала дивная лампа – Солнце Чертога – поблескивая над головами, хотя свет ее здесь, посреди дикого леса, казался совсем слабым, но и ее с трех сторон скрывали от глаз мимохожего и мимоезжего тонкие доски. Под нею же, как и прежде в чертоге, на груде ветвей сидела носящая имя Холсан в темно-синем плаще, надшитым золотом прекрасным платьем, которое надевала она во время Сходов. Правая рука ее покоилась на обнаженном мече, лежавшем на коленях ее; возле сидел Сорли Умудренный Войной, стройные парни и крепкие девы и старые кмети из числа трэлов и вольноотпущенников, готовые исполнить сошедшие с ее уст приказы; ибо Дева Чертога и Сорли главенствовали над всеми, оставшимися дома.

Тут вступили Тиодольф, Аринбьорн и остальные вожди в кольцо мужей, ее окружавших; радостно приветствовала их Холсан такими словами:

– Хейл, сыны Тюра, встретив вас снова, кажется мне, что победа уже одержана: томительным было время ожидания, бремя страха носили мы на себе от каждого утра до вечера, и не могли расстаться с ним все часы, проводимые без сна. Но вы пришли сюда, и пусть этот Тинг освещают не лучи Луны, а пламя, пляшущее на стенах Чертога Вольфингов; пусть нам придется начинать все сначала, искать себе новое место, другую реку, другие луга, все равно великим сделается племя людей, звавших Марку своей, и ничто не затмит его славы, пусть дикие звери и Римляне остаются в своих логовищах, наши родовичи расчистят себе другие поля в этом диком лесу, прославят своими деяниями другую реку, еще не знакомую с руками человека. Трудом своим они сделают плодородными земли, на которых поселятся, ради благосостояния рода. О сыны Тюра, дружелюбны сейчас ваши лица и нет на них горечи. Натиск грозы народов испугал вас не больше, чем стадо туров, дружно рванувшееся со своего пастбища у подножья заросшего травою холма. Счастлив нынешний канун, о сыны Готские, но да будет еще счастливо завтрашнее утро.

Многие расслышали слова ее, и радостный ропот прокатился над рядами; ибо понятно было, что такие слова предвещают победу.

И пока говорила она, луна, встававшая над Мидмаркой, когда рать еще только заходила в лес, поднялась над макушками высоких деревьев, что стеной окружали Тингстед, озарила светом своим все собрание, и доспехи воинов заискрились в холодных лучах. Тут Холсан сбросила с плеч синий плащ и встала, шитое золотом платье заискрилось в сумраке словно сосулька, повисшая на кровле чертога в полночь, когда праздник уже недалеко, а спящий мир вокруг дома безмолвствует после десятинедельных морозов.

Вот заговорила она опять:

– О Князь Рати, уста твои безмолвствуют; прикажи этому витязю – Бэрингу, чтобы он распорядился ратью, ибо оба вы мудры: дороги мгновения этой ночи и нельзя расходовать их впустую, ибо они даруют Вольфингам спасение, Бэрингам – отмщение, а всему народу – новую надежду.

Тиодольф все медлил, повесив голову; вот вздохнул он, вот левая рука его потянулась к лишенным меча ножнам, а правая к горлу, словно бы Князя томило нечто такое, чего и сказать он не мог… Однако наконец возвысил он свою голову и сказал Аринбьорну, неторопливо и с усилием, как и прежде:

– Вождь Бэрингов, взойди на Холм Говорения и поделись с народом своей мудростью; пусть знает всякий, что рано утром, еще до рассвета, предстоит всем, кто в силах и кому не запрещают этого Боги, совершить деяния, достойные собственной доблести, заслужить отдых себе, а родовичам даровать новые дни для новых подвигов.

Умолк Тиодольф, и вновь голова его свалилась на грудь, косо глянула на него Холсан. Но Аринбьорн взошел на Говорильную Горку и произнес:

– Мужи Готские, родичи мои, миновало несколько дней с тех пор как мы впервые встретили Римлян и бились с ними; бывал и наш верх, бывало, оставляла нас удача, как часто случается в ратном деле: ибо мужественны враги наши и в отваге нам не уступят. Однако внемлите, слушайте, что предстоит завтра; больше не можем мы терпеть чужаков на своей земле, а потому мы должны вернуть свое или погибнуть. Только знайте, речь идет не о каких-нибудь там припасах, не о полудюжине говяд, не о бревнах, составляющих стены дома, а о всей жизни, устроенной нашими руками в этой земле. Я не даю вам выбора, ибо не из чего выбирать. Мы ныне в лесу, при нас ничего нет, но у многих дома плачут дети, жены ждут под родным кровом, и если мы не вернем им мир, к ним явятся Римляне с войною. Там, внизу, по равнине медленно приближается наш обоз, а вместе с ним скарб, что брали мы с собой, но речь не о нем, ибо мы можем взять больше. В нем находятся наши знамена и битвенные знаки, что много важнее. И отделяет его от нас сущая малость – горстка мужественных врагов, мечи их и копья, несколько ран, надежда на смерть, осененную похвалами людей… Через два или три часа нам придется преодолеть это препятствие. Я не спрашиваю вашей воли на это, ибо знаю, что ни о чем другом вы не помышляете; посему, когда смолкну я, не кричите, не ударяйте в щиты, ибо недалеко мы сейчас от родного дома, в котором засел враг, способный погубить нас. Пусть всякий сейчас отдохнет, как умеет, пусть уснет, если сможет, не снимая доспеха, не разлучаясь с оружием; а когда проснетесь, разбуженные вождями рати, сотниками и стоящими над двадцатерицею воинами, забудьте, что вокруг ночь, займите свое место в строю, приготовьтесь бесшумно пройти лес. Теперь вы слышали от меня все, что хотел бы сказать сам Князь; завтра его увидят те, кто в первых рядах бросается на врага, потому что велико желание его вернуться на свое место на помосте в Чертоге Вольфингов.

Он умолк, и Готы, как и было сказано, не испустили другого звука, кроме радостного бормотанья. Большая часть их немедленно обратилась ко сну, как будто не имелось у них дела важнее его – ибо мудры они были в путях войны. Словом, войско опустилось на землю, кроме выставленных в ночной дозор, Аринбьорна, Тиодольфа и Холсан. Они так и остались стоять втроем, и Аринбьорн молвил:

– Ныне мне кажется, не что мы победили врага, что погрузились в покой после победы, а как если бы у нас нет и никогда не было врагов. Глубокий мир почиет на мне, и я, человек гневный доселе, думаю только о том, что любимые мною родовичи населили всю землю, не оставив для врага и кусочка земли. Возможно, это еще служится когда-нибудь. Сегодня все хорошо, но завтра станет еще лучше. Не знаю, чего ты хочешь, о Тиодольф, ибо нечто изменилось в тебе и ты сделался странным для нас. О себе же скажу тебе прямо: я буду искать Оттера Лаксинга, моего друга и приятеля, мудрого мужа, по моей опрометчивости попавшего под клинки Римлян и более не присутствующего среди нас. Я буду искать его и постараюсь завтра найти – он не мог отлететь далеко – и мы будем блаженствовать и радоваться вместе. А теперь я усну, ибо велел дозорным разбудить меня в случае срочной нужды. Спи и ты, Тиодольф! И проснись прежним, когда луна опустится ниже.

После он улегся на груду ветвей и сразу уснул.

Глава XXVI

Тиодольф разговаривает с Вудсан

Теперь лишь Тиодольф и Холсан стояли вдвоем на Холме Говорения; луна уже высоко поднялась над верхушками деревьев, Тиодольф не шевелился; голова его была опущена долу, словно бы он погрузился в думу. Тут промолвила Холсан, стараясь не нарушить тишину безмолвного стана:

– Я сказала, что мгновения ночи сей дороги и улетают быстро; может случиться, что тебе нужно будет многое сказать и сделать, прежде чем с рассветом войско пробудится. Поэтому отойдем со мной чуть в сторону; там ты, возможно, узнаешь некие вести и придумаешь, как надо теперь поступить.

И ничего более не говоря, она взяла его за руку и повела, Тиодольф же просто следовал за ней, не говоря ни слова. Оставив стан, они углубились в лес под буковую листву, почти не пропускавшую лунного света, и вот ноги Тиодольфа стали ступать сами собой; ибо шли они по тропе известной ему хорошо и назубок.

Так вышли они на ту небольшую лужайку, на которой в начале повести сей Тиодольф встретил Вудсан; и каменное сидение на ней, как и прежде, не было ныне свободным: на нем восседала Вудсан, вновь облачившаяся в свои блистающие одежды. Голова ее поникла, лицо скрывалось в ладонях; заслышав шаги, она не подняла головы, потому что ждала их.

Тиодольф не стал медлить; на мгновение показалось ему, что прошлого и не было, что все битвы, спешка, надежды и опасения превратились в видения, невысказанные и приснившиеся слова. Направившись прямо к Вудсан, он сел рядом с нею и положил ей руки на плечи, прикоснулся к ладони и погладил ее; однако же та не шевелилась, словно бы не замечая его, Холсан же остановилась перед ними, глядя на обоих и заговорила не сразу, но при первых же звуках ее голоса Вудсан затрепетала, по-прежнему пряча лицо. Вот что рекла Холсан:

Ныне два горя передо мною, двойная мука могучих сердец,Оба на радость не переменишь, но я могу положить конецЛишь одному из них; одинокая дева, я сумею его изгнать.И сгинет, рассеется летней росою и более не вернется опять.О Вудсан, ты меня носила, рада бы счастьем тебе отплатить.Но ты – из Богов, и тебе известно, чему бывать, а чему не быть.Силы моей не хватит на это; могу лишь тебе показатьС правдой сложенные печали, о которых следует знать,Прежде чем воля воздвигнет руку. И нечего мне открыть,Кроме того, что ты уже знаешь, но предпочла забыть.Жив будет муж, любимый тобою, и ни человек, ни Бог,Тому не помеха, но только подумай, как этот удел жесток.Волей своей удержишь, Богиня, в живых своего раба,Он будет твоим лишь, пусть нити иные пряла для него судьба.Тот, кто вчера был твоим мужем, завтра же может статьСчастьем народа, хотя по земле отныне ему не ступать,Частью всех прошлых радостей и славой грядущих лет,Причиной веселья потомков и посрамлением бед.Он напомнит родовичам бранным, которым в жизни сей быть.И о смерти, которая нас заставляет в доблести жить.Да, много деяний свершил тот, кто в землю сырую лег,Как ложится весною семя – тихо, не зная невзгод.Ходит над ним крестьянин, и ветру зимнему дуть,От ветров зимних отныне укрыт его новый путь.И мужа сего, который жил для тебя и для всех,Сделаешь ли ты Богом для трусов, пойдешь ли на этот грех?Неужели ты думаешь, что и впредь будет так,Как на поле ореховом, когда рядом был враг.Так как было, когда ты меня породила на свет,Меня, душу Вольфингов, наделив течением лет.И ужель, подражая Богу, ты попробуешь, бедная мать,Заново этого мужа, отца моего создать.Страшная, горькая шутка. Но став между ваших плеч,Суждено мне прощальное слово вам в счастье и горе изречь.Я скажу: о отец мой могучий, тебе суждено предпочестьНе жизнь во смерти, а гибель, славу и вечную честь.