Отверженный V: Возмездие

В итоге разум всё же оказался сильнее, и княжну я сумел-таки выпроводить, но вот гормоны с разумом соглашаться категорически не хотели и требовали вернуть Арину или найти ей хоть какую-нибудь замену. Их я, конечно, сумел утихомирить, но это было непросто — в какой-то момент я даже подумал, что было бы неплохо всё бросить и сорваться в Москву и утроить сюрприз Оксане. Конечно, это было бы неправильно, но мне очень хотелось так поступить.

И я бы, наверное, поехал, если бы не предстоящая утренняя встреча с кесарем. В теории можно было успеть добраться до Москвы, провести половину ночи с Оксаной и к утру вернуться в Новгород. Да, пришлось бы идти к кесарю не выспавшись, но кого такие мелочи волнуют, когда душа требует веселья, а гормоны — разрядки? Но всё же я не поехал. И это было правильно хотя бы потому, что с моим умением попадать в различные неприятности на ровном месте и в ответственный момент, был довольно-таки большой шанс не вернуться к утру в столицу и опоздать к Романову.

Ещё была большая вероятность, что пока я доехал бы до Москвы, из меня полностью выветрилось действие Арининых духов, и я отправился бы назад, понимая, что не стоит давать Оксане надежду на то, что у нас могут быть отношения. Это было бы как минимум некрасиво с моей стороны. Но зато благодаря этому внезапному ночному желанию съездить в Москву я вспомнил, что надо бы позвонить Оксане и узнать, чем закончилась её история с мужем.

Острая жажда любовных приключений полностью отпустила меня примерно часа через два после ухода Арины, однако спать мне уже не хотелось. В голову лезли всякие мысли: сначала о Зотовой, потом об Оксане, потом неожиданно о Миле, после этого об Анне и Дарье и о том, как теперь быть с судом. После этого вполне логично я подумал о дяде Володе, а в связи с ним о том, что скоро я буду очень богат.

Ещё я думал о предстоящей встрече с кесарем и спецоперации по спасению ребят и о моём участии в ней, потом отдельно о кесаре, о метке, которую он на меня наложил, и о бабушке, которая эту метку заметила и распознала. Я так и не понял, одобряет бабушка или нет, что я так сблизился с кесарем, но мне однозначно стоило к ней прислушиваться.

Я много думал о бабушке. О её приглашении потренироваться вблизи родового Источника, о самом Источнике, о возможности пройти у него повторную Инициацию. Вспоминал слова Аполлона Ерофеевича о том, какие возможности родовой Источник давал менталисту.

Думал об отце, об Андрее и Маше и снова о бабушке, обо всей моей семье, частью которой я снова стал себя ощущать, благодаря бабушке Кате. О комнате, в которой висит мой детский рисунок. О словах отца, сказанных им перед нашим расставанием.

Потом, уже на полностью холодную голову, опять думал об Арине и пытался понять, что же ей всё-таки от меня нужно? Я не мог поверить, что она так сильно была в меня влюблена. Хотя, надо признаться, я ощущал, что чувства она ко мне испытывает. И чувства эти были довольно сильные. Но была это любовь или обычное сексуальное влечение, разобрать я не мог.

Ещё я думал о том, а не прекратить ли мне избегать Арины? В конце концов, помимо того, что княжна испытывала ко мне определённые чувства, она ещё была хороша собой, умна, мы с ней в прошлый раз провели фантастическую ночь, в общем, всё говорило за то, что у нас вполне могли сложиться отношения. Вообще, Зотова могла оказаться неплохой партией, если бы я решил в ближайшем будущем остепениться и заняться по окончании академии коммерцией. О мезальянсе можно было не думать — если бы я решил взять Арину в жёны, то перед этим точно вернул бы себе свою фамилию и титул.

А на предстоящую помолвку княжны мне по большому счёту было плевать. Я не знал этого парня и не был ему ничем обязан. Да и, вообще, не факт, что Арина готовилась к помолвке — такие вещи не происходят неожиданно, уж друг князя Зотова — Милютин точно хоть что-то бы да знал.

Но почему-то у меня была твёрдая уверенность, что строить отношения с Ариной нельзя. И дело было даже не только в том, что в моей голове постоянно всплывала брошенная Милой при прощании фраза «Только с Зотовой не связывайся», и не в том, что это могло быть чем-то чревато. Просто было ощущение, что делать это не стоит. Как не стоит завязывать серьёзные отношения с Аней, или с Оксаной, или с любой другой девушкой. Боялся ли я таких отношений в принципе и потому избегал их или втайне надеялся когда-нибудь ещё встретить Милу? На этот вопрос ответа у меня не было.

В итоге все эти мысли будоражили меня почти до трёх часов ночи, а когда я всё-таки смог уснуть, то кое-что из этого даже являлось во сне в виде какими-то совсем уж диких сюрреалистичных образов. Поэтому спал я очень плохо и совершенно не выспался. Если бы не настойчивый будильник, который я предусмотрительно поставил в другом конце комнаты, чтобы сквозь сон его не выключить, то проснуться я вполне мог от ударов кулака водителя Милютина по моей двери.

Я принял холодный душ, который не особо помог проснуться, затем с тем же эффектом выпил три чашки кофе. Завтракать не хотелось, да особо было и нечем. Часы показывали половину девятого — до приезда Милютина оставалось ещё полчаса. В комнате сидеть не хотелось, и я решил выйти заранее, чтобы немного прогуляться.

Выходя, внимательно осмотрел дверь. Корявая металлическая заплата, которую я смог «прилепить» с помощью магии земли поверх дыры от фаербола, смело могла продержаться до понедельника, а там надо было идти в администрацию, говорить, что случайно сам сломал дверь, и попросить поставить новую. Разумеется, оплатив этот ремонт.

Так как мы с Иваном Ивановичем ехали к Романову в воскресенье утром, я был уверен, что разговаривать нам предстоит с одним лишь Александром Петровичем и был очень удивлён, когда увидел в кабинете кесаря Глебова, Валуева и Воронцова. Последнему я звонил накануне и передал номер телефона, полученный от отца.

После приветствия и положенного в таком случае обмена любезностями я поведал всем присутствующим примерно то же, что накануне рассказал Милютину, умолчав лишь про дядю Володю и всё, что с ним связано. Александр Петрович внимательно меня выслушал и спросил:

— Мы можем быть уверены, что твой отец сдержит слово?

Слова кесаря показались мне обидными, и я сказал:

— Я в этом уверен. Мой отец не самый приятный в общении эльф и часто совершает поступки, которые не всем понятны, но слово своё он держит всегда. Для Седова-Белозерского сдержать данное им слово — дело чести, и неважно кому он его давал и при каких обстоятельствах. Ещё никто никогда не мог обвинить Седовых-Белозерских в том, что они не держат слова!

Видимо, Александр Петрович понял, что, сомневаясь в порядочности отца, он оскорбил всех Седовых-Белозерских, в том числе и меня, поэтому кесарь поспешил объясниться:

— Не стоит принимать всё так близко к сердцу, мой юный друг, я не сомневаюсь в том, что твой отец собирается сдержать слово, я имел в виду, насколько он контролирует ситуацию в Петербурге?

Я хотел было сказать, что если бы не контролировал, то и слова бы не давал, но потом вспомнил, что разговариваю с самим кесарем, и решил не дерзить. К тому же до меня дошло, что в присутствии Романова делать упор на то, что мой отец всегда держит слово, было тоже не совсем корректно. Ведь отец дал слово убить кесаря.

— Вчера после обеда я созвонился с Николаем Константиновичем по номеру, который мне дал юный князь, — сказал Воронцов, решивший закрыть поднятую кесарем тему. — И мне он тоже подтвердил, что до конца спецоперации по спасению похищенных подростков эльфы не нарушат перемирие. В свою очередь, я дал Николаю Константиновичу слово, известить его об окончании спецоперации в течение трёх дней с момента её завершения.

Я отметил, что Воронцов назвал меня юным князем, подчеркнув тем самым, что считает меня именно Седовым-Белозерским, а не курсантом Андреевым. Это было неожиданно и приятно.

— Что ж, это хорошая новость! — радостно и, как мне показалось, немного наигранно произнёс кесарь. — Это не то чтобы развязывает нам руки, но очень упрощает задачу. Не зря Роман ездил в Петербург и рисковал.

Присутствующие одобрительно закивали и посмотрели на меня с уважением. Это мне польстило. А ещё, несмотря на то, что похвала была заслуженной, я засмущался.

— Кстати, насчёт риска, — вступил в разговор Валуев. — У тебя, Роман, есть какие-нибудь предположения, кто мог организовать покушение на вас с Борисом?

— Дядя Володя, — ответил я главе КФБ.

— Волошин? — переспросил кесарь. — Ты уверен? У тебя есть хоть какие-то доказательства?

— Да, — сказал я. — Уверен.

— Тогда надо объявить его в розыск, — заявил Валуев.

— Не надо, мы уже помирились.

После этих моих слов все, кроме Милютина, посмотрели на меня с интересом, а кесарь не удержался и сказал:

— Интересная у вас семья, ты уж меня прости.

— Ничего, — ответил я. — Временами я тоже удивляюсь.

— А отца ты сам уговорил или бабушка помогла?

— Уговорил сам. Встречу бабушка назначила.

— Как она? — спросил кесарь. — Я много о ней слышал.

— У неё всё хорошо, — ответил я. — Учитывая, что ей сто двадцать лет, можно сказать, что очень хорошо.

— Когда увидишься с бабушкой в следующий раз, передай ей мою благодарность за то, что она организовала эвакуацию нашего агента.

Мне показалось, что кесарю не столько было важно передать благодарность за спасение Бориса, сколько он хотел посмотреть на мою реакцию на слова «когда увидишься». Я не стал «разочаровывать» Александра Петровича и сказал:

— Скоро увижусь. Бабушка пригласила меня погостить на пару недель, и я планирую поехать к ней сразу же после занятий, если, конечно, не возникнет каких-либо препятствий.

— Раз уж мы заговорили о занятиях, — наконец-то вступил в разговор Милютин. — Ты определился, где хочешь продолжить обучение?

— Пока нет, — ответил я.

— Ты уж поторопись с решением. Мы с Игорем Денисовичем хоть и составим тебе протекцию, но не хотелось бы оставлять всё на последний момент.

— В случае чего я могу и в Кутузовке ещё на один год остаться. Признаюсь, сейчас я больше думаю о предстоящей спецоперации и о ребятах, чем об учёбе. И пользуясь случаем, хочу попросить вас всех и в первую очередь Александра Петровича, разрешить мне принять активное участие в спасении ребят.

— Это опасно, — заметил Валуев.

— Я знаю, — ответил я руководителю КФБ. — И осознаю все риски.

— Игорь Денисович, Роман смог с боем вырваться из охраняемого военизированного лагеря, спасти двух девушек и привести очень ценного «языка». Думаю, он понимает, что участие в спецоперации сопряжено с опасностью, — поддержал меня Воронцов. — И я уверен, что тогда в марте, когда ему всё пришлось делать одному и практически без подготовки, опасность была намного выше, чем будет во время спланированной спецоперации. А польза от Романа будет большая, особенно при освобождении детей из того центра, откуда он сбежал.

— Вам сложно что-либо возразить, Игорь Константинович, — ответил Валуев и улыбнулся.

— Я тоже не вижу проблемы в том, что Роман примет участие в спецоперации, — сказал кесарь. — И тоже считаю, что ему лучше действовать в составе группы, которая будет спасать детей из так называемого центра «Ост».

После этого Александр Петрович выдержал небольшую паузу и с изрядной долей пафоса в голосе произнёс:

— Господа, я объявляю о начале подготовки к специальной военной операции на территории Польши, целью которой будет спасение силами наших спецслужб подростков, похищенных в Российской Федерации и других странах. Спецоперация будет называться «Возмездие»!

Выглядело это всё немного наигранно, но зато эффектно. Я вполне допускал, что обычно такие решения озвучиваются немного иначе и что всё это Романов устроил специально для меня. Но даже если это было так, то я мог лишь сказать кесарю спасибо, потому что в этот момент я окончательно осознал: проведение спецоперации стало возможным в первую очередь благодаря мне. И осознавать это было очень приятно.

После того, как кесарь объявил о начале подготовки к спецоперации, меня решили отпустить, так как вопросов ко мне больше ни у кого не было, и водитель Милютина повёз меня в академию. Не доезжая двух кварталов до Кутузовки, я попросил меня высадить — решил позавтракать, а точнее, уже пообедать в каком-нибудь кафе. Водитель высадил меня возле пельменной, это и определило мой выбор заведения.

Расположившись за столиком в углу зала, я сделал заказ и, ожидая, пока его принесут, решил позвонить Оксане. Достал телефон, выбрал её номер из записной книжки и позвонил. После седьмого гудка моя московская знакомая приняла звонок.

— Слушаю, — раздался из трубки заспанный голос, видимо, девушка отсыпалась после смены.

— Оксана, привет! Я тебя разбудил? — сказал я.

— Ничего страшного, мне всё равно надо было вставать. Это кто?

— Роман.

— Роман? — переспросила Оксана и тут же, видимо, вспомнив меня, воскликнула: — Рома?! Не думала, что ты позвонишь.

— Я ведь обещал, что позвоню.

— Да, точно. Вспомнила. Ты звонишь, чтобы узнать, получила ли я развод.

— Получила ли ты развод и, вообще, не донимает ли тебя муж.

— Всё хорошо. Мы уже развелись. Мужа я со дня развода не видела и не слышала. И его друзей тоже. Спасибо тебе большое!

— Не за что, — ответил я. — Здорово, что всё разрешилось. Но если вдруг твой теперь уже бывший муж объявится, или ещё что-то случится, ты мне позвони. Я не знаю, как долго у меня пробудет этот номер, но, надеюсь, что долго. Поэтому, если вдруг что-то случится, звони!

— Только если что-то случится? — переспросила Оксана.

— Да, — сказал я. — Береги себя! Будь счастлива! Прощай!

— Прощай, — донеслось из трубки, и Оксана первая сбросила звонок.

На душе остался неприятный осадок и какое-то чувство вины, хотя я понимал, что ни в чём не виноват. В принципе я мог не звонить Оксане, так как на девяносто девять процентов был уверен, что её муж усвоил урок. Но один процент оставался. Один процент на то, что случится какая-нибудь ерунда, есть всегда. Поэтому я и позвонил. И пусть остался осадок, но зато теперь я был спокоен за весёлую орчанку, с которой мне когда-то довелось провести приятный вечер и яркую ночь.

Пока я разговаривал с Оксаной, принесли мой заказ — жареные пельмени с домашней сметаной. Я быстро убрал телефон в карман, схватил вилку, наколол пельмень, обмакнул его в густую сметану и отправил в рот. Было вкусно. Я уже потянулся вилкой к следующему пельменю, но тут зазвонил телефон. И в этот момент, я подумал, что если это перезванивает Оксана, то я доем пельмени и поеду на Московский вокзал. А может, даже и не буду доедать. Но это звонил дядя Володя.

Глава 8

— Здравствуй, Рома! Ты уже в Новгороде? — спросил меня мамин брат, тон у него при этом был такой, будто во время моей поездки в Петербург ничего не произошло.

— Здравствуйте, да, я уже вернулся, — ответил я.

— Нам с тобой было бы неплохо встретиться, — сказал дядя Володя. — Ты сейчас сильно занят? Можешь подъехать?

— Куда?

— В представительство.

— Вы на работе? — удивился я. — В воскресенье?

— Когда тебе надо за неделю подготовить полный отчёт о работе кампании за полтора года — не до выходных, — ответил дядя, причём совершенно спокойно, без какой-либо обиды в голосе.

— Хорошо, я в течение часа подъеду. Как там у вас сейчас обстановка? Пикетов нет? Смогу пройти?

— Сегодня тихо, по выходным они не приходят. Но я вышлю за тобой машину. Куда подъехать?

— Не стоит Вашего водителя лишний раз гонять, если пикетов нет, я сам доберусь.

— Я не собираюсь гонять своего водителя, — ответил дядя. — Я пришлю твоего.

— Моего? — переспросил я он неожиданности.

— Твоего. Куда его отправлять?

— К Кутузовской академии. Пусть станет через дорогу метрах в ста от главного входа. Через полчаса я туда подойду.

— Договорились, — сказал дядя Володя. — Жду тебя. Сообщением сейчас скину номер и марку машины.

Встречаться с дядей после всего произошедшего не особо хотелось. Нет, я его не опасался — мамин брат оказался подлым и коварным, но глупым он точно не был. И если моему отцу по большому счёту было сейчас не до меня, то бабушка ясно дала понять дяде, что в обиду меня не даст. А после обугленной по локоть руки дядя Володя должен был это запомнить надолго.

Раз уж я дал слово через полчаса сесть в машину, то стоило поторопиться. Я налёг на пельмени и уже через пятнадцать минут закончил обед. Покинул пельменную и направился к Кутузовской академии. До неё было недалеко, и я пришёл даже раньше, чем планировал.

Машина меня уже ждала — новенький, ну или почти новенький, чёрный мерседес представительского класса с затемнёнными стёклами. Дядя Володя не изменял своей любви к немецким машинам. Я подошёл к автомобилю, открыл заднюю дверцу, залез в салон и поздоровался с водителем, который тут же радостно выпалил:

— Добрый день, Роман Николаевич! Меня зовут Кирилл. Я ваш водитель!

Кириллу на вид было лет двадцать пять, не так уж и много, но то, что он обратился ко мне на Вы и по имени-отчеству, меня смутило.

— Давайте мы будем обходиться одним именем, — предложил я.

— Не положено, Ваше Сиятельство, — ответил водитель и улыбнулся так, будто сообщил мне самую радостную вещь на свете.

Не хотел по имени-отчеству — получи по титулу. Это мне не понравилось ещё больше, но спорить я не стал и просто сказал:

— Я готов ехать.

Кирилл завёл двигатель, и гордость немецкого автопрома сорвалась с места. Ехали мы недолго — в воскресенье пробок почти не было. Всю дорогу я думал о том, что жизнь моя в очередной раз сильно меняется. Потихоньку в голове начинало складываться понимание того, что я теперь обладаю или вот-вот буду обладать суммой в несколько раз большей, чем нужна не просто для безбедной, а для совершенно беззаботной жизни — для жизни, в которой я смогу практически ни в чём себе не отказывать.

Так-то ещё в Петербурге я понял, что теперь стану богатым, но всё равно это не очень-то укладывалось в моей голове. После получения нескольких крупных вознаграждений я и так не бедствовал, и у меня на банковских картах было достаточно средств, чтобы полностью обеспечивать все свои потребности в восемнадцать лет. Но деньги эти казались чем-то абстрактным, я ими пользовался, но при этом я их не видел и оставался обычным студентом Кутузовки. А вот личный водитель картину сильно менял. Да и машина, если она числилась на балансе компании, на половину была моя. Это тоже впечатляло.

Что делать со свалившимся на меня богатством, я пока не представлял, но мне казалось, что со временем придумаю. И ещё я теперь понимал, что мне стоит сильно подкорректировать планы. Мне и до этого не особо хотелось идти в академию КФБ, но раньше я видел в государственной службе возможность занять хоть какое-то место в обществе и обеспечить себе достойную жизнь. Теперь же достойную жизнь мне обеспечили бабушка и, не желая того, дядя Володя.

А что касается общества, надо было сто раз подумать, какое место мне в нём нужно. Поэтому спешить не стоило, и в моей ситуации вполне имело смысл задержаться в Кутузовке, ведь перейдя в академию КФБ, я сразу же стал бы фактически сотрудником этой организации. Но и сильно отдаляться от Милютина и тем более от кесаря не стоило ни в коем случае — нужно было как-то сохранять с ними хорошие отношения, не попав полностью под их влияние. И я пока не знал, как это сделать, но был уверен — уходить в академию КФБ мне нельзя.