Помоги проекту - поделись книгой:
Заинтригованный рассказом, я взял из рук Гарри «Завещание».
— Дальше была нарисована карта. Как видишь, Джек, все будет вполне законно. Обычная археологическая экспедиция. Мой предок наверняка нашел неразграбленное захоронение какого-нибудь фараона. Соглашайся! К тому же, у тебя теперь нет выбора, дружище: босс согласился на твое участие в деле, но если ты против, то… Лишних свидетелей никто не любит.
…Белое солнце невыносимо пекло. На ослепительно голубом небе не было ни облачка. Чуть не теряя сознание, блуждали мы по раскаленным камням нагорья Ахачгар. Ночью мы дрожали от холода. Тесно прижавшись друг к другу, лежали в палатке, стараясь уснуть. Три недели мы искали эту проклятую пещеру. И вот, наконец, цель нашей авантюры перед нами: небольшое черное отверстие в выжженной белой скале. Бросив у входа снаряжение, мы с трудом протиснулись в него. В свете фонарей перед нами открылся широкий туннель. Прохладный ветерок приятно освежал разгоряченные тела. Удивительно ровный коридор вел вглубь горы.
После одного из поворотов в свете наших фонарей блеснула вода. У наших ног лежало небольшое круглое озеро. Прозрачные струи играли в лучах света. Но самым удивительным была радуга. Прекрасная, она висела прямо перед нами, образуя своеобразную арку над озером. В восхищении мы смотрели на это чудо.
Гарри первым вспомнил, зачем мы здесь. В нетерпении он бросился к озеру. Тут только я заметил, что в озере плавает какой-то длинный ящик. Билл прыгнул в воду. Гарри возбужденно бегал по берегу, нетерпеливо взмахивая руками. С трудом извлекли мы скользкий ящик из воды. При этом он перевернулся, и мы отшатнулись. Перед нами был саркофаг. Черный снизу и по бокам, сверху он был прозрачен. И сквозь эту прозрачную крышку мы увидели ЕГО. Он был одет в легкий серебристый скафандр. На голове круглый прозрачный шлем с расходящимися в разные стороны короткими трубками. Тонкие четырехпалые руки сложены на груди. Огромные фасеточные глаза без век, казалось, смотрят сквозь нас.
— Ничего себе, наследство! — Процедил Билл. — Стоило тащиться сюда из-за этой падали!
— Идиот! — Прокричал Гарри. — Ведь это целое состояние! Джек, Билл, берите саркофаг и тащите к выходу.
Удар в челюсть бросил меня на камни. Билл с пистолетом в руке стоял над Гарри.
— Ты что же, сволочь, вздумал надуть босса? Где твои сокровища?
— Погоди, Билл, я сейчас все объясню, — лепетал Гарри, прижимаясь к стене. Это ведь инопланетянин! Мы продадим его ученым или будем показывать за деньги!
— Кто даст миллионы за эту падаль? — Прорычал гигант. — Босс угробил на эту поездку кучу денег.
— Не убивай меня, Билл! — Всхлипнул Гарри. — Давай сначала сообщим обо всем боссу. Пусть он решит, что делать.
Пухлое тело Росса вжалось в стену, вскинутые в мольбе руки дрожали. Подцепив носком левой ноги пятку верзилы, я правой с силой ударил его под коленку. Билл упал. Запоздало прогремел выстрел, многократно повторенный и усиленный пещерой. Вскочив, я бросился к гангстеру, но он лежал без движений. Упавший фонарь освещал его голову. По щеке от виска бежал тонкий алый ручеек. Видимо, падая Билл ударился обо что-то. Я повернулся к Гарри. Тот ничком лежал рядом с саркофагом. Пуля гангстера, срикошетив, все же нашла свою жертву.
Я сидел на раскаленном песке, тупо глядя на саркофаг. Кто он, этот пришелец? Две группы людей в разное время нашли его и сразу же произошли две трагедии. И в том и в другом случае в живых остается всего один человек: Росс, оставивший туманное завещание и я. Крышка саркофага почти исчезла в белых лучах африканского солнца, и я отчетливо видел фигуру в серебристом скафандре.
Пришелец приблизительно с меня ростом. В глаза бросается великолепная фигура атлета. Тонкая ткань скафандра обтягивает могучие мускулы. Вот только черты лица удивительно мелки.
А что это за красная точка на крышке? Неужели кровь Гарри? Я пытаюсь стереть эту каплю, но едва только дотрагиваюсь до нее, как крышка бесшумно поднимается. Теперь меня подгоняет навалившееся внезапно любопытство. Я жадно разглядываю Пришельца. Сильные ноги кажутся коротковатыми. Мускулистые руки оканчиваются четырехпалой кистью с удивительно тонкими и гибкими пальцами без ногтей. Осторожно снимаю шлем. Передо мной голый шар. Ни малейшего намека на то, что у Пришельца когда-то были волосы, усы, борода или брови. Гладкая розовая кожа покрывает череп мыслителя. Уши, нос, рот сравнительно мелки. Зато глаза великолепны: огромные, фасеточные, как у насекомых. Кожа гладкая и теплая. Передо мной несомненно не мумия, но и следов тлена не видно.
Солнце печет нестерпимо. Моя шляпа осталась в пещере. Интересно, спасет ли меня шлем Пришельца от зноя Сахары? Я надеваю шлем, и мне сразу становится легче. С удовольствием вдыхаю чистый, прохладный воздух. Неужели атмосфера планеты Пришельца такая же, как у нас, на Земле? Откуда же Он? Почему оставлен на Земле? И тут я потерял сознание. Вернее потерял свое сознание, но приобрел его! Я стал ИМ. Его глазами я видел нашу Землю: мрачные влажные джунгли, болота, огромных ящеров, пожирающих друг друга, первых крысоподобных млекопитающих. Пришелец был стар. Теперь я знаю все. Однажды, стоя на берегу моря, он вспоминал все моря, виденные им на других планетах. Его всегда поражало, что на каждой планете свое море, не похожее на другие. А это, плещущееся у ног, удивительно похоже на море его родной планеты. Такое же голубое, свежее. Огромная крылатая тварь спикировала на Пришельца, оскалив зубастый клюв, и сраженная плазменной струей упала в море, где ее тут же проглотила другая тварь. Могучее, закаленное тело старого звездолетчика легко выдерживало стартовые перегрузки. Но сердце не выдержало тоски по родной планете, которую так неожиданно остро всколыхнуло плещущееся у ног море. По обычаю космических разведчиков старого десантника похоронили на планете, получившей с этого момента его имя.
Я очнулся от холода. Светлое небо, усыпанное крупными яркими звездами, шатром висело над нами: надо мной и им. Я уже не мог думать о нем, как о мертвом. Ведь я был им. Дрожа от холода, я протянул руку за одеялом, и тут случилось невероятное. Едва я протянул руку, раздалось грозное шипение. Треугольная голова змеи с холодными точками глаз медленно поднялась над кольцами тела. Оцепенев от ужаса и омерзения, я не в силах был пошевелиться. И вот в ту секунду, когда свернувшаяся в тугую пружину змея готова была броситься на меня, из трубки на шлеме неожиданно вырвалась огненная струя. Тело змеи мгновенно обуглилось.
Я сидел, тупо глядя на догорающее одеяло. Оказывается, грозное оружие Пришельца действует до сих пор! В последствии я много думал над этим. По видимому, струя плазмы выбрасывается в сторону опасности по мысленному приказу. А может, из раструбов на шлеме бил смертоносный луч, попутно превращавший окружающий воздух в плазменный шнур. Поразительно сходство человека и Пришельца, раз я смог увидеть память, сохраненную в запоминающем устройстве шлема и даже привел в действие грозное оружие защиты.
Внезапно я услышал сигнал вызова, доносящийся из кабины вертолета, и вспомнил, что пропущено уже два сеанса связи с боссом. Я уверен, что босс послал своих людей следить за нами. Если так, то скоро они будут здесь. Надо действовать, пока их вертолеты не нашли эту стоянку.
Взрыв завалил вход в пещеру. На это ушел почти весь наш динамит. Догорала палатка. Я сидел в маленьком вертолете и курил. И думал о том, что надо скорее улетать, улетать куда-нибудь подальше от этого страшного места. Через два часа сеанс связи с боссом. За эти два часа я постараюсь улететь поближе к границе и там остатками динамита взорвать вертолет вместе с трупами гангстеров. Я постараюсь исчезнуть. Так исчезнуть, чтобы мафия не заподозрила, что я жив. Пусть босс думает, что вертолет потерпел аварию, и экспедиция погибла. А уж я постараюсь, чтобы завещание Артура Росса попало в чистые руки.
Глава II. ВОСПОМИНАНИЯ
Злая любовь
Мы познакомились во времена перестройки. Я ушёл с завода на «вольные хлеба» и устроился работать в одну фирму, где и с дисциплиной было попроще, и зарплата повыше. Коллектив был небольшой: около дюжины человек. Каждый был на виду и занимался своим делом, то есть своей частичкой общего дела. И только один маленький человечек этаким гномом сидел в отдельной комнатке и заполнял какие-то карточки, которыми никто никогда не пользовался. В курилке Тимофей не появлялся, обедать уходил домой, в обсуждениях текущих проблем не участвовал. По слухам, гном был каким-то дальним родственником директора фирмы.
И вот, однажды, «забив баки» одному из заказчиков, фирма получила крупный кусок в виде предоплаты. Данное событие решено было соответственно отметить. Были накрыты столы, закуплены соответствующие снедь и напитки, и «процесс пошёл». Я оказался за столом рядом с Тимофеем, о чём в дальнейшем крупно пожалел. Как говорится, после первого же стакана мы «подружились». Оказалось, Тимофей в своей комнатке читал различные газеты и журналы и, если находил что-либо относящееся, по его мнению, к темам наших разработок, заполнял соответствующую карточку, куда вносил тему, название и автора статьи, номер и название газеты или журнала.
После первой рюмки за успех «фирмы», вторую мы с Тимофеем, независимо от провозглашённого тоста выпили за знакомство, а после третьей наше общение практически прекратилось, так как пить он совершенно не умел, быстро окосел, заляпал очки салатом, а его и так нуждающаяся в помощи логопеда дикция стала совершенно невозможной для полноценной беседы.
В последующие дни Тимоха уже не торчал безвылазно в своей каморке, а стал наносить визиты мне. У него оказалась «жуткая личная драма», которую и мне в своё время пришлось пережить, о чём я имел глупость по пьяни ему тогда поведать. Тимоха разрывался между женой и матерью. Жену бедняга любил, а вот его маме она, естественно, не нравилась, чего свекровь даже не пыталась скрывать, а наоборот всеми способами и средствами демонстрировала. Жену подобная жизнь, конечно, не устраивала.
«Что мне делать?» — мямлил Тимоха, скорчившись на краешке моего рабочего стола. В голосе его пузырились сдерживаемые слёзы, очки сползали на кончик носа, а руки судорожно теребили листки бумаги с моими набросками схем или смешивали, как костяшки домино, разложенные мною в определённом порядке микросхемы. Поначалу я пытался вести с ним «воспитательные» беседы, суть которых можно кратко выразить одним тезисом: не можете ужиться под одной крышей — разъезжайтесь, благо жил Тимофей не в коммуналке, а в отдельной трёхкомнатной квартире. Но этот путь его категорически не устраивал. Он не мог оставить в одиночестве любимую маму, которая, как оказалось, часто болеет.
«Кто за ней будет ухаживать?» — возмущённо взблеивал он, комкая в трясущихся от возмущения ручках мой последний эскиз.
«Тогда потребуй от неё оставить твою жену в покое. Как же другие всю жизнь в коммуналках да общагах живут? Хочешь сохранить семью, образумь или укроти свою мать».
Он уходил, а я бежал в курилку, чтобы немного успокоиться, сбросить с себя груз его проблем и вспомнить последний вариант решения собственных, обдумывание которых так неожиданно прервал его визит.
Эти сцены повторялись всё чаще и продолжительнее, наши аргументы и контраргументы стали напоминать заезженную пластинку, моё сочувствие сменилось раздражением. Визиты Тимофея отвлекали меня от дела, а сроки сдачи работы неуклонно приближались. Заказчик требовал представления промежуточных результатов. Начальник тоже стал захаживать ко мне и интересоваться успехами. Пришлось таскать груз того, что не успел сделать или додумать на работе, домой. А это уже начало создавать напряжённость в моей собственной семье. Посему я прямо «намекнул» Тимохе, чтобы он прекратил свои визиты ко мне в рабочее время. Однако, начав исповедоваться, он уже не мог остановиться и окончательно вылез из своей берлоги, забросив прессу и карточки на произвол судьбы. Выходя в курилку, я тут же натыкался на его тоскливый взгляд бездомной собаки. Надо сказать, в то время я стал серьёзно подумывать о вреде курения. После работы на выходе Тимоху теперь встречала жена, симпатичная маленькая девушка, напоминающая худенькую школьницу с измученным лицом. Они вместе шли в ясли за дочкой, а потом домой. Оставаться наедине с его матерью она не желала.
Конечно, промежуточный результат мы выдали. Заказчику был представлен макет, который работал не более десяти минут. Но никто и не собирался демонстрировать его долее. Представитель заказчика подмахнул акт, на основании которого нашей фирме была перечислена остальная часть договорной суммы на «изготовление рабочего образца и оформления необходимой техдокументации». Мы это дело соответственно «обмыли», а через месяц начальник заговорил о сокращении штатов.
Первым расчёт получил, разумеется, замучивший всех жалобами Тимоха. Получив непредвиденный удар, откуда и не ждал, бедняга впал в истерику. Маленький, как голодающий подросток, с залитыми слезами стёклами очков, он метался по комнатам, хватал всех за руки, пытаясь что-то сказать. Но его речь была ещё менее связной и разборчивой, чем у пьяного. Мы ничем не могли его утешить, ибо меч завис и над нами. Всем давно стало ясно, что превратить продемонстрированный заказчику макет в рабочее устройство невозможно. Для этого необходимо увеличивать габариты минимум в двадцать раз, что не допустимо техзаданием. Получив деньги, начальник решил закрыть фирму и кинуть заказчика, воспользовавшись «дымовой завесой» очередного перелома, провозглашённого Ельциным, влезшим по примеру Ленина на броневик. Мы поняли намёк и дружно бросились искать новую работу.
Второй раз случай свёл меня с Тимохой где-то через год. Я уломал директора своей новой фирмы поставить мне в квартиру телефон по коммерческой цене — по общей очереди мне пришлось бы ждать его в лучшем случае до пенсии, а провозглашённый в нашей стране курс на капитализм тут же породил наряду с долголетними «государственными» очередями мгновенные «коммерческие» блага.
И вот новенький телефон стоит на журнальном столике. Мы всей семьёй сгрудились вокруг, лихорадочно соображая: кому бы позвонить? Через несколько часов однообразных кудахтаний в запотевшую трубку страсти несколько поутихли, дети побежали по друзьям собирать номера телефонов, жена ушла на кухню готовить праздничный ужин, а я, лениво перелистывая старую записную книжку, вдруг наткнулся на телефон Тимофея. И вновь чёрт меня дёрнул позвонить!
Тимофей был дома и очень обрадовался моему звонку. Оказывается, ему некому было поплакаться, а я уже призабыл, как он это умеет делать. Короче, прервать его монолог я смог лишь через час под предлогом поданного женой ужина. Но он выклянчил-таки номер моего телефона и перезвонил через полчаса, оторвав меня от десерта.
Жена всё же ушла от него. Забрала трёхлетнюю дочку и уехала к маме в Самару. Тимофей так никуда и не устроился на работу. Вспомнил хобби, достал свой старенький ФЭД, ходил по школам, делая групповые фотографии классов, по детским садам и окрестным деревням. Словом, стал частным фотографом, благо никаких лицензий в то время для этого не требовалось. Денег катастрофически не хватало, тем более что кроме химикатов и фотобумаги надо было ещё приобретать кучу лекарств для его мамочки, которая не на шутку разболелась после нервотрёпки развода любимого сыночка.
«Почему бы тебе не вернуться на завод в своё конструкторское бюро?» — спросил я. — «Там сейчас мужики в цене, так как дельные разбежались по различным фирмам и кооперативам, а от девчонок никогда толку не было».
«Что ты! А мама? На заводе надо отсидеть восемь часов, да час — обеденный перерыв, да дорога туда и обратно около часа. Десять часов одна, без присмотра! Лучше уж я останусь фотографом. Сам себе хозяин: надо — дома сижу, маме лучше — пробегусь по объектам: заказы соберу или в магазин с аптекой».
«У вас же, помнится, садовый участок имеется? Почему бы тебе его не продать? Вы с твоей мамой там уже давно не бываете, всё, небось, бурьяном заросло. Продай, найми медсеструсиделку и устройся на нормальную работу. Или обменяйте квартиру на меньшую, с доплатой. Ты же молодой парень, тебе всего двадцать пять лет. Мама мамой, но надо же и о своей жизни подумать».
«Обменять мамину квартиру?! Да ты что?! Она в ней всю жизнь прожила. Да и жена, когда вернётся, где меня искать будет? А участок — для моей дочки. Приедет, будет свои ягоды и фрукты кушать. Всё натуральное, без нитратов. А маму я никакой сиделке не доверю».
Он звонил каждый день. Если мои близкие отвечали, что меня нет, Тимофей перезванивал через каждые полчаса, пока я не брал трубку. Он отравил нам всю радость установки своего, домашнего телефона. К счастью, он однажды проговорился, что, делая по заказу фотографии одной из восстановленных и вновь открытых церквей, познакомился с «батюшкой» и «познал бога». Я тут же отфутболил его к своему другу, столь же внезапно «вернувшемуся в лоно церкви». Звонки Тимофея ко мне прекратились, зато взвыл тот мой друг и при первой же встрече выразил мне «благодарность» за столь «ценное» знакомство.
Прошёл год, или полтора. Както, выходя с фотовыставки, я столкнулся с бомжеватого вида недомерком. Тимоха! Грязный мятый плащ с болтающейся на длинной нити полуоторванной пуговицей на рукаве, заляпанные давно засохшей грязью расхлябанные ботинки со связанными из разноцветных кусочков шнурками, небритое исхудалое лицо, покрытое ссадинами и изжелтозелёными синяками, одна дужка очков перевязана синей изолентой, одно из стёкол пересекает паутина трещин, другое заляпано чёткими отпечатками пальцев. И сшибающий с ног запах многодневного перегара!
«Ёмоё! — невольно воскликнул я. — Что с тобой случилось?»
«Да вот, привязались какие-то подонки, избили, фотоаппарат отобрали».
«Я не о том: как ты дошел до жизни такой?»
«Мама умерла, — заплакал Тимоха. — С полгода уже. Пришлось сад продать, чтобы денег на похороны достать. А потом меня ограбили. Выбили дверь и вынесли всё ценное, что оставалось. И соседи, гады, говорят, что ничего не видели и не слышали!»
«А как жена, дочь?»
«Как мама умерла, я им написал, чтобы возвращались. Жена ответила, что вышла замуж, и дочка называет нового мужа папой. А я им не нужен, и письма мои не нужны».
«И как ты теперь? Зачем здесь?»
«Так здесь, на выставке, половина фотографий — мои. Он у меня их купил, вместе с негативами. Пусть поделится. А тебе виды Коломны не нужны? У меня ещё много осталось, смотри».
Тимоха вынул дрожащими руками из драного кармана пачку фотографий. «Купи, трояк — штука всего».
«Да зачем они мне? В семейный альбом не положишь, а выставки я не устраиваю».
«Ну, купи хоть пару, — начал клянчить он. — На выставке такие по пятёрке идут».
Я выудил из кармана всю мелочь — набралось около семи рублей — и протянул Тимохе. «Спасибо тебе, — радостно забормотал он, протягивая мне пачку фотографий. — Вот, выбери себе, какие хочешь».
«Да ладно, — отмахнулся я, — зачем они мне. Лучше я тебе вечерком звякну, вдруг нам схемки какие перефотографировать надо или чертежи».
«Так, ведь, фотоаппарат-то у меня отобрали».
«А мы тебе свой дадим. Жди вечером звонка».
«Нет, не дозвонишься. Я на днях телефон уронил. Вдребезги. И ремонтировать не стал. Зачем он мне: я никому не звоню, и мне давно никто не звонит. Лучше возьми фотки, хоть три штуки, если хочешь».
Я понял, что у Тимохи «горит». Получив деньги, он уже рвался бежать в магазин, за своей последней и единственной любовью. Любовью и мукой всех алкашей. И не разбил он телефон, понял я, а давно продал и пропил, тем более что номер всё равно наверняка отключен АТС за неуплату. Я молча вынул из пачки первые попавшиеся фотографии. Тимоха облегчённо вздохнул, торопливо попрощался и исчез за углом.
Прошёл ещё год, а, может, два. Мы возвращались с дочкой с рынка, где она выбрала себе пару аквариумных рыбок, а я, наконец, нашел давно разыскиваемую книгу. Жара стояла просто африканская. Асфальт размяк, с крыш гаражей капали слёзы смолы. Несмотря на раскрытые окна, дышать в трамвае было нечем. А тут, оказалось, что впередиидущий вагон сломался. На остановке собралась приличная недовольно гудящая толпа. Надо сказать, что к тому времени все трамвайные и автобусные остановки уже успели обрасти, как грибами, коммерческими киосками.
«Пойдём, выпьем лимонада, пока толпа не схлынет, — предложил я дочке. — Всё равно мы с тобой в эту давку не полезем».
Мы купили пару бутылочек «фанты», взяли бумажные стаканчики и устроились за одним из грибовидных столиков, вбитых хозяевами палаток в тени деревьев. Глядя на нас, народ с остановки потянулся к окошкам, в которых заманчиво белели тетрадные листочки с самой распространённой «рекламой» того лета: «Имеется свежее холодное пиво!».
Мы рассматривали нервно плавающих в полулитровой банке меченосцев, неторопливо попивали «фанту», как вдруг из кустов выползла грязная вонючая фигура и заковыляла к столикам.
«Вам бутылки не нужны?».
«Тимоха!»- с ужасом понял я. Давно небритый и немытый, в каком-то рванье, без очков, в коросте грязи и синяков. Он нетерпеливо переминался, ожидая ответа. Глаза его шарили по столикам, на людей он их не поднимал.
«Эй, прыщ, забери!» — барственно-презрительно крикнул кто-то от «пивных» столиков, и Тимоха тут же радостно заковылял на зов. Я увидел, как он торопливо поднял брошенную в траву пустую бутылку, быстро обтер её полой драной непонятного цвета рубахи, что-то подобострастно буркнул «благодетелю» и засеменил к окошку приёмщицы.
«Пойдём, пройдёмся пешком», — предложил я дочке. «Фанта» комком стояла у меня в горле. А, может, это была и не «фанта», а душившая меня ярость. Интересно, о чём думала, умирая, мать Тимохи? Поняла ли, что своей эгоистичной любовью искалечила и погубила сына? Или радовалась, что ни с кем его не делит, что он только её? А, может, жалела, что не может забрать его с собой, чтобы никому другому, вернее, другой не достался? И, если есть тот, иной мир, что она сейчас видит оттуда и о чём думает? Как высший судия оценил её поступок? Ведь, она искренне была уверена, что желает и делает сыну только добро?
Прошла осень, потом — зима, а весной начали «всплывать» трупы, которые объединило в одно уголовное «дело» несколько общих обстоятельств: всё это были люди одинокие, нигде не работавшие, незадолго до исчезновения оформившие продажу своих квартир.
Их никто не искал, их никто не любил…
Мои невесты
— Привет, невеста! — улыбаюсь я. И получаю в ответ осуждающе недоуменный взгляд. — Взвесьте мне десяток бананов. — Убираю с лица улыбку и перехожу на «Вы».
Она меня не узнала. Конечно, прошло тридцать лет, но я-то её узнал! Разглядел в этой раздобревшей мрачной и усталой бабе ту шестилетнюю девочку, которую целую жизнь назад звали моей невестой. Она не была первой. До неё у меня уже были две три невесты.
Я рос без отца. Мама работала в две смены на двух станках, училась на заочном в педагогическом, и поэтому до школы я часто неделями, а то и месяцами, жил у бабушки, особенно, летом. Во дворе бабушкиного дома я и нашёл свою первую невесту. Сейчас уже я даже не могу припомнить её имя. Нам было где-то по два-три года. У неё были смуглое от природы лицо, коленки в болячках от ушибов и какой-то дефект речи. Этот дефект, а также пара белых пигментных пятен на одной из щёк что-то затронули в моей душе. Короче, однажды, когда мама пришла меня навестить, я торжественно представил ей свою невесту и заявил, что мы с ней поженимся, как только подрастём. Мама с бабушкой, конечно, всецело поддержали нас в столь важном намерении и тут же устроили торжественный обед. На обычный обед меня зазвать было весьма затруднительно. Между прочим, у нас с моей первой невестой даже был свой собственный дом — в старой рассохшейся лодке лежащей в палисаднике под чьим-то окном.
Однако, вскоре родители моей суженой куда-то переехали, и наш роман был прерван, а разлука омыта обильными слезами. Я грустил, не хотел жить у бабушки, и мама отдала меня в детсад. По крайней мере, мне приятнее думать, что причина была в этом. Это романтичнее, чем какие-либо бытовые и семейные неурядицы.
В детском саду у меня скоро появилась новая, вторая, невеста. Её звали Оля, и она была совершенно не похожа на первую. Чистенькая, коротко стриженая (чтобы не заводились вши), с нормальной дикцией. Я удивляюсь: кому пришла в голову идея одевать мальчиков и девочек в детских садах в одинаковую одежду? Конечно, в тогдашних магазинах не было особого выбора одежды, но вот я гляжу на фото, где наш отряд, взявшись за руки попарно, куда-то идёт, ведомый лохматой воспитательницей, и не могу определить, кто мальчик, а кто девочка. У всех одинаковые трусики, майки, фартучки, панамки и «мальчишеская» стрижка — унисекс тех давних лет.
Мы быстро подружились с Олей. После первого «брачного» опыта меня совершенно не трогали насмешки мальчишек и дразнилки типа «жених и невеста», и потому они быстро прекратились. Мы с Олей постоянно были вместе и даже спали, можно сказать, в одной постели, так как наши кровати стояли посреди спальни и были сдвинуты вместе. От меня Оля узнала, чем мальчики отличаются от девочек, а я от неё, что такое глисты. Однажды она просто затащила меня в девчачий туалет, чтобы показать их, так сказать, в натуре, потому что это проще, чем пытаться объяснить словами. Как ни странно, необычность места, предмет разглядывания и отвратительный запах меня совершенно не смущали, а вот вид глистов и сам факт возможности их жизни внутри человека, видимо, поразили изрядно, раз я помню этот ликбез до сих пор!
После садика у меня появились сразу две невесты. Так как мама целыми днями работала, я свободно выбирал место игр: наш двор или двор бабушки. Между этими дворами было всего семь трамвайных остановок. Заблудиться я не мог — достаточно было просто идти вдоль трамвайных путей, никуда не сворачивая. Столь огромное расстояние между дворами моего детства гарантировало то, что мои невесты не знали друг о друге. Кто из них был третьей, а кто четвёртой, сейчас судить трудно. Помню только, что их обеих звали «Наташа», что для меня было весьма удобно. Раз моя первая невеста была с бабушкиного двора, то вполне допустимо считать третьей Наташу, которая была какой-то родственницей тёти Шуры, бабушкиной соседки по квартире. Она со своей мамой часто приходила в гости к тёте Шуре, а я навещал бабушку. Так мы и познакомились. С этой невестой мы пошли дальше предыдущих — стали учиться целоваться «по-взрослому». Начали мы сеанс, конечно, на природе, в густой, высокой и душистой траве палисадника, а потом обнаглели и расположились прямо на дедушкином диване. Там нас и застукал Виталька, сын тёти Шуры, которого выставили из соседской комнаты «гулять», дабы не мешал взрослым разговорам и сплетням. К этому времени мы с Наташкой уже практически пресытились поцелуями, да и распухшие губы начали ощутимо побаливать. Поэтому громкие Виталькины насмешки я с облегчением воспринял как сигнал к окончанию урока. В дальнейшем, при встрече, мы старались оторваться от ревниво надзиравшего за нами Витальки и, уединившись где-нибудь, повторить урок.
Другая Наташа жила в нашем подъезде на первом этаже и была младшей сестрой моего друга Кольки. Как-то так получилось, что в нашем доме я был единственным ребёнком-безотцовщиной. Мои родители развелись, когда я был совсем маленьким. Отношение к матерям-одиночкам в то время было очень недоброжелательным. Так как моя мама вынуждена была работать с утра до позднего вечера, я целыми днями торчал во дворе, и, соответственно, шипение и яд дворовых кумушек целиком доставались мне. Наверно, ещё и поэтому я так часто убегал к бабушке. Там я был просто внук, а здесь «сын этой», с которым «нормальным детям» дружить запрещали родители.
По выходным в нашем дворе появлялся ещё один «изгой». Тот самый Колька. У него были мать и отец, старший брат Вовчик и младшая сестра Наташка. Почему родители отдали своего среднего ребёнка в интернат на пятидневку, я не знаю. Жили они в отдельной трёхкомнатной квартире, зарабатывали достаточно. Отец, плюгавенький пьянчужка, которого все звали просто Шмулька, потому что никто не знал и не хотел знать его настоящего имени, работал шофёром и дважды падал вместе с машиной в реку с Щуровского моста. Мать, тётя Маня, работала посудомойкой в рабочей столовой, поэтому с продуктами у них никогда не было проблем. Они даже завели в сарайчике свиней, а когда одна опоросилась, принесли четырёх поросят домой, и те бегали по всей квартире, пока не подросли. Тётя Маня вёдрами носила с работы пищевые отходы, и из их квартиры несло, как из свинарника.
Видимо, Колька чувствовал некоторую свою отторгнутость от семьи. Мы сдружились и постоянно старались защищать друг друга в дворовых стычках. Колькин старший брат, Вовчик, почему-то старался задирать нас обоих. В будни защитить меня было некому, зато по выходным мы с Колькой, объединившись, несколько раз от души «объяснили» ему, что младших обижать нехорошо. Вскоре Вовчик перестал сам колотить нас, но постоянно старался натравить кого-нибудь из дворовых хулиганов.
Тётя Маня была очень рада, что мы с Колькой подружились. Она никогда не отзывалась о моей маме плохо и всегда ругала Вовчика, когда тот обижал меня или Кольку. Часто, заигравшись со мной во дворе, Колька отмахивался от зовущей обедать матери. Тогда тётя Маня выходила во двор, хватала нас обоих за уши и тащила за стол. Вскоре я бежал на её зов, как к себе домой. Мы вместе обедали, играли с поросятами, чистили их и за ними. А когда Шмулька начинал «воспитывать» сыновей, ремня доставалось и мне. Шмулька вообще часто буянил в пьяном виде. Тётя Маня была выше его почти на голову и массивнее, наверно, вдвое. Но почему-то никогда не сопротивлялась, когда муж распускал руки. Однажды мама зашла за мной в один из таких моментов. Она была с подругой. Тётя Лида ворвалась в комнату, зажала Шмульку головой между ног, спустила с него штаны и начала охаживать тем самым ремнём, которым тот только что бил жену.
— Лидка! Что ж ты делаешь? — Выл буян.
— Ты ж всё моё хозяйство наружу вывалила!
— Какое там хозяйство? — Басила тётя Лида. — Я вообще не вижу, чем ты сумел трёх детей настрогать!
— Лидка! Хватит!
— Терпи. Я тебе покажу, как жену бить!
— Она сама виновата! Я её прикрыл, а она бражку прячет.
— Как это прикрыл? Она что: от другого детей нагуляла?
— Нет. Дети мои. Но жилито мы до свадьбы, а я на ней всё же женился, не бросил!
— Ах ты, гад! Так вот тебе ещё и за это!
Так мы и жили. Когда тётя Маня стирала, то, не слушая возражений, сдирала с меня одежду, давая взамен что-нибудь чистое из вещей своих детей. Когда у них был «банный день», тётя Маня запихивала в ванну сначала братьев, а потом нас с Наташкой. Наташка была года на три младше меня, и поэтому её мать не видела причины для меня стесняться. Она тёрла нас по очереди мочалкой, а потом вытирала одним огромным полотенцем. Именно после первого подобного купания нас с Наташкой стали звать женихом и невестой.
И вот теперь, через тридцать лет, я улыбнулся ей и сказал: «Привет, невеста!», а она меня не узнала…
Поделиться книгой: