Золотая рыбка для мажора

Закрываю глаза и пытаюсь снова уснуть, но перед глазами стоят сцены из сновидения и мешают мне это сделать. Кручусь на шелковых простынях, как та принцесса на горошине. Широкой кровати мне мало, я чуть не падаю на пол. Злюсь на себя и усилием воли принимаюсь считать предстоящие расходы.

Мой курс обучения рассчитан на восемь месяцев — с октября по июнь — и стоит в переводе на рубли пятьсот тысяч. Но мне же ещё на что-то жить предстоит, к тому же купить билеты и вылететь заранее, чтобы сдать экзамен по испанскому языку — я в Барселоне учиться хочу. Значит, щедрой рукой откладываю на учёбу миллион. Ещё пятьсот тысяч — на ремонт маминого дома… Эх, маловато, конечно. Пытаюсь посчитать, сколько у меня получится зарплаты с премией от двух индивидуальных заказов и на этом, наконец, засыпаю.

А просыпаюсь от грохота и витиеватых ругательств — за дверью что-то упало, разбилось, а Гесс на это крайне досадует. Сажусь в кровати — по ощущениям, время близится к полудню, и даже через плотные шторы можно понять — день выдался солнечным. Пора вставать и развлекать «друга». Косяк, конечно, что он проснулся раньше меня — не справляюсь со своими рабочими обязанностями.

Вскакиваю с кровати и накидываю банный халат, который вчера перед сном предусмотрительно кинула на пуфик. А вот о тапочках не подумала. Бегу к двери босиком, открываю — а там Григорий дорогущим полотенцем пытается собрать воду и осколки толстой зелёной бутылки, а на полу стоит поднос с чашкой кофе. Я поражена до глубины души. Он мне собирался подать кофе в постель?

— Что это ты делаешь? — всё же спрашиваю растерянно.

Просто никак не могу поверить. Может, он их к себе в комнату нёс, просто не удержал равновесие и именно под моей дверью уронил бутылку?

— Хотел тебя разбудить, но не знал, что эти подносы надо уметь держать на одной руке, — без капли смущения говорит Гесс и смотрит на меня льдистыми глазами снизу вверх.

Ресницами пушистыми невинно так хлопает и ямочку свою соблазнительную демонстрирует в обаятельной улыбке.

Он голый по пояс, и с влажных волос капли падают на обнаженную кожу, прочерчивая дорожки к груди. Прослеживаю их путь взглядом… Мне тоже нужно в душ. Срочно!

— Оставь, я сейчас соберу, в кухне есть веник, — говорю немного хрипло.

Его поза, внешний вид, взгляд, сам поступок и приснившийся сон лишают меня твёрдой почвы под ногами.

— Ты босиком. Не шевелись, — Григорий поднимается, делает шаг и подхватывает меня на руки, как пушинку.

Я вскрикиваю от неожиданности, но не успеваю решить, что сказать или сделать дальше, как Гесс уже ставит меня перед дверью ванной комнаты.

— Спасибо, — говорю тихо, опустив взгляд.

Я очень смущена, очень.

— Собирайся, там есть подходящая одежда, — кивает Гесс на дверь как ни в чём не бывало. — Позавтракаем и кое-куда поедем. Я покажу, на какие жертвы ради тебя иду.

Я прячусь за дверью.

Вообще-то эту ванную комнату, наверное, правильно назвать уборная или будуар. Точно не знаю. Сама глубокая чугунная ёмкость стоит на изогнутых ножках в центре большой комнаты. У стены туалетный столик, пуф и вешалка. Есть тут и обычные удобства: душевая кабина, унитаз и биде — они прячутся за расписной ширмой. Все в этом месте роскошное и явно дамское. У Гесса ванная совсем другая, мужская. И, к слову, обустройство женской в райдер не входило, но почему-то тут все имелось и без него.

Особенно поразили меня приготовленные вещи: белье, стильные джинсы, брендовая футболка и даже кеды с носками. Всё моего размера. Неужели Гесс заказал всё это ночью своему лысому стилисту, и тот к утру доставил? Просто поразительное стремление показать мне кладбище шедевров Вязьмина!

Да-да, я знаю, куда Григорий хочет меня отвезти. Мы с ним это вчера обсуждали. Правда, я не думала, что всерьёз.

Наш вечер прошёл весело. Мы сидели на веранде, ели виноград, сыр, опять пили шампанское и много смеялись. А когда на наши голоса явился недовольный Вязьмин и присоединился к столу, у Гесса и возникла идея экскурсии. Он даже выпросил у скульптора ключ от того места.

Боже! Я же вчера обрадовала Богдана Алексеевича известием! Поэтому-то он нам ключ и дал. Всё же шампанского вчера было выпито многовато, и я не сразу вспоминаю все события.

Так, а потом что было? Вроде бы ничего важного. Счастливый Вязьмин сообщил, что поедет домой готовиться к работе прямо сейчас, и ушёл, а вскоре и мы с Гессом решили, что пора спать. Я порывалась уйти в свою комнату, мотивировала тем, что там все мои вещи, но Григорий меня не отпустил. Сказал, что всё будет. И тут действительно все есть, даже фен и косметика.

О! А ещё мы поедем на мотоцикле!

Уф-ф, ладно, такими темпами можно до вечера удивляться, но мне действительно надо собираться.

Привожу себя в порядок, одеваюсь и смотрюсь в зеркало — выгляжу гламурно и свежо. И даже дежурный пучок на макушке не смотрится с этими вещами строгим. Я понимаю, что нарушаю все мыслимые и немыслимые должностные инструкции, и очень надеюсь, что на меня не донесут. Рассчитываю на то, что смогу уволиться сама.

Мысль об увольнении немного царапает, и я решаю сегодня её не думать. Не хочу искать причину, почему она меня расстраивает. Подумаю об этом в понедельник.

Покидаю ванную и иду на запах — завтрак накрыли на террасе, но от только что разлитого по чашкам кофе аромат долетает даже до гостиной.

Мы завтракаем вдвоём — поблизости нет никого из обслуги и отдыхающих, — и я ловлю себя на том, что чувствую себя с Гессом свободно. Куда-то безвозвратно делись смущение и неловкость. Мы будто вчера переступили какую-то грань, и мне кажется, что даже его дежурное «зая» теперь звучит с другой интонацией. Как будто он меня из всех остальных зай выделяет. Как королеву зай…

— …А вечером будем на лодке кататься, но никакой рыбалки, — делится планами Гесс, намазывая толстым слоем чёрную икру на булочку с маслом, как будто это дешёвый паштет, — на берегу будет пусто. Народ перекочует в баню, и нам никто не помешает посмотреть на закат. Я, правда, не знаю, что в нем такого, но ты вчера очень хотела это сделать.

Я смеюсь и тоже наглею — никогда не пробовала чёрную икру, а теперь вот черпаю её чайной ложкой из розетки и повторяю за Гессом: мажу на булочку, не жалея. Вспоминаю, что правда долго вещала о закатах и их красоте, особенно на море. Хотела сравнить с речными…

Так за болтовнёй заканчиваем завтрак, и я порываюсь убрать со стола.

— Оставь, уберут, — не даёт мне это сделать Гриша и тянет на выход.

В коридоре снимает с вешалки кожаные куртки — свою и ту, что заказал для меня — и ведёт к мотоциклу. На руле висит симпатичный блестящий чёрный шлем с ушками. Спасибо, что не заячьими, а кошачьими. Я его снимаю и надеваю.

— Иди сюда, застегну правильно, — говорит Гесс.

Я делаю шаг к нему, доверчиво задрав голову.

Гриша — ах да, теперь я мысленно всё чаще зову его Гришей — застегивает шлем как-то по-особенному, намеренно эротично, что ли… Он то и дело легко касается пальцами то моих щёк, то шеи, то волосы поправляет. Кажется, что эта пытка соблазнением длится вечность, хотя на самом деле секунды. Но мне хватает впечатлений, чтобы, оказавшись на железном коне за Гессом, зажмуриться, обнять его за талию, положить голову на спину и мечтать…

Да, я, пожалуй, круглая дурочка, и слабенькая совсем. Такая же девочка-девочка, как все остальные заи. Но я не буду портить так хорошо начавшийся день переживаниями, я подумаю о них завтра. Или в понедельник.

Глава 12

Поездка захватывает дух! Я люблю скорость и ощущение бурлящего в крови адреналина. Мне никогда в жизни ещё не доводилось мчаться по трассе на таком мощном звере и… чего уж там, прижиматься к такому мужчине. Я не могу не улыбаться, у меня все внутренности дрожат от восторга, и мне ни капельки не стыдно. Ведь я позволяю себе только фантазии и мечты, о которых никто и никогда в жизни не узнает. Не больше. Я не собираюсь переходить грань и прыгать в кровать к Гессу, а рассказывать кому-то о своих грезах не в моём характере. Ну разве что в старости, когда размякну, расскажу про эту поездку внукам и приукрашу немножко. И то если со мной ничего более интересного в жизни не случится. А я вообще-то надеюсь на противоположное. Планирую жить очень насыщенно уже в ближайшее время.

Деревья и столбы сливаются в однородное полотно из-за той скорости, на которой мы летим, и дорога много времени не занимает. И вот уже Гесс, замедляясь, сворачивает с трассы на указателе с каким-то названием. Я даже не успеваю его прочесть, но, судя по ровной дороге и виднеющимся впереди домам, это тоже не обычная деревня, а какой-то очередной коттеджный посёлок или крутое дачное общество. Тут и охрана на въезде имеется.

Гриша подъезжает к КПП, глушит двигатель и достаёт из кармана пятитысячную купюру. Держит её на виду, но с места не поднимается. Ждёт. Внимательно слежу за развитием событий. Неужели охрана настолько продажная? Я не верю, что у нас получится попасть на территорию посёлка таким образом, и настроена скептически. Интересно, сколько мы будем так стоять и что сделает Гесс, если на его приманку никто не клюнет?

Но все оказывается банальным — клюют.

Вскоре из будки появляется охранник — мужчина лет пятидесяти в форме — и идёт к нам. Эх, все же не выдержал! Проиграла я в споре с собой.

— Приветствую. Чем могу помочь? — спрашивает он вежливо.

Наверное, разбирается в технике и прикинул, сколько стоит мотоцикл, а от этого пошёл плясать: мало ли кто это приехал?

Гриша, услышав вежливый вопрос, открывает заслонку шлема и тоже проявляет дружелюбие.

— У моего друга Богдана Вязьмина здесь участок с высо-оким таким забором, вы должны знать. — Охранник кивает. — Так вот мы с невестой… — Ну зачем он это повторяет? У меня же сердце каждый раз подпрыгивает на этом слове! — …захотели посмотреть на коллекцию его скульптур, и Богдан дал нам ключ от ворот.

— А нас не предупредил, — не спешит верить охранник.

— Ну смотрите, у нас есть два варианта: в первом вы звоните Вязьмину, и он вам подтверждает разрешение. А во втором, вы верите нам на слово, — Гриша легонько машет купюрой, намекая на то, на которое именно слово нам нужно верить, — и пропускаете.

Охранник смотрит на КПП, потом опять на нас, чешет затылок и все же сдаётся:

— Степка, открывай! — кричит напарнику.

Шлагбаум поднимается, Григорий заводит мотоцикл и отдаёт купюру. Счастливый охранник выкрикивает нам вслед пожелания хорошо провести время, а я все никак не могу определиться с реакцией на произошедшее. Мы ведь действительно легко обошлись бы звонком Богдану Алексеевичу. Зачем эти демонстративные разбрасывания денег? Гесс пытается этим показать мне, как богат? Произвести впечатление? Или, может, решил щёлкнуть меня этим по носу? Я не понимаю его мотивов и хмурюсь. Как-то даже настроение немного портится.

Мы подъезжаем к непреступному кладбищу шедевров, и я спешу спрыгнуть с мотоцикла. Каменная стена в два моих роста и огромные металлические ворота, которыми Вязьмин оградился от мира, настраивают на воинственный лад. Я снимаю шлем, вешаю его на локоть и складываю руки на груди. Смотрю на Гесса вопросительно и даже ногой притопываю.

— Что? — невинно уточняет он, пристраивая свой шлем на руль и протягивая руку к моему.

— Зачем ты дал им деньги? Это ведь неправильно, — наезжаю. — Ты спровоцировал мужиков на должностное преступление. Что теперь? Все расскажешь, и их уволят?

Хмурюсь. Мне важен его ответ. От него многое зависит.

— Откуда только мысли такие?! — удивляется Гесс, доставая из багажника небольшую сумку-холодильник. Я опять удивляюсь его продуманности. Всё предусмотрел. — Посмотри на это с другой стороны: мужикам скучно. Сидят целый день в будке и едят то, что жены собрали. А теперь они устроят себе праздник. Может, пиццу закажут или роллы. Будут есть и меня добрым словом вспоминать. Им хорошо и мне приятно.

Хм-м, с такого ракурса я о его выходке не думала.

Гриша вставляет ключ в замок, открывает и толкает ворота. Я шагаю на спрятанный от посторонних глаз участок Вязьмина, погруженная в размышления. Вроде бы объяснения Гесса звучат благородно, но какой-то осадочек все равно остаётся. Как будто он нас — охранников и меня — одаривает царской милостью. Как будто для нас пицца или роллы — недоступный деликатес.

Разобраться в себе, правда, не успеваю — застываю, разглядев, куда попала.

Шедевры Вязьмина стоят по две стороны от выложенной серой плиткой дорожки, ведущей к резной каменной беседке. И вроде бы на первый взгляд хаотично, но нет — они разделены по половому признаку. Мальчики направо, девочки налево, так сказать. Они все разного размера и вырезаны из разного материала, однако имеют одно общее — все они голые! У Афродит разные позы и лица, но вместо грудей настоящие арбузы — ясно теперь, почему Вязьмину мои формы показались неподходящими. А у Аполлонов из причинённого места растут настоящие, как правильно заметил Гесс, бревна.

Некоторые из них обломаны — видимо, в дороге пострадали. Некоторые указывают на полшестого и висят до колен. Некоторые стремятся к солнцу. А некоторые торчат, как указатель. Ну или вешалка для сумок и зонтов.

На этой мысли меня накрывает, и я начинаю хохотать. Сначала пытаюсь сдержаться, но от этого становится ещё смешнее. Я отпускаю себя и заливаюсь до слез и икоты. Давно со мной не было такого. В последний раз смешинка в рот попадала ещё, наверное, в школе.

Григорий смотрит на меня с широченной улыбкой — видимо, я заразительно смеюсь, и тоже еле сдерживается. А когда я начинаю успокаиваться, он достаёт из сумки бутылку воды и протягивает мне.

— Знаешь, я когда впервые сюда попал, отреагировал примерно так же, — говорит понимающе, — только мы были с компанией в сопровождении Богдана, и он обиделся. Даже собирался немедленно кастрировать всех Аполлонов. Мы его еле тогда отговорили.

— Правильно сделали! Нельзя их губить! Это место может стать настоящим лекарством от депрессии, — сообщаю на полном серьёзе. — Вязьмину нужно брать деньги за посещение этого кладбища. Или заняться благотворительностью и заключить договор с психбольницей.

Я иду вдоль статуй и рассматриваю их лица — они все красивые. И вообще-то Богдан Алексеевич очень талантливый скульптор. Неясно только, что у него за сдвиг такой в сторону гигантизма некоторых мест.

— Знаешь, зая, а ты очень странно для девственницы реагируешь на подобного рода обнаженку, — вдруг делится наблюдениями Гесс.

Пока я рассматриваю статуи, он рассматривает меня.

— Почему это? В наше время интернета даже дети привычны к обнаженке, — отпираюсь.

— Да нет. Это другое. Я теперь почти уверен, что ты не такая невинная маргаритка, какой прикидываешься.

Он что, назвал меня по имени? Да нет, вряд ли. Скорее всего, имел в виду цветок.

Я пожимаю плечами и иду дальше. Не собираюсь обсуждать с Гессом свой жизненный опыт. Сворачиваю к Афродитам — хочу и их рассмотреть поближе, а Гриша перед тем, как присоединиться ко мне, ставит сумку на стол в беседке.

— Это жена Богдана, — появляется он за моей спиной, когда я остановилась у статуи, так сказать, «бешеной» богини красоты. Лицо её перекошено, рот раскрыт в крике, а руки подняты на манер кошачьих лап, готовых царапаться, и даже острые когти на них выглядят оружием. — Он создал её незадолго до развода.

— Она из-за этого с ним развелась? — задаю справедливый вопрос.

Я бы точно развелась! А Гесс смеётся:

— Вполне возможно. А вон там она перед свадьбой, — машет дальше, и я иду к богине «влюбленной».

Разглядываю скульптуру. Определённое сходство между шедеврами Вязьмина прослеживается не только в арбузах. Ясно, что модель у творца была одна, но насколько же все-таки меняется воспроизведение образа от отношения к нему! Эта Афродита красивая и нежная, а раскинутые в стороны руки готовы обнять весь мир. Мне становится грустно. И почему-то жаль Богдана Алексеевича. Хотя, наверное, правильнее было бы жалеть его жену. Но её я совсем не знаю, а гадкий аферюга мне стал уже почти родным. Заплатит обещанные полмиллиона — станет не почти, а совсем родным.

— Ты боишься, что Вязьмин вложит в скульптуру свое личное отношение, и оно тебе не понравится? — озаряет меня внезапной мыслью.

— А ты очень прозорливая, зая, — говорит Гесс задумчиво и не отпирается. Берет меня за плечи и разворачивает к беседке. — Пойдём под крышу, сейчас дождь начнётся.

Я задираю голову. И правда. На улице резко темнеет от стремительно набегающей  тучи. Мы прячется от неё в беседке и усаживаемся рядом на каменную, крытую деревом лавочку. Я думала, Гриша замнет тему, а он мне все же поясняет:

— Мне нравится Вязьмин. Он странный, но интересный. Незаурядная личность. Я не хочу знать его тайные мысли обо мне, какими бы они ни были.

— Понимаю, — вздыхаю я.

Мне иррационально хочется отозвать своё желание и не заставлять Гришу позировать, но я молчу. Напоминаю себе, что в нашей тройке самое жалкое лицо — я. Поэтому жалеть мне надо только себя и никого другого.

Падают первые тяжёлые капли, а за ними на землю обрушивается целый поток. Дождь барабанит по крыше, как бешеный барабанщик. За пределами беседки ничего не видно, но пахнет озоном, мокрой землёй и клубникой, которую Гриша достаёт из сумки. Первая. Я в этом году её ещё не ела.

От дождя холодает, поэтому я не возражаю, когда Гесс обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Это же для того, чтобы согреться! И когда он подносит к моим губам спелую ягоду, украшенную шапкой взбитых сливок, тоже не возмущаюсь. Раскрываю рот и откусываю ароматную прелесть.

К счастью, дождь быстро заканчивается, и выглянувшее солнце снова припекает. Это делает мои отмазки негодными, и я настаиваю на продолжении экскурсии.

Мы бродим среди статуй до самого обеда и строим предположения, что сделал плохого Вязьмину тот или иной натурщик. Хохочем почти постоянно. Хорошо, что забор высокий и глухой, а то бы, наверное, весь посёлок сбежался посмотреть, что у нас происходит.

— Так, ну вроде всех посмотрели. Едем обедать? — спрашивает Гесс у крайней от ворот статуи.

У меня бурчит желудок. Клубника — хорошо, а свежий воздух и смех явно работают на аппетит.

— Едем! — с радостью соглашаюсь я.

Мы забираем сумку, закрываем ворота, садимся на мотоцикл и опять куда-то мчим. Сейчас я прижимаюсь к Грише ещё плотнее, чем утром. Мы за эту прогулку стали как будто ещё ближе.

Глава 13

Мы обедаем в придорожном ресторане, потом просто катаемся по красивым местам — когда Гриша не гонит мотоцикл, вполне можно полюбоваться цветущими полями, озерами и мостами Подмосковья. Под вечер возвращаемся в «Глади», ужинаем в коттедже и идём к причалу смотреть на закат с лодки.

Яхт пришвартовано много, но белоснежная красавица Гесса мне нравится больше всех. Нет, не потому что она самая крутая или большая, просто она как будто на него похожа. Стильная, хищная, с грациозными изгибами.

Время близится к закату, и на берегу действительно безлюдно. Только с одной из яхт гремит музыка — кто-то не пошёл в баню и отдыхает прямо на борту.

— Вау! — не сдерживаю я восхищения, как только мы подходим вплотную к лодке. — А ты дашь мне порулить?

— А то! Конечно, мы же друзья.

— Гришка, а ты чего прогуливаешь тусовку? Минуя мужские развлечения сразу к зае перешёл? — раздаётся не совсем трезвый вопрос нам в спины.