Колючая земляника

— Конечно, — если бы не ловила каждую её эмоцию, не заметила бы даже, что она в первые секунды отказаться хотела.

Я рассмеялась счастливо. И поцеловала девушку в щёку, как и обещала Аслану. Мелкими шажками, но движемся к цели.

После философии мы направляемся в спортзал, который находится в другом крыле. Видела, что Ляля немного побледнела, но на щеках выступил румянец. Едва сдерживала улыбку. Она заметила появление Аслана раньше меня. Оглянулась. Замерла. И с таким немым обожанием на него уставилась. Даже губы приоткрыла. Ох, моя хорошая, не умеешь ты прятать эмоции при нём. Вообще. А Аслан, котяра хитрый, пользуется во всю нашим уговором. Медленно так и плавно к нам идёт. Улыбнулся так обаятельно и неотрывно на Лялю глядя, выдал:

— Привет, малышка.

Меня приобнял, но смотрел и смотрел на Лялю. Я его даже ущипнула, а то слишком сильно он палил кантору. Девушка отвернулась, и Ас тут же подле неё оказался. Навис скалой. Я удачно стояла, видела и взгляд его до одури жадный, и то, как жадно он запах девушки втягивал, прикрывая в блаженстве глаза. Если то, что я вижу, не любовь, то просто убейте меня.

— Привет, Ляля.

— Привет, — девушка плечом повела и быстро так засеменила в спортзал. Аслан будто привязанный двинулся следом, но я успела его за руку перехватить.

— Аслан, слишком ты напираешь сейчас. Твой взгляд чего стоит. Она уже умчалась.

— Немного того… — взъерошил волосы и кинул вновь взгляд на дверь, где девушка скрылась. — Мне всё труднее сдерживаться. Она же бл*ть такая… красивая.

— Знаю, — хихикнула. — Давай мне футболку свою.

— Зачем?

— Ты в душ пойдёшь. Я сделаю вид, что по телефону разговариваю. Её к тебе пришлю. Ты там только слушай, не пропусти её появление.

— Сводница, — мягко и снисходительно рассмеялся Ас. Вытащил из рюкзака футболку и мне отдал. Он пошёл в раздевалку, а я, чуть подождав, зашла в спортзал, делая вид, что разговариваю по телефону.

Ляля сидела на трибунах, спрятав лицо за завесой волос. Пришлось ждать, когда она на меня посмотрит. В молчащую трубку бросила:

— Подожди, — и по ступенькам поднялась. — Ляль, можешь, пожалуйста, Аслану отнести футболку в раздевалку.

— Лиль… — пытается возразить.

— Пожалуйста, — нырнула рукой в рюкзак и достала футболку парня. — Я с мамой говорю, — и вид просящий, глаза круглые, чтобы не отказала.

— Ладно, — девушка книгу отложила, которую, как в анекдотах, вверх ногами читала, и футболку забрала. Покинула зал, а я выдохнула.

— Удачи, Ляля, — отодвинула телефон от уха и стала книгу читать, надеясь, что ребята в раздевалке подольше побудут. Надеясь, что Аслан очарует Лялю и сбежать не даст.

Но, увы, девушка вернулась быстро. Расстроенная и бледненькая. Прячущая глаза. Вещи схватила, книгу запихивать в рюкзак стала.

— Ты куда?

— Домой. Я забыла, что обещала матери приготовить с ней пиццу, — ложь. По глазам было заметно.

— Эм… У вас же повар есть, — совсем нелепая отговорка вышла.

— Мать хочет удивить Артура. Показать, какая я хозяюшка.

Снова этот Артур. Причина дикой ревности Аслана. И в клубе показалось, что они целовались.

— М-да… Ну, ладно… Как знаешь… — я поджала губы.

Какой Артур, Ляля? Какая пицца? Какой очаровывать? Как же Аслан?

— Ты на меня обиделась? — девушка присела рядом. Заискивающе посмотрела на меня.

— Нет… Просто я вижу, что ты что-то от меня скрываешь, — не смотрела на Лялю, боясь, что на эмоциях выдам лишнего. — Мне обидно, что ты мне перестала доверять.

— Лиль, я доверяю тебе, — голос Ляли задрожал.

— Тогда почему ты вчера в клубе целовалась с Артуром? Ты говорила, что у вас ничего нет, — не спешила поворачиваться. Смотрела в зал, где Аслан появился.

— Я не целовалась. Мать послала Лену со мной на разведку. Мне нужно было сделать вид, что Артур мной заинтересовался, чтобы мать не делала мне мозги. Мы не целовались. Мы просто делали вид, — затараторила, глотая окончания слов.

— Ладно. Но есть ещё кое-что, что ты от меня скрываешь, — перевела взгляд на Лялю. Надеясь, что она вот-вот расколется. Но ошиблась. Девушка взгляд быстро отвела. Губу прикусила.

— Возможно. Но и ты пойми, что есть вещи, которые я не могу рассказывать никому. Я имею права на свои секреты. Дружба предполагает полное доверие, но… Я не могу рассказывать тебе абсолютно всё, — и здесь она права. Разве имею я право допытывать её и лезть в душу с вопросами. Нет.

Поэтому я протянула руку и положила на прохладные ладошки Ляли. Сжала. И улыбнулась ласково.

— Хорошо. Я не обижаюсь. Честно. Просто знай, что я всегда тебя услышу и поддержу.

— Спасибо, — лицо Ляли озарила счастливая улыбка. Она разбила все мои страхи о том, что между нами теперь натянутые отношения. Увидела боковым зрением, что Аслан с мячом по залу бежит, поэтому Ляле на него кивнула:

— Смотри.

И Ляля смотрела. Жадно. Полными нежности и обожания глазами. И так она светилась изнутри от любви, что глаз от её лица невозможно было оторвать. Она вздрогнула крупно вместе со мной, когда раздался громкий свисток. Закрылась мигом. Подскочила и убежала, клюнув меня в щёку губами.

Я просидела в зале до конца тренировки, читая книгу и не желая идти домой. Мне не хотелось снова слышать разговоры о Герасиме.

— Ты чего не ушла? — Аслан меня оторвал от чтения.

— Да, — махнула неопределённо рукой. — Так, пустяки. Ты расскажи, получилось что? Сработал план?

— Нет, — тяжело опустился рядом, промокая краем футболки лицо. — Она сбежала. На край скамейки положила футболку.

— Ну, чуть времени ещё нужно. Боже, — я тихо рассмеялась, — ваши гляделки это что-то с чем-то. Слепой только не заметит. Надеюсь, что Ляля быстро сдастся.

— И я, Лиля. И я…

Глава 12

Делала домашнее задание по философии, когда в дверь деликатно постучали. Вернувшись домой, закрылась в комнату и не выходила, не желая видеться с семьёй. Не желая слышать лишних разговоров о Герасиме. Особенно после того, как видела утром женщину, покидающую его квартиру. Я понятия не имею, кто она. Быть может, она не любовница. Но меня это мало волнует. Как сказать, мало… Солгать, конечно. Слишком сильно волнует. И слишком много боли причиняет.

— Привет, — мама непривычно смущена и тиха.

— Привет, — я повела плечом и повернулась к ней на кресле.

— Как дела? — родительница села на край кровати и сложила руки на коленях.

— Хорошо. Домашнее задание делаю, — в голосе проскальзывают нотки обиды.

— Иди ко мне, — мама похлопала по покрывалу рядом с собой и улыбнулась так ласково, что противостоять ей я не могла.

Поднялась с кресла, опустилась на кровать и положила голову ей на колени.

— Не злись, цветочек мой, — мамины пальцы распустили гульку на макушке и стали нежно-нежно поглаживать волосы.

— Я пытаюсь, мамуль. Но мне так больно, — признаваться в этом маме оказывается очень легко. — Я уже и не знаю, сколько люблю его. Это чувство будто срослось со мной. Я пытаюсь забыть, осознавая, что ничего не выйдет у нас, но будто сама Вселенная не позволяет. Абсолютно всё складывается так, чтобы забыть я не смогла. И я злюсь, очень сильно злюсь, что те, кто помогать мне в этом нелёгком деле, наоборот, толкают меня обратно в эту пучину боли.

— Девочка моя, — мама провела пальцами по моей щеке, — давай говорить начистоту. Не забудешь ты его. За другого даже если замуж выйдешь, Герасима любить будешь. Всю жизнь.

— А как же первая любовь? Забудется?

— Ошибалась я. Пока не увидела, как больно тебе тогда было.

— Тогда почему? Почему ты толкаешь меня в объятья к тому человеку, который боль мне причиняет? — снова слёзы, которые сдержать не получается.

— Потому что материнское сердце чувствует, что счастлива ты будешь с Герасимом. Потому что есть одна вещь, о которой ты не знаешь… — тяжело выдохнула и замолчала.

— И рассказать ты о ней не хочешь?

— Не могу. Слово дала.

— Герасиму? — спросила, а в ответ молчание. — Герасиму, значит. И что же такого я не знаю? Причина, по которой он меня постоянно отталкивает? Унижает?

— Он не унижает, доченька, — мама тоскливо вздохнула, стирая дорожки слёз с моих щёк. — Он пытается отгородить… тебя и себя.

— Не понимаю, — я зажмурилась до звёздочек перед глазами. — Зачем?

— Не могу сказать. Знаешь, с твоим папой мне было непросто. Тяжело. Он красивый такой… Самым красивым парнем на нашем потоке был. Весёлый, умный, душа компании. Его все обожали — преподаватели, студенты. К нему тянулись. А я… Как в глупых мелодрамах — тихая-тихая, стеснительная, не любящая шумные компании и находившее покой лишь в комнате в общаге. И нет, он меня не заметил с первого взгляда. И со второго тоже, — я распахнула глаза, поэтому увидела горькую улыбку мамы. Она вновь вернулась туда, в годы своего студенчества. — Он мимо смотрел, не разговаривал со мной никогда. А я… А впервые влюбилась и была готова совершать необдуманные поступки. Даже у соседки по комнате одежду просила, лишь бы заметил. Но и это не помогало. С Ромой часто заигрывали, девушки кружили вокруг него, глазки строили, а я этого, хоть убей, не умела. Не знаю, откуда у меня тогда смелость взялась, но я специально налетела на него. Уронила книги. Рома помогать стал. И да. Я добилась своего. Роман Земляникин обратил на меня внимание. И позвал на свидание. А через две недели его подстрелили. Знаешь, как было неспокойно в то время… Нарваться на дурную компанию раз плюнуть… Вот и Рома нарвался в подворотне. Деньги у него отжать хотели. Но денег не было, а было кольцо. Дешёвое, почти ничего не стоящее. Но его забрали. А Рому, — мамин голос задрожал, — оставили на земле. Истекать кровью. Пуля застряла в позвоночнике. Стреляли в спину. Ноги отнялись, врачи говорили, что Рома никогда не сможет ходить. Врачи вообще плюнули на него. С того света вытащили, достаточно. Боже, как вспомню ту палату с тараканами, холодную, как в склепе, — мама передёрнула плечами. — Мне как сказали девчонки с общаги, что Рому подстрелили, я думала, что жить перестала. Не помню, как добралась до больницы. Помню только долгие часы ожидания. И равнодушный голос доктора. И совет. Бросить Рому, потому что парень слишком плох. Я тогда ударила его. Со всей силы. Нос разбила. Сломала, кажется, — мама улыбнулась гордо. — В палату зашла, а там Рома. Белее постельного белья. Отвернулся, сказал, чтобы я ушла. Наговорил глупостей, что встречаться со мной стал на спор. Что не любил никогда. Что врал. Говорил и говорил гадости, не прекращая, пока я в слезах не сбежала. Только в общаге поняла, зачем он это делал. Отпускал. Смирился со словами доктора. Не хотел быть обузой для меня. На следующий день всё повторилось. И так было два месяца. Каждый день. Я приду — он начнёт гадости говорить, я массаж делаю — нашла женщину, специализирующую на этом, и научилась у неё, как мышцы разминать — он брыкается. Не хотел, чтобы я его слабым видел. Похудел весь. От того весёлого паренька ничего не осталось. Глаза стали злыми, настороженными. Но я видела, что у него они вспыхивают радостью, когда я захожу. Как выдыхает облегчённо. Он мне гадости, гонит меня прочь, а я вспоминаю все те слова, что он шептал в те две недели, что мы вместе были.

Мама замолчала, а я поняла, что дыхание затаила, слушая внимательно. Я и не знала, что родители через такое прошли. Просто видела и знала всегда, что любят они друг друга безумно. Так, что порой неловко с ними находиться в одной комнате.

— И что же дальше? — поторопила.

— Он упрямым был. Врач сказал, что он не сможет ходить, Рома так и решил. Его ноги реагировали на мои прикосновения, особенно, когда он засыпал. Но мои просьбы попробовать встать заканчивались лишь одним — ссорами, моими слезами. На ноги он подскочил, в прямом смысле, через два месяца. Я снова пришла к нему в общагу, еды принесла, массаж сделала, хоть уже он молчал и не пытался больше прогнать. Вышла помыть руки, вернулась, а там молодой парень, сосед, чуть старше меня. Зажал меня у стены. Ромка озверел, слетел с кровати. Даже в тот момент не покачнулся.

— Спас? — я села на кровати, невольно подаваясь вперёд, чтобы не упустить ни одного слова.

— Конечно. И упал сразу. Вспомнил, что ноги, по идее, ходить не должны. Но теперь уже не отпирался. Рыча, сцепив зубы, учился заново ходить. Те шаги он сделал на адреналине, на эмоциях. Учиться заново ходить было ещё сложнее. Рома был… невыносимым. Сейчас я знаю, что у него была депрессия. И ему нужна была помощь врача. А тогда… Просто терпела, глотала обиду. Тогда я не чувствовала себя его девушкой, его любимой. Я чувствовала себя сиделкой, нянькой, но не любимой девушкой этого парня. Даже взгляд Ромы был безразличным и пустым. Я ушла, когда он передвигался с костылями. И помощь моя ему была не нужна. Просто устала бороться. Я сделала для него всё, что могла. Но отдавая всю себя, я ничего не получала взамен. Рома не появлялся в моей жизни ровно двадцать один день. И эти недели оказались тяжелее всех тех месяцев, что я боролась с ним и его упрямством. А потом он пришёл. Сам. На своих двоих. С гитарой. И сделал мне предложение. И знаешь, самое яркое воспоминание, что осталось, как он просил дочку. Похожую на меня. Упрямую. И красивую, — мамины пальцы с лаской обвели овал моего лица. — Получилось с четвёртого раза, — хихикнула и покраснела. — Я была упряма, мне было нелегко. Но, клянусь, те месяцы стоят того, чтобы я прожила счастливую жизнь рядом с любимым мужчиной. Я ни разу не пожалела, что была столь упряма и даже назойлива.

Я молчу, понимаю прекрасно, куда клонит мама. Я люблю Герасима. И ситуация в больнице очень похожа на ту, что рассказала мама. Только в чём заключается причина, по которой прогнал меня Герасим?

— Скажи, мам, в чём причина?

— Хорошая моя. Я не могу. Хочу, но не могу. Герасим сам должен тебе сказать.

— Угу… — уныло выдала я. — Обязательно скажет.

— Скажет, — мамины ладони обхватили моё лицо.

Я повела неопределённо плечом. Я не верила в это. Мне только пытать его, чтобы что-то услышать. Зевнула широко, на что мама улыбнулась.

— Доброй ночи, цветочек. Утро вечера мудренее.

Глава 13

Проснулась от звонка будильника. Потирая глаза, открыла социальные сети и тут же запищала радостно, когда увидела новость о том, что две пары, которые ведёт один преподаватель, отменены. Боже. Можно поспать. Отложив телефон, тут же провалилась в сон. Проспала аж до двух часов дня. Когда выползла на кухню, дома никого не было. Только на столе стояла накрытая полотенцем тарелка, а на ней блинчики. Позавтракав, решила сделать уборку в квартире. Дома никого нет, мешать никто не будет. Воткнула в уши беспроводные наушники, вооружилась пылесосом и шваброй и принялась за дело. Вытереть пыль, пропылесосить, вымыть пол. И так в каждой комнате. Пританцовываю под музыку в наушниках. Так уборка веселее идёт. И даже не в напряг. Когда уже домывала коридор, спиной двигаясь к входной двери, наткнулась на кого-то. Вздрогнула, попыталась повернуться. Но не смогла. Потому что меня обхватили под грудью. Обеими руками. Спеленали. А в затылок уткнулся чей-то нос. Прямо в небрежный пучок. Я взгляд опустила и увидела крепкие запястья. Глаза прикрыла. Втянула носом запах. Мигом понял, кто стоит позади. Это, как озарение. Как вспышка молнии в ночном небе. Мне бы губы разлепить, спросить, что он делает. Зачем пришёл. Но разве выйдет? Выйдет хоть что-то, когда он рядом? Когда прижимает к себе… с таким отчаянием. С такой ярой потребностью. И я накрываю его холодные руки своими ладошками. Согреваю. Делюсь теплом. Не только теплом своего тела, что маленьким, незначительным в сравнении с его кажется. Но и душевным. Мысленно шепчу о том, что люблю. Что он нужен. Дорог. Необходим. Поглаживаю красные костяшки пальцев. Сухие и потрескавшиеся пальцы. Нужно ему витаминов купить. У него явный недостаток. В ушах музыка. Теперь эта песня будет у меня на повторе. Потому что этот самый яркий и острый момент навсегда останется в моей памяти.

Не знаю, сколько мы так стоим. Но я нехотя, с огромным трудом отстранилась от Герасима, который непрерывно водил носом по моему затылку. Изредка опускаясь к плечу и шее.

Вытащила наушники, спрятала в кейс, пристёгнутый к домашним шортам. Повернулась к Геру. Стоит. Бледный-бледный. Почти зелёный. Глаза уставшие. Возле губ морщинки. И взгляд, несмотря на нежность в нём, кажется невероятно тяжёлым. Уставшим. И обречённым.

— Гер, — я руку вскинула и коснулась лба любимого. — Ты заболел? Температура! Горячий такой.

А любимый ладошку мою перехватил. И щекой, как ласковый кот тереться стал. Глаза прикрыл.

— Гер, — другую руку ему на щёку положила, по немного шершавой щеке провела.

Весь вид Герасима болезненный. Сухие губы. Потрескавшаяся кожа.

Не раздумывая, присела на корточки. Расстегнула его зимние ботинки.

— Лиля, — он слабо пытается возразить, но пошатывается. Поэтому я смогла без особых усилий стянуть с него ботинки. Поднялась, чтобы расстегнуть куртку и стянуть с плеч. Повесила на крючок.

— Пойдём, Гер, — потянула за руку в свою комнату. — Ляг.

— Лиль, зачем? Я домой? — он даже возражал слабо. И несмотря на рост, выглядел беззащитным и уязвимым.

— Ложись, я сказала! — строго прикрикнула.

А Герасим, с поплывшим, мутным взглядом, выдал:

— Моя колючая земляничка.

Я даже в ступор впала. Решила, что померещилось. Послышалось просто. Но раздумывать долго не стала. Подтолкнула Герасима к своей кровати. Он упал ничком. Подтянул подушку к лицу. И блаженно улыбнулся, что-то пробормотав под нос.

Он был в домашней одежде, поэтому я накинула на него одеяло и сбегала за градусником. Всунула подмышку и пошла кипятить чайник. Нашла мёд и малину. Налила в большую кружку витаминную смесь и понесла в комнату. Герасим спал. Крепко. Чуть похрапывая. Обхватив могучими руками мою подушку и зарывшись в неё лицом. Стараясь не потревожить его, достала градусник. Температура была равна тридцати восьми. Спрятала градусник в чехол и вышла из комнаты. Набрала телефон мамули.

— Да, солнышко.

— Привет, мамуленька. Тут Герасим пришёл. И у него температура.

— Так, — мама чем-то зашуршала. — Высокая?

— Тридцать восемь. Я ему чай с малиной и мёдом сделала, но он уснул.

— Хорошо. Пусть спит. Я совсем мозги растеряла, Лиля, — мама застонала отчаянно в трубку. — Ему укол нужно сделать. Я обещала, что сегодня приду на обед. Сделаю. Заработалась. Ох, — мама отчаянно выдохнула. — Уже сорок минут назад должна была сделать. Чёрт. Я сейчас приеду.