Приговор на брудершафт

– Пушкарев прекрасно знал, что Козловский – должностное лицо, сотрудник прокуратуры. Он угрожает прокурору причинением тяжких телесных повреждений, но следователь не дает этому никакой правовой оценки.

Вера Гавриловна с облегчением выдохнула:

– Виктор, вы не правы.

Приятели Воронова вытаращили глаза. Оказывается, Железная леди знала слушателей по именам! В ее устах имя слушателя означало высшую похвалу, которой только может быть удостоен ученик.

– Дебошир угрожает Козловскому не как прокурору, а как жильцу подъезда. В его действиях нет угрозы должностному лицу. Я не возьмусь квалифицировать действия Пушкарева с точки зрения уголовного права и предлагаю оставить этот вопрос до следующего семинарского занятия.

Следующим защищал реферат Рогов. Железная леди почти не слушала его, перелистывала дело по обвинению Пушкарева, смотрела, в каких местах Воронов оставил закладки. Сватков при ответе пару раз сбился, но Вера Гавриловна не стала делать ему замечания. Защиту реферата Вороновым Железная леди оценила на «отлично».

Чтобы разрешить спор, на следующий урок она пригласила преподавателя с кафедры уголовного права, бывшего следователя. Он разъяснил, что в действиях Пушкарева по отношению к прокурору нет состава преступления. В конце своего выступления преподаватель сказал:

– Я бы на месте следователя вынес суждение, подстраховался. Но в этом конкретном деле прокурор последовательно дает показания, что Пушкарев – обычный хулиган и выходки его не связаны с работой Козловского в прокуратуре.

Получилась патовая ситуация – частично Воронов оказался прав. Чтобы не поставить Веру Гавриловну в затруднительное положение, Виктор посмотрел в свои записи и виновато сказал:

– Действительно, Козловский в собственноручно изложенных показаниях говорит, что слова «прокурор» Пушкарев ни разу не произнес. Каюсь, не обратил на это внимания. Впредь буду более тщательно изучать показания свидетелей.

С этого дня Воронов стал любимчиком Железной леди. Она прощала ему и запах табака, и мелкие погрешности при ответе. Но, самое главное, Виктор сумел отвести излишнее внимание преподавателя к делу об изнасиловании несовершеннолетней Дерябиной. После доклада Рогова дело по обвинению Долматова было возвращено в архив кафедры теории государства и права. Для составления реферата в другие группы оно не попало.

…Припомнив обстоятельства, при которых в первый раз увидел Дело, Воронов сказал:

– В следующий раз Железная леди достанет его из архива только на будущий год. Я не могу столько ждать. Мне оно нужно сейчас.

– Забудь ты об этом Деле! – посоветовал Рогов.

– Не могу. Пока я не выясню все, не успокоюсь. Лучше посоветуй, как его можно украсть с кафедры? Я знаю, где оно хранится, но не пойму, как попасть в архив.

– Ты серьезно решил украсть Дело? Это англичанка тебя так завела?

– Все вместе.

– Сам ты Дело не украдешь. Ты дверь в архив не откроешь. Но я знаю человека, который может это сделать.

– Кто такой? Наш, со школы?

– Лебедь.

– Да ну к черту! Какой из Лебедя вор, – отмел предложение Виктор. – Он спалится и нас за собой потянет.

– Не спеши! – возразил приятель. – Если он попадется, ему и отвечать. Нас он к краже не притянет. Мы всегда сможем возразить: зачем нам архивное дело, если мы по нему реферат уже написали? Тем более что с Лебедем буду говорить я, а не ты.

– Не потянет он, – упорствовал Воронов.

– Послушай, как было дело. Лебедь угостил меня яблоком. Я удивился, говорю: «Ты разбогател? Еще вчера последний хрен без соли доедал, а сегодня уже яблоками угощаешь?» Лебедь был поддатый, похвалился, что у него есть ключ, которым можно открыть все врезные замки с горизонтальным расположением замочной скважины. Простенькие замочки, не навороченные. На кафедре теории государства и права именно такие замки. В это воскресенье их группа в караул заступает. Если сторгуемся с Лебедем, он достанет тебе Дело.

Воронов подумал и решил:

– Поговори с ним, хуже не будет.

5

Алексей Лебедев во всех отношениях был уникальным парнем. Ему было двадцать шесть лет, чем он занимался до поступления в школу, Лебедев не рассказывал, но по нему чувствовалось, что он сменил множество профессий и нигде не смог реализовать себя. Сразу же после поступления Лебедев стал жаловаться одногруппникам на состояние здоровья. Не обращаясь в санчасть, он диагностировал у себя вегетососудистую дистонию, эрозию желудка и начальную форму астмы. Его стоны так надоели парням, что однажды сосед по комнате не выдержал и со злостью сказал:

– Тебя послушать, ты давно сдохнуть должен, а ты живешь! Объясни, ради бога, как ты военно-врачебную комиссию-то прошел? Я перед поступлением трижды ее проходил, и каждый раз врачи что-то находили: то сердце не так стучит, то левый глаз косит. Если у меня, совершенно здорового мужика, врачи находили изъяны, то тебя они должны были отправить в дом инвалидов, а ты в школу поступил!

Лебедев на какое-то время перестал жаловаться на больное сердце, потом опять взялся за свое.

Но не здоровье Лебедева было главной его изюминкой, а финансовое положение. Отслужив в армии, Лебедев женился, завел двоих детей. Перед поступлением развелся и стал выплачивать алименты. По закону с него должны были высчитывать 33 процента от всех видов заработка, но не менее 20 рублей на ребенка. Лебедев получал стипендию в размере 40 рублей 80 копеек. Итого, за вычетом алиментов, на руки он получал всего 80 копеек. Из этой суммы выплачивал комсомольские взносы – 10 копеек. Оставшиеся 70 копеек составляли его месячный бюджет.

Теоретически на эту сумму можно было прожить. Слушатели, получавшие стипендию, находились на полном государственном обеспечении. Им было положено трехразовое питание, форменное обмундирование и бесплатное проживание в общежитии. С питанием проблем не было. В школе повара готовили однообразно, зато вкусно и питательно. При желании можно было съесть две порции или даже три. За количеством тарелок на раздаче повара не следили.

Форменное обмундирование выдавали в полном объеме, включая трусы, майки и казарменные тапочки. Если ходить только в форме, то об одежде можно было не беспокоиться. Конечно, вечером в общежитии разгуливать вместо трико в форменных брюках было неудобно, но если другой одежды нет, то и так сойдет.

Хуже было с предметами гигиены. Старшина курса выдавал всем желающим «собачье» мыло, изготовленное из смеси хозяйственного мыла и еще бог знает чего. Использовать «собачье» мыло в душе было нельзя: от него оставался неприятный запах. Для стирки вещей оно годилось, а вот для личной гигиены – нет. Опять-таки если наплевать на неприятный запах, то можно и «собачьим» мылом умываться. С гигиеной полости рта было сложнее. Ни зубной пасты, ни зубных щеток государство не выдавало. Самая дешевая зубная паста – «Мятная» – стоила 32 копейки, что составляло почти половину дохода Лебедева. Еще хуже было с бритвенными принадлежностями. Пачка нержавеющих лезвий «Спутник» стоила рубль. В пачке 10 штук, но их надолго не хватало. Они быстро затуплялись и начинали царапать кожу.

Согласно «Правилам внутреннего распорядка» слушатель Дальневосточной высшей школы МВД СССР обязан был иметь опрятный внешний вид: аккуратно подстрижен, гладко выбрит. С нечищеными зубами ходить было можно, а вот со щетиной – нет. За неопрятный внешний вид могли отчислить. Стрижка и бритье опровергали теорию жизни на 70 копеек в пух и прах.

Но и это еще не все! Школа, хоть среднеобразовательная, хоть высшая – это учебное заведение. Без тетрадей для конспектов и авторучки никак не обойтись. Общая тетрадь стоила 44 копейки, более половины месячного бюджета Лебедева. Тетрадей требовалось минимум по одной на каждый предмет. А предметов было… В быту Алексей Лебедев не был аскетом – он курил, не отказывался сброситься на пиво или вино. Пачка самых дешевых сигарет пробивала его бюджет до самого дна, но Лебедев не выглядел опустившимся человеком. Как это ему удавалось?

Лебедев поступил в школу, имея небольшой денежный запас. В начале октября, после окончания сельхозработ, слушатели возвратились на место постоянной дислокации, приступили к занятиям. Лебедев, прекрасно оценивая свои небольшие финансовые возможности, стал искать подработку и быстро нашел. Он начал по вечерам мыть пол на крытом рынке. Руководство курса, зная о его бедственном положении, закрывало глаза на ежевечерние отлучки без увольнительной записки. За мытье полов Лебедев получал 80 рублей в месяц. После возвращения с рынка от Лебедева пахло хлоркой и хозяйственным мылом. Однокурсники терпели этот запах, а вот девушки в трамвае презрительно морщились. Но Лебедеву было наплевать: он задался целью выжить и окончить высшее учебное заведение на халяву, за государственный счет.

Как-то старик сторож, имевший за плечами не одну ходку в зону, сжалился над Лебедевым, отозвал его в сторону и сказал:

– Держи ключ-«универсал», но помни: только чуть-чуть! Здесь яблочко, там горсть орешков, но не более!

Сторож рынка считал Лебедева обычным студентом. Если бы старик знал, где он учится, то даже здороваться с ним бы не стал. Получив универсальный ключ, Лебедев спустился в подвал и открыл двери нескольких кладовых, где торговцы с рынка прятали свои товары на ночь. Предаваться греху алчности он не стал и по совету сторожа ограничился микроскопическим объемом продуктов: парой яблок, тремя грецкими орехами и горстью сухофруктов. С этого дня Лебедев не приходил в общежитие с пустыми руками. С практической точки зрения кражи продуктов нисколько не улучшали его материальное положение, но осознание того, что он может угостить друзей яблоком или семечками, тешили его самолюбие, ставили вровень с остальными слушателями.

Воронов также получал стипендию, плюс 40 рублей ежемесячно ему присылали родители. У него и Лебедева был одинаковый месячный доход – 80 рублей с копейками, но Виктор был более свободным в распоряжении средствами. Гражданскую одежду ему купили родители, так что выкраивать деньги на простенькое трико ему было не надо.

27 марта 1987 года в курилке около общежития встретились Воронов, Рогов и Лебедев. Обладатель заветного ключа уже дал согласие совершить кражу, оставалось только оговорить условия оплаты. Лебедев потребовал в обмен на Дело две бутылки водки. Воронов был согласен только на одну. У Лебедева были более сильные позиции: если сделка не состоится, он ничего не теряет, а вот Воронов оставался с пустыми руками. Компромиссное решение предложил Рогов: они дают Лебедеву две бутылки, одну из которых распивают вместе. Лебедев согласился и пообещал принести Дело утром в понедельник.

В тот же день, в пятницу, Рогов и Воронов без лишнего шума получили у одногруппника, распоряжавшегося вещевым складом курса, форменные овчинные тулупы и валенки. В шесть вечера, одетые в тулупы с погонами, перепоясанные портупеями, они прибыли к винному магазину на улице Калараша. Им повезло. В этот день магазин торговал не вином или коньяком, а именно водкой. Очередь страждущих приобрести бутылочку на выходные растянулась метров на пятьдесят и все норовила сбиться в кучу. Участковому и патрульному милиционеру с трудом удавалось поддерживать порядок. Воронов и Рогов с ходу подключились к выравниванию очереди. Участковый обрадовался их появлению, стал покрикивать на желающих пробиться без очереди:

– Соблюдаем порядок, граждане! Перед входом в магазин готовим десять рублей. Норма отпуска – одна бутылка в руки!

В восемь вечера магазин с боем закрыли. Как всегда, в последнюю минуту торговли очередь сломалась, и толпа хлынула к дверям. Участковый был начеку. Он успел захлопнуть двери изнутри магазина, а постовой милиционер и слушатели не дали их выбить. Минут через пять, матерясь и проклиная все на свете, толпа разошлась. Постовой постучался условным стуком, участковый открыл. Продавщица продала милиционерам по бутылке водки и стала собираться домой. На улице участковый сказал:

– Сегодня еще ничего, по-божески, а вот что вчера творилось – мама дорогая! Вроде бы четверг, середина недели, а народу – раза в три больше, чем сегодня. Мне пришлось по рации наряд вызывать, иначе бы двери вынесли. Вы, парни, с какого курса?

– С третьего, – непонятно для чего соврал Рогов.

Попрощавшись с участковым, Виктор с приятелем вернулись в общежитие. Водка для обмена была куплена. Оплатил ее Воронов.

Дальневосточная высшая школа МВД СССР начиналась с КПП, выходившего на улицу Волочаевскую. За КПП справа располагалось четырехэтажное общежитие первого курса. За ним, в глубь территории школы, девятиэтажка – общежитие второго и третьего курсов, далее плац с трибуной для руководства и еще одно четырехэтажное кирпичное общежитие. Слева располагались учебный и административный корпуса, соединенные надземным зимним переходом. За административным корпусом были гаражи и два кирпичных здания, построенных в прошлом веке. Между ними была встроена трехэтажная столовая. Левое старинное здание было целиком отдано факультету заочного обучения, в правом располагались преподавательские, кабинеты начальников кафедр, лаборантские. На втором этаже были бухгалтерия и касса. За этими корпусами был спорткомплекс и склады.

В дневное время территорию школы никто не охранял, если не считать наряда на КПП, но милиционеры с КПП дальше своей будки не высовывались. В вечернее время и ночью выставлялся караул: склады охранял часовой с автоматом, территорию, прилегающую к гаражам и административному зданию с бухгалтерией – часовой со штык-ножом. Как ни странно, вооруженный часовой не охранял знамя школы. Оно хранилось в дежурной части, и отдельный пост у него не выставлялся.

В воскресенье 17-я группа, в которой учился Лебедев, заступила в караул. Ночью Лебедев сменился с поста, но отдыхать не лег. Охранять административный корпус с бухгалтерией вышел его сосед по комнате.

Глухой ночью, уже под утро, Лебедев пошел на дело. Сосед заверил его, что вокруг все спокойно. Административный корпус на замок не закрывался, так как в нем были кабинеты многих начальников кафедр и они не могли договориться между собой, кто будет утром открывать входные двери. После недолгих споров начальники решили: «У нас же часовой есть, зачем с замками мудрить? Потеряет кто-нибудь ключ, будем под дверями стоять, как бедные родственники. Касса и бухгалтерия под сигнализацией, а в наши кабинеты ни один псих не полезет – там брать нечего».

Лебедев беспрепятственно прошел к преподавательской кафедре теории государства и права, открыл ее универсальным ключом. К преподавательской примыкала лаборантская, отдельного входа в коридор не имевшая. Лебедеву даже не пришлось мудрить с замком в лаборантскую – дверь была не заперта. В лаборантской вдоль стен стояли шкафы с учебными материалами, в одном из них хранились архивные уголовные дела.

Лебедев включил карманный фонарик и стал искать нужное дело по номеру. К счастью, оно оказалось почти наверху, не пришлось перебирать три десятка томов. Сверив фамилию обвиняемого, Лебедев забрал Дело, вышел в коридор, закрыл дверь в преподавательскую. Вместо караульного помещения он прошел в общежитие, спрятал Дело в шкафу и только потом вернулся к наряду. Операция по похищению архивного уголовного дела прошла без сучка, без задоринки.

Воронов до поздней ночи не находил себе места. Он бесцельно слонялся по общежитию, посмотрел телевизор, установленный в пустой просторной комнате, поболтал с приятелями. После полуночи вернулся к себе, лег на жесткую кровать, но сон не шел. Мысленно Виктор был рядом с Лебедевым, контролировал каждый его шаг. Поворочавшись на досках, Воронов лег на спину и замер, ожидая, когда сон незаметно подкрадется и время до утра пролетит, как один миг.

Рядом ворочался Рогов, кровать под ним поскрипывала, а под Вороновым – нет. В наследство от старшекурсников Виктору достался сколоченный из досок щит, по размерам соответствующий односпальной кровати. Нижними брусками щит устанавливался на металлические планки, между которыми была натянута панцирная сетка, сверху накрывался матрацем. Спать на такой жесткой кровати считалось полезным для здоровья. На ней было удобно сидеть – сетка не провисала до самого пола.

Утро понедельника наступило с крика дневального: «Подъем!»

«Если за ночь ничего не случилось, то наше мероприятие удалось», – решил Воронов.

В столовой во время завтрака он встретился глазами с Лебедевым, и тот кивком головы показал: «Дело сделано!» В приподнятом настроении Виктор пошел на занятия. Лебедев принес Дело только после обеда, в час, когда начиналась самоподготовка. Раскрыв дипломат, он вытащил толстый том:

– Оно?

Воронов спрятал Дело во встроенный одежный шкаф, достал водку:

– Когда разопьем?

Свободное время у Лебедева было только после окончания мытья полов на рынке, то есть поздно вечером. Воронова и Рогова не устраивало распитие спиртного на ночь глядя. Они предлагали выпить после уроков в субботу, но такой вариант не подходил Лебедеву – в выходные дни он тоже работал. Выход из создавшегося положения нашел практичный Лебедев.

– Ворон, одна бутылка – моя, другую мы с тобой должны распить вдвоем. Рог не является стороной в договоре, он приглашенный с твоей стороны гость. По обычаю, я тоже могу пригласить к распитию одного человека. Как ни крути, половина второй бутылки – моя. Давай разделим пузырь пополам, и делу конец!

Так и поступили. Долю Воронова перелили в трехлитровую банку, в которой заваривали чай. Початую бутылку Лебедев заткнул свернутой бумагой и унес с собой в дипломате. После его ухода Воронов достал Дело и перепрятал – сунул его в пространство между щитом на кровати и сеткой. После ужина Воронов с приятелем распили водку, переоделись в гражданскую одежду, перемахнули через забор и пошли в город – Виктору хотелось развеяться, снять стресс.

Лебедев проучился в школе до середины третьего курса. Учился бы и дальше и наверняка получил бы заветный диплом юриста-правоведа, но грянул армяно-азербайджанский конфликт, и все пошло кувырком. В конце декабря 1988 года курс Лебедева перебросили из Хабаровска в Степанакерт для поддержания общественного порядка. В Нагорном Карабахе о подработке не могло быть и речи. Лебедев продержался неделю и пошел к начальнику курса: «Помогите! Без подработки я не проживу и месяца, а командировка неизвестно когда закончится». Трушин вошел в его положение и отправил Лебедева под надуманным предлогом в расположение школы.

В апреле слушатели вернулись в Хабаровск, учебный процесс возобновился, но ненадолго. В конце мая им объявили, что в июне они вновь будут направлены в Карабах. Лебедев бросился к Трушину, но на его место уже был назначен новый начальник курса – Гарипов. Преемник Трушина не стал вникать в финансовые трудности Лебедева и ходатайствовать перед руководством школы об оставлении его в Хабаровске. За три дня до отправки в Карабах слушателей собрали в актовом зале и объявили: кто не желает ехать в командировку, должен написать заявление, которое будет приобщено к личному делу. Текст заявления был такой: «Я, фамилия, имя, отчество, отказываюсь от выполнения правительственного задания». Лебедев писать заявление не стал. Он решил, что затея с получением диплома за счет государства не удалась, и подал рапорт на увольнение. Больше о нем никто ничего не слышал.

6

Воронов изучал уголовное дело по обвинению Долматова по вечерам, закрывшись в комнате на замок. Вторично прочитав материалы, Виктор почувствовал внутренний подъем, азарт, жажду довести начатое «расследование» до конца. Он понял, осознал, убедился, что избрал профессию по душе. Дело об изнасиловании Дерябиной было вторым уголовным делом, которое Воронов держал в руках, но он так быстро нашел промахи обвинения и нестыковки в показаниях свидетелей, словно уже много лет отдал следственной работе. Чем больше Виктор изучал Дело, том больше он приходил к выводу, что оно сфальсифицировано.

В уголовном деле было 260 листов, из которых 50 составляли материалы судебного заседания. Расследованием дела занимались три следователя прокуратуры Индустриального района города Хабаровска: Русаков, Буглеев и Марченко. Русаков после проведения первоначальных следственных действий Дело отложил в сторону и больше к нему не прикасался, только подшивал поступившие материалы. В конце сентября 1979 года Дело принял к производству Буглеев. Примерно половина материалов Дела была наработана им. В середине ноября прокурор передал Дело для расследования Марченко. Он в ход следствия ничего существенного не внес, только передопросил свидетелей, составил обвинительное заключение и направил Дело в суд.

Существует два вида систематизации материалов уголовного дела, условно именуемых «хронологический» и «по лицам и эпизодам». Следователь Марченко был сторонником хронологического метода, который состоит в последовательном подшивании к основному материалу вновь поступивших документов, без оглядки на их содержание. Марченко даже конверты, в которых поступили характеристики на потерпевшую и свидетелей, подшил. С Делом, сложенным в хронологическом порядке, сложно работать, так как первый допрос свидетеля может быть в самом начале, а второй, опровергающий предыдущие показания, где-нибудь в середине. Воронов интуитивно понял, что если не систематизировать Дело так, как ему будет удобно работать, то он погрязнет в этих разрозненных показаниях и экспертизах. Движимый внутренним чутьем, он решил расшить Дело и разложить его по-своему.

– Не боги горшки обжигают! – пробормотал Виктор и разрезал капроновую нить, скреплявшую материалы.

С этого момента отступать было некуда, так как Дело формально было «живым» и могло понадобиться для пересмотра приговора Долматову. Восьмилетний срок наказания морячку начинал исчисляться с 10 сентября 1979 года и заканчивался 10 сентября 1987 года, то есть только через семь месяцев с того момента, как Воронов взял в руки ножницы. Если Верховный суд затребует Дело для пересмотра, то выявится техническая ошибка в передаче уголовного дела в качестве учебного пособия в Дальневосточную высшую школу МВД СССР. Дело по запросу суда начнут искать в архиве кафедры теории государства и права и не найдут. Скандала и разбирательств не избежать, но Воронов решил идти до конца. Щелкнув ножницами по нитке, он перешел Рубикон и сжег за собой мосты. Теперь двигаться можно было только вперед, к познанию истины, к опасным жерновам, перемалывающим людские судьбы.

– Ну, вот и все! – повеселев, сказал Виктор и приступил к работе.

Вначале он отложил в отдельную стопку все служебные документы, деловую переписку, планы расследования, письменные указания прокурора и конверты. По мнению Виктора, для познания истины по Делу эти бумаги никакой ценности не представляли. К этой же пачке он приобщил все материалы судебного заседания. Оставшиеся протоколы допросов объединил по лицам, экспертизы и осмотры отложил в отдельную стопку. Чтобы материалы не расползались, их пришлось скрепить канцелярскими скрепками, и уголовное дело приняло именно тот вид, в котором оно обычно находится в процессе следствия.

Интуитивно Воронов понял, что необходимо составить два вспомогательных документа: список лиц, участвовавших в Деле, с указанием их характеристик и календарную решетку, в которой можно было отметить события и лиц, участвовавших в них.

Разложив Дело по-новому и начав заполнять вспомогательные документы, Воронов изменил свое отношение к Буглееву. Он, конечно, очень странно допрашивал свидетелей, но если бы не Буглеев, в Деле вообще невозможно было бы разобраться. Русаков и Марченко далеко не копали. В их изложении преступление началось с изнасилования, а Буглеев подробнейшим образом описал предысторию изнасилования, и картина преступления представала уже в другом свете.

В расширенном виде, с подробно изложенной предысторией, события в августе-сентябре 1979 года разворачивались так.

Тридцатидвухлетний Долматов Алексей Петрович проходил службу в должности третьего механика на сухогрузе «40 лет комсомолу Башкирии». Судно принадлежало Дальневосточному морскому пароходству, порт приписки – Владивосток. В августе 1979 года Долматов вернулся из рейса, который продолжался больше полугода. Во Владивостоке его ждала сожительница, в квартире которой Долматов проживал в последние годы. Общих детей они не имели, совместного имущества не нажили. В квартире у сожительницы Долматов обнаружил мужские вещи, ему не принадлежащие. Уличив сожительницу в неверности, Долматов напился, избил ее и ушел жить к другу в общежитие. Через неделю он пошел в отпуск, получил расчет за выполненный рейс в рублях и чеках Внешэкономбанка, снял все деньги со сберкнижки и отправился к матери, проживающей в городе Хабаровске. В квартире матери Долматов был прописан с детства, во Владивостоке прописки не имел. К матери Долматов приехал 24 августа. Два дня провел в ее обществе и решил расслабиться, сходить в ресторан и, если повезет, познакомиться с хорошенькой женщиной. 26 августа, в воскресенье, в ресторане он познакомился с двумя студентками: Дерябиной Екатериной и Нечаевой Мариной. После закрытия ресторана они поехали к Дерябиной, в квартире которой, кроме нее, проживала младшая сестра Елена. Всю ночь Долматов и девушки занимались сексом в спальне старшей сестры. Спать легли только под утро и встали с кровати уже после обеда. Долматов остался у Екатерины Дерябиной еще на день. Рестораны в этот день, в понедельник, были закрыты. За хорошим спиртным Долматов предложил сходить в валютный магазин «Березка». В магазине он за чеки купил девушкам по комплекту импортного нижнего белья, себе взял бутылку виски «Джонни Уокер». В квартире Дерябиной они продолжили веселье. В чем оно состояло, подробно, но соблюдая определенные рамки приличия, изложил следователь Буглеев. Две недели Долматов жил у Дерябиных. Иногда он приезжал к матери – сообщить, что у него все в порядке, и пополнить денежный запас. Почти каждый вечер Долматов с девушками ужинал в ресторане. Нужды в средствах он не испытывал – только за рейс пароходство выплатило ему 2460 рублей зарплаты и премиальных. Состав девушек в их компании менялся. Постоянной участницей была только Дерябина Екатерина. Нечаева Марина выбыла по «физиологическим причинам» 31 августа. Следователь Буглеев не стал вдаваться, что собой представляли эти «причины», но было и так понятно. Место Нечаевой в ресторанах и спальне заняла Титова Виктория. Трижды к ним присоединялась Жигулина Валентина, также студентка. Никакого упоминания о девушке по имени Ирина Воронов не нашел, что исключало участие англичанки в разнузданных оргиях в квартире Дерябиных.

С 1 сентября распорядок в компании Долматова слегка изменился. Утром Екатерина уезжала на учебу, возвращалась с подругой или подругами, вечером всем коллективом они шли в ресторан. За эти две недели Долматов осыпал девушек подарками из магазина «Березка». Екатерине пылкий морячок купил джинсы, двухкассетный стереомагнитофон «Панасоник», зимние сапоги «Саламандра». У остальных девушек подарки были скромнее. Нечаевой достался только индийский мохеровый шарф и чешские босоножки. Щедрый моряк не забыл даже сестру хозяйки – Елену. Ей он купил японский магнитофон «Касуга». Сколько всего Долматов потратил денег и чеков, по материалам Дела было не сосчитать, но чувствовалось, что жил он на широкую ногу, на ресторанах и подарках не экономил.

Все две недели, пока Долматов жил у Дерябиной, с ним в одной квартире находилась пятнадцатилетняя сестра хозяйки Елена. Чем она занималась до 1 сентября, не смог выяснить даже дотошный Буглеев. Елена начинала фигурировать в допросах только после начала учебного года. Буглеев раскопал, что она дважды наблюдала через дверной проем за оргиями в спальне сестры, и квалифицировал это как развратные действия со стороны Долматова. Прокурор уголовное преследование морячка по данным эпизодам прекратил, указав, что Долматов мог не видеть, как несовершеннолетняя Дерябина наблюдает за его действиями. Елена училась в школе во вторую смену. Старшая сестра утром уходила в институт, так что она до обеда была в квартире вдвоем с Долматовым. Что между ними происходило в это время, никто из следователей не выяснял.

Ночь с 9 на 10 сентября Дерябина Екатерина и Долматов провели вдвоем. Участвовавшая в вечерней оргии Марина Нечаева ушла домой. Утром Екатерина ушла в институт, Елена спала в своей комнате. Примерно в 9.00 она проснулась, пришла на кухню, где в одиночестве распивал спиртное Долматов. Он предложил Елене присоединиться, девушка не отказалась, хотя ей надо было идти на уроки после обеда. Далее, исходя из материалов дела, Елена опьянела. Долматов на руках перенес ее в спальню сестры, где совершил с беспомощной девушкой половой акт, и лег спать. Придя в себя, Елена позвонила Нечаевой домой и рассказала, что произошло. Нечаева по телефону сообщила об изнасиловании в милицию и помчалась к Дерябиным. Она успела прибыть до приезда милиции. Елена еще раз рассказала Нечаевой об изнасиловании, показала порванные Долматовым трусики. Свое состояние в момент изнасилования Елена описала так: «Я все понимала, что Долматов со мной делает, но сопротивляться не могла, была в алкогольном опьянении». Приехавший наряд милиции убедился, что вызов не является ложным. Старший наряда по рации вызвал следственно-оперативную группу Индустриального РОВД. Долматова, находившегося в легкой степени опьянения, доставили в райотдел. В 15.00 следователь прокуратуры Русаков официально задержал его в качестве обвиняемого.

Следователи Русаков и Марченко все допросы начинали с утра понедельника. Если бы не Буглеев, то по делу было бы не понять, что вообще делал Долматов в квартире Дерябиных, как он там оказался. Если ориентироваться на допросы, проведенные Русаковым, могло сложиться впечатление, что Долматов – или сожитель, или давний любовник старшей сестры. По указанию заместителя прокурора Русаков допросил Елену по факту совершения в отношении ее развратных действий. Протокол допроса потерпевшей был написан сухим казенным языком, без каких-либо подробностей: «Подошла к двери в спальню сестры и увидела, как она и Долматов совершают половой акт». Все. Пришла, увидела, ушла. Буглеев подошел к допросу Елены творчески. В его изложении события выглядели так: «Услышав сладострастные стоны сестры, я пошла к ее спальне посмотреть, что там происходит. В свете ночника я увидела следующую картину: Долматов лежал на кровати, на спине, Катя сидела на нем верхом и совершала движения, словно едет на коне. Нечаева сидела у окна в кресле и курила. Она была полностью обнажена. На сестре и Долматове одежды также не было. На мое появление они не обратили внимания. Я стояла в дверях до тех пор, пока сестра, обессилев, не упала на Долматова».

Из этого протокола все было понятно, кроме ключевого момента: видели ли старшая сестра и Долматов появление несовершеннолетней девочки в дверях спальни.

«Вряд ли школьница описала стоны сестры как «сладострастные», – подумал Воронов. – Это Буглеев решил «раскрасить» допрос, придать ему художественный оттенок. Куда только прокурор смотрел!»

Допрос Елены по второму эпизоду развратных действий был описан еще красочнее и подробнее. Зачитать текст этого документа в судебном заседании не рискнул бы ни один гособвинитель. Буглеев настолько натуралистично описал, что видела школьница в спальне сестры, что повторить это было просто неприлично.

Буглеев был человеком, склонным к художественному описанию самых обычных событий. Творческая натура так и перла из него. Даже подпись у Буглеева была необычной. Она состояла из прописной округлой буквы «Б» с длиной верхней горизонтальной чертой. За «Б» следовали остальные буквы фамилии, написанные каллиграфическим почерком. Заканчивалась подпись немного сплющенной, перевернутой горизонтально цифрой «8». Сверху ее была скобка, снизу – еще одна скобка. Внутри скобок – две точки и маленькая горизонтальная черточка. Если всмотреться в эту композицию, то получался человечек в шляпе. Этот человечек словно вопрошал: «Ну как, выкусили? Я еще не такое могу».

«Я бы выгнал его из прокуратуры за одну только подпись, – подумал Воронов. – Этот Буглеев издевается над всеми. Он в официальных документах смешные рожицы рисует, словно расшалившийся школьник. Интересно, есть какие-нибудь требования к подписи должностного лица?»

Первым вспомогательным документом, составленным Вороновым, был список лиц, участвовавших в деле, и их характеристики. Начинался он, разумеется, с Дерябиной Екатерины. Именно она была инициатором знакомства с Долматовым и две недели не отходила от него по ночам и вечерам.

Дерябина Екатерина Алексеевна, 1958 года рождения. В июне 1979 года ей исполнился 21 год. Студентка юридического факультета Хабаровского института народного хозяйства (ХИНХ). Не замужем.

Нечаева Марина, 1959 года рождения, студентка Хабаровского мединститута. Лучшая подруга Дерябиной Екатерины, в средней школе училась с ней в одном классе. Не замужем.

Титова Виктория, 1957 года рождения, студентка юридического факультета ХИНХ. В сентябре 1979 года ей было 22 года. Разведена, детей нет.

Жигулина Валентина, 1959 года рождения. Знакома с Дерябиной Екатериной с детства. Студентка Хабаровского института культуры. Не замужем.

Дерябина Елена, 1964 года рождения, ученица восьмого класса средней школы. Прописана в квартире родителей в центре города.

По месту учебы все девушки характеризовались исключительно с положительной стороны. Характеристики из институтов были написаны словно под копирку: «Учится на хорошо и отлично, занятия без уважительной причины не пропускает. Активно участвует в общественной жизни факультета, вежлива, всегда готова прийти на помощь». В характеристике Жигулиной, кроме перечисленных добродетелей, было отмечено, что она имеет спортивный разряд по художественной гимнастике. Младшая Дерябина от сестры не отставала – комсомолка, хорошистка, общественница.

Составив список лиц, Воронов выяснил, что все девушки жили на одной улице в центре города, учились в одной школе. Дерябина Екатерина переехала в отдельную квартиру в Индустриальном районе только в 1978 году. Квартира была кооперативной. Судя по дате переезда, родители подарили дочери трехкомнатную квартиру на двадцатилетие. О щедрых родителях Воронов нашел только одно упоминание в допросе младшей Дерябиной.

«Мама и папа уехали в загранкомандировку в июне 1979 года. Вернутся в Хабаровск только в декабре. Чтобы во время их отсутствия не оставаться одной, я переехала жить к сестре. Квартира родителей подключена к охранной сигнализации, так что за ее сохранность я не беспокоилась. Раз в неделю, возвращаясь из школы, я заходила домой, поливала цветы, проверяла краны. В остальное время квартира стояла пустой. Временно проживая у сестры, я продолжала учиться в школе в центре города. Проезд от квартиры сестры до школы занимает примерно тридцать минут на трамвае или сорок минут на автобусе».

– Черт возьми! – воскликнул вслух Воронов. – Буглеев, ты куда смотрел? Расписывать, что Нечаева почувствовала, сев морячку на колени, ты горазд, а как поинтересоваться местом работы родителей сестер Дерябиных – так нет! Где работал их отец? Явно же в заграничную командировку направили его, а не мать. В какую страну он поехал, где трудился до командировки, какую должность занимал? Где он такие деньжищи заколачивал, что старшей дочери трехкомнатную квартиру в панельном доме купил? И еще! Перед началом учебного года Дерябина Екатерина идет с подругой в ресторан. На стипендию в кабаке шибко не разгуляешься. Явно родители оставили сестрам заначку, чтобы и на проживание хватило, и в развлечениях себе не отказывали.

Воронов отложил Дело, подумал, ухмыльнулся:

«Мой отец получил от предприятия двухкомнатную квартиру, когда ему было 32 года. До этого мы вчетвером жили в однокомнатной квартире. В трешку родители переехали два года назад, когда я был в армии. Отцу в тот год исполнилось 44 года. Он к трехкомнатной квартире шел всю жизнь, а Катеньке папа такую же хату подарил на день рождения, в 20 лет! В лепешку расшибусь, но узнаю, кто ее отец».