Голые мозги, кафельный прилавок

Вот, где аптека и продуктовый, где-то между ними (рядом еще дверь с самодельным сервисом «Эппла», конкретно «Епла» с чем-то еще как бы айтишным), узкий вход в столовую. Пошел я по старой памяти, мало шансов, что она еще работает, – не чтобы просто поесть, а хотел сложить мысли, которые болтались в виде даже и не кусков, а отдельного мусора; там было бы удобно. Разумеется, ровно этих, которые записываются тут. Но вывески что-то не видно. «Епл» – да, вот он. А, вот еще одна дверь – это она. Так и существует без вывески, слово «Столовая» написано на бумаге, которая вставлена сзади стекла в середине двери: треть (по вертикали) – дверь, треть – стекло с плакатом, треть – дверь. Открыто.

Это не столовая типа «Столовая», как сеть в СПб, а как-то так, ну и все. И устроена как столовая: раздача и т. п. Объявлением зазывают еще и проводить банкеты, для чего имелись ресурсы: два зала, в одном, в углу, напротив раздачи, стол с какой-то аппаратурой и динамики, а повсюду экраны. Но это потом, на втором этаже, сначала лестница. Довольно крутая, украшена – именно украшена – художественным светом, очень лиловым, сильным. Интересно, как гости мотаются со своих корпоративов туда-сюда курить – если, конечно, им не включают опцию курить внутри, но вроде нет – прокуренности не ощущается. Впрочем, на ночь все окна раскроют, напрыскают освежителями, а потом кухня перекроет запахами. Так что днем тут все более-менее по отдельности, а ночами иной раз и тусуются, делаясь по факту каким-то коллективным телом – прямо как некое единое вещество в не очень большом пространстве второго этажа. Это правильно, в каких интерьерах устраивать локальное событие – совершенно все равно.

Еда тут как еда, не в ней дело. За спинами раздатчиц Мясницкая. Середина мая, солнце – где-то с той стороны, за Мясницкой, дело к вечеру, и вот в косых лучах сильного света, на большой фаянсовой тарелке три толстых эклера – с шоколадом поверх, жирные, лоснятся, вероятно, плавятся. Красиво. Да, ребрышки – вот же, все теперь почему-то стал помнить – два дня назад приснился сон, где была некая тусовка (я знаю, какая и кто там был, многочисленная), там тоже были эти ребрышки. Собственно, мне хотелось есть, я взял, что попалось, съел кусок на ходу, а потом долго искал, где помыть руки. Целенаправленно искал, нашел: вот как-то сделалось, что оказываешься уже невесть где, а ведешь себя ровно как в обычной жизни. Просто обстоятельства чуть другие, и больше никакой разницы. К чему это? Да ни к чему, просто бывает и так. И это ничуть не более странно, чем то, что существует это место без вывески, странной конфигурации (описаны еще не все странности), еще и дешевое. Но не попал бы туда, и текст бы не собрался, почему-то именно там это надо делать. Раньше времени не было, а теперь появилось, и здешний интерьер представлялся благоприятным: всякие куски принялись сразу же цепляться один за другой, фактически наползая друг на друга, сворачиваясь в некое животное вещество. Уже тут и теперь.

Обстоятельства второго зала тоже хороши. Он да – и под столовку, и для гулянок. В некотором противоречии со словом «столовая», тут примерно как студенческая кантина, но не московская, а кантина себе и кантина. Цвета приятные – слабо-яркие, светло. Оранжевые столбики, цветные квадраты на полу, светло-желтые стены, сиреневые пластиковые стулья с никелированными ножками. И почти даже в сторону роскоши: какое-то во всю стену (ту, что без окон) панно для красоты (крупная графика в виде девиц плюс слабо связанные между собой латинские буквы, а также почему-то вид сверху на кусок Манхэттена и крупная пара нью-йоркских же небоскребов), а по стенам – ряд картинок. Точнее, это фотографии, но уже сколько лет (учитывая, что полтора года я там не был, а все по-прежнему) так: сижу возле окна, и с одной стороны от него в рамке фотография «Утюга» – того милого здания, которое в Нью-Йорке на Madison Square. А с другой – все это время, фактически уже годы – просто рамка, внутри которой типографская надпись, сообщающая размер (Photoframe 30×40 cm. Picture size w/passepartout 20×25 cm). И это не одна такая пустая рамка на стенах, есть еще пара картинок, а остальные штук восемь – все те же паспарту. So it goes, такие дела.

Да, когда-то давно по фотографиям и каким-то описаниям сосчиталось, что, скорее всего, примерно в нынешнем «Му-му» была та кофейня, где впервые встретились Гурджиев и П.Д. Успенский. Или на углу напротив, где теперь «Вышка», а когда-то был овощной киоск. Киоск был типа палаткой, довольно большой, то есть торговали не на улицу, а туда заходили внутрь; синего, кажется, цвета или зеленого. Наверное, все же зеленого – раз уж СССР, раз уж овощи – то зеленый. Или все же голубоватый? Но мы уже тут полтора года не работаем, на «Ботсаду» теперь.

Там, среди промзоны, трассы и железнодорожных путей стоит дом в девять этажей, мы на девятом, туда и лифт не ходит, надо по лестнице идти с восьмого. Громадная желто-розово-краснокирпичная чисто свинья с мильоном офисов и длинными коридорами. Она в принципе ставит хорошую задачу: как быть счастливым в этом доме, то есть как там настричь себе хотя бы локальных ништяков. Народу много, толкутся в курилке, говорят о логистике, недвижимости и своем частном. Этакое местное коллективное тело – коллективное в сумме, несмотря на то что дробное по фирмам. Например, там много туалетов вдоль коридоров. Но они, кроме одного, все производственно-частные, в них ходят со своими ключами. Этот выход «Ботсада» – не тот, что в сторону ВДНХ, никакого круглого вестибюля среди клумб, а вход в переход, в 10 метрах от железнодорожных путей. В сторону ул. Снежной, где уже другая жизнь, пусть даже основной вестибюль неподалеку, если перейти пути и шагать мимо каких-то дощатых заборов. С «Ботсада» сейчас и приехал. Да, там поставили возле метро на остановке автобусов – как и по всему городу – табло с информацией о времени маршрутов: через сколько минут какой подойдет. Сейчас шел, маршруты светятся точками и подряд два с пунктами назначения: «Платформа Яуза» и – под ним – «Платформа Лось». Мелкими лампочками по черному фону-экрану.

Должно же существовать стихотворение с таким рефреном. Написал об этом в «Фейсбук». Конечно, его еще быть не могло, поскольку на это сочетание могло навести только само табло. «Платформа Лось» ранее уже была замечена, но «Яузы» еще не было ни разу. И логично, что не было: рядом с остановкой висел щит, сообщавший, что выход из метро в сторону ВДНХ закрыт; так что некоторые автобусные маршруты перевели сюда, к северному выходу. Так они и встали рядом – платформа Яуза, платформа Лось. Только теперь и ненадолго. Сейчас и должно появиться стихотворение.

В столовой было солнечно и пусто, единственный посетитель сидел поодаль, лет тридцати, какой-то манагер в белой рубашке с бейджиком или пропуском на алой ленте. Вроде неформатно для него, ну так это одна из причин, по которой ему могло приглянуться это место: сбои теперь тут разные, экономические. Телевизоры, плазменные панели торчали под потолком, штуки три-четыре. Обычно крутили советские фильмы. Когда я туда ходил чаще, еще из редакции, были «Джентльмены удачи», «Служебный роман». «Кавказская пленница», Штирлиц. «Белое солнце пустыни» – раза три. Еще тот, где «смуглянка-молдаванка», «В бой идут одни старики» вроде, раза два. Возможно, это должно было отвечать примерной клиентуре. Да и кому ж непонятно, что каноны всегда укажут, как прилепиться к коллективному телу и стать им. Это ведь уместно для общепита. Звукоряд транслировался довольно громко.

Но в этот раз кино не было, я вошел и брал еду под «Сиреневый туман над нами проплывает», затем – неожиданно – возникла «Шерришеррилэйди», но затем уже логичнее: «Плот, мой плот», «Трава у дома». Это оказался – посмотрел на плазму – какой-то сборный концерт с логотипом «Авторадио». Потом, впрочем, появилась иностранка и запела что-то по-английски, но эту попсу я уже не знал. Тело себе ело, а когда еда закончилась, я ушел и не знаю, что там заиграло дальше. Да, еще до этого мне стали отвечать на тему «Платформа Яуза / Платформа Лось». Примеры (не стану указывать авторства): «Пиздую в электричке / ни хуя не спалось». Ну естественный вариант. А также: «Все так мечталось / Но не сбылось!», «Я сделал паузу… И понеслось!», «Тут не проскочишь на авось», «Платформа Яуза / Платформа Лось, как здесь дышалось нам и как еблось». «Все наше это, – Ядрена Рось!» Типа скриншот реальности, логично. Но все же, почему тянет на рифму-кальку, типа «она мечтала – и не сбылось»? Может же быть и так, например: «Там, где с землею обгорелой / Слился, как дым, небесный свод, / Там в беззаботности веселой / Платформа Яуза / Платформа Лось»?

Обычно, то есть не майским вечером (май для Москвы максимально райский), а в обычную погоду посреди дня около условного обеденного времени там иначе. Народу больше, какие-то зимние или поздне-осенние, ранне-весенние тяжесть и длительность, телевизоры эти с этими фильмами, раздача, жужжит вентилятор, командированные (а это они, кто же еще?) расположились островками с явным соблюдением старшинства. «Я зашел к ней, мы договорились!» – кто-то сбоку по телефону, штаны мешковатые, пиджак серый, галстук с почему-то толстым узлом, ну или так теперь принято. По вешалкам и на стульях шапки и пальто с воротниками – мех какой-то, они не бедные явно, им тут просто почему-то удобнее. Откуда-то узнали про столовую, но куда они приехали? Тут рядом Лубянка, ВШЭК, но явно же не туда. Для тех другие места, в эту даже студенты не ходят. И обычно это люди с планшетами и ноутбуками, не то чтобы приезжие провинциалы-недотепы. Может, потому, что тут без официантов и можно сидеть, никто не погонит? Отсутствие, что ли, столичного напряга. Такие они и сякие, явно командированные, но кейсы, которые привлекли их сюда, в Москву, не просчитываются, прислушивайся сколько угодно (да они и говорят громко). А кто они? Что может быть предметом их речи? Каким языком можно таких внятно описать? Ну не «Войной же и миром» или «Анной Карениной», в варианте «Алексей Андреевич вздрогнул и загнул руки, чтобы трещать ими», хотя это и весьма близко. Да, чем там кормят? Столовское: суп гороховый, борщ, котлеты, гречка, макароны, картофельное пюре. Выпечка, эклеры вот те же. Пиво разливное, водка – иногда к вечеру ее нет, уже успевают выпить. Винегрет, оливье.

И тут, вот в этот момент (18 мая 2015-го) А. Сучилин сообщил в соцсеть следующее: «есть такой жанр – макеты. в музыке это сыгранные мидями и паршивыми звуками указивки для музыкантов – что играть. но иногда они, макеты, очень смешно сами по себе звучат. типа группы „резидентс“. я вот сделал макетку для выступления в акции памяти Ивана Соколовского. опубликовать? чтоб потом сравнивали и говорили: а какое, собственно, оно имеет отношение?» Я написал ему: «похоже, ты сделал мне текст – как раз пытался ощутить формат. а еще какие детали, скажи? макета имеется в виду». Andrey Suchilin: «ну детали простые – что кто играет. только без вариациев. и кто размечает смены текста и как. приходит и говорит: ту-ру-ру, новая часть». Andrew Levkin: «То есть типа этакий мехмат типа с отмашкой „Ну и так далее, понятно…“ – имеет место?» Andrey Suchilin: «канешна. ладово-тональный высший математик».

Значит, такая штука в природе есть, и она работает. Хорошо. Когда-то я хотел сделать текст как сборник лупов (loops), но не сошлось. Теперь попробую макетку. Вроде тема не новая, с кусками по условному сценарию люди работали (да хоть Курехин), но тут как-то иначе. А что до подробностей об А. Сучилине – это гуглить. Тут же не про таких, как он, а про коллективное тело – если это еще было непонятно.

Возвращаясь на шаг: что же они перетирают, эти командированные в столовой? Уже и съели все, а сидят – кто-то в одиночку, другие по двое-трое, шапки отложены, в костюмах и галстуках (привычных для них, вовсе не парадных), что-то обсуждают. Откуда они сюда пришли и с кем ведут дела? Понятно, что эти дела где-то в окрестностях. Но министерств здесь особо нет, есть расширяющаяся во все стороны через новострой Вышка, Высшая школа экономики, но у них фактура не та. В сторону Вышки уже вообще все иначе, со всякими как бы западными вывесками и общим уклоном в варианте магазинчика «Презервативная» в начале Кривоколенного, напротив «Шеш-Беша» – художественно оформленная лавка, там конкретно презервативы продают. Раньше там и машина была припаркована, разноцветная, с шариками и той же надписью. Теперь ее не было, вывеска и лавка остались, в витрине порхают кондомы с крылышками. Рядом дом, где Пушкин читал Веневитинову «Бориса Годунова», отреставрированный в сторону новодела; возле металлических ворот какого-то вечного служебного метростроя. Что до клиентуры «Презервативной», то тут тоже есть недопонимание: чего они так ведутся на вторичные детали? Ну средство же, а не цель, в общем-то. Но, возможно, для них они и могут быть сутью, вероятна и такая рецепция, предположительно – с большой долей символизма. Откуда мне знать, из каких соображений и с какой целью они производят физические транзакции. И что для них первично – желание или сами презервативы? Собственно, если бы это про желание, так тут вокруг аптек полно, то есть что-то тут заведомо выше быта, а также отчетливая ритуальность.

В «Художественном журнале» (уже давно, № 28–29) Н. Буррио в «Эстетике взаимодействия» (глава «Сотрудничество и контракты») упоминал вариант: «Художники, которые предлагают в качестве произведений искусства:

а) моменты общности;

б) объекты, создающие общность, также обращены в своей работе к сфере взаимодействия. Так, предметом художественного проекта может стать исследование взаимодействий, существующих, предположим, между художником и его галеристом…»

Например, «многие работы Норитоши Хиракавы строились на провокации реальной встречи. Так, его работа над выставкой в галерее Пьера Хюбера в Женеве (1994) началась с публикации объявления: он подыскивал девушку, готовую поехать с ним в Грецию в путешествие. Материалы этой реально осуществленной поездки и стали предметом экспозиции. Таким образом произведения Хиракавы являются результатом достоверного контракта с моделью, облик которой даже не особенно различим на фотоотпечатках… Аликс Ламбер в серии произведений “Свадебная пьеса” (Wedding piece; 1992) работает с феноменом супружеского контракта: сочетаясь браком в течение шести месяцев с четырьмя разными мужьями и разводясь с ними в рекордно короткие сроки, она проникала вглубь этой “ролевой игры для взрослых”, фабрики воспроизводства человеческих отношений. Она выставляет объекты, произведенные этим контрактным миром: документы, официальные фотографии и другие сувениры…».

Здесь они могут входить в связь через данные аксессуары, значимость покупки в этой лавке может превосходить значимость физического контакта как такового. Собственно, что-то такое же маячит у них и в еде, даже по названиям: митболлы, смузи и т. п. Паффы, сабы, еще какая-то хня. То есть тут внутренняя кодировка социальной группы, выделяющей и фиксирующей себя в общем, коллективном теле. Причем именно в нем, а не просто общие склонности, приводящие к групповой организации, – тогда можно было бы проще. Определенный внешний импульс очевидно присутствует. Или желание такого импульса, который, соответственно, может быть практически любым. Дело в коллективном чувстве связи, в наличии именно такого – не векторного, а скалярного – желания связи. Внутри, само собой, общего коллективного тела.

Таким же скоплением, профильным телом будет и ФСБ. Разумеется, о нем говорим потому, что тут Лубянка. Его махины со всех сторон, но – еще раз – маловероятно, что командированные из столовой приезжают именно туда: какие-то у них все же в основном групповые разговоры, а туда корпоративно вряд ли ходят, да и вслух бы перетирать не стали, и слышно больше о какой-то хоздеятельности. Наверное, сработало сарафанное радио – кто-то накнокал в центре относительно дешевое место, где можно посидеть с делами, и эти люди могли прийти и не с соседних улиц, таких мест не так и много. Чуть дальше есть и Госдума, и администрация президента. Там, поди, на визитеров столовые не рассчитывают, по пропускам, скорее. Не говоря уж о том, что АП пару лет назад отсекли чугунным забором. Или уже года три назад? Они там склонны к автаркии. Да, а тут новеньких опознаешь по тому, что подносы с грязными тарелками они не относят. Ну, или, может, такие уж начальники где-то там у себя, что это не приходит им в голову.

Лубянка тут не в инфернальном смысле, но реально же вокруг просто тучи информации, во всех этих зданиях с их подвалами. Как в электронном, так и не в электронном виде. Служба для них как служба. Интересно, где они курят? Возле офисов не стоят, как многие другие. К вечеру, около пяти вываливаются изо всех дверей вокруг – никаких отличий, москвичи как москвичи, не ощутишь, что у них какая-то специфика. Может, и нет ее вовсе. Отсутствие различий наглядно за «Библио-Глобусом» в сторону Лубянской площади, к метро. Там, где на тротуарах возле Музея Маяковского продают старые книги. Совершенно какие-то этакие: «Куда поехать ловить рыбу», «Обработка шубной и меховой овчины», «Сборник научных работ комсомольцев Академии Наук СССР» в алой обложке. В.И. Ленин, «Материализм и эмпириокритицизм» и – внезапно, хотя и тоже потертая – Зигмунт и Ганзелка, «Африка». Значки там же, ГТО и т. п.

Они ж там, оттуда – такие же. Пишут, наверное, в соцсети, как все: «У меня в детстве были у Даниловского универмага (обратная дорога от школы) продавщицы пирожков – с повидлом – 5 копеек, с мясом – 10 копеек, с капустой – 5 копеек. С капустой я в детстве не любила (дура!!!!), поэтому мои фавориты – с повидлом или с мясом. На это тратились все выдаваемые мне в школе карманные деньги в размере 40 копеек в неделю». А отчего точки детского счастья преимущественно пищевые? Самовар, клубника как никогда потом, бабушкины пирожки, то да се. Некие мурашки счастья связались с моментом потребления, или же потребление его физиологически и произвело? Тут реальная пищевая память в этих воспоминаниях или же есть некий шаблон счастья, который всякий раз при случае собирается заново? В этот раз пирожок с повидлом, в другой – сбитые сливки с огурцом? Или так: «Мука (там ударение на у) – это молочный магазин. Меня сразу выворачивало еще на входе, если по пути из детсада надо было туда зайти. Почему-то очень врезался в память то ли на „Тимирязевской“, то ли на улице Вишневского, видимо, посещали его по пути домой из парка Дубки, куда заезжали покормить уточек на 27-м трамвае прямо от детсада». Эти слова в реальности означают какой-то конкретный предмет или уже оторвались от того момента, когда произвели все те же мурашки, перейдя в нечто стабильное? Что-то там едва мерцает в прошлом, но все равно остается комочком еще пока различимого счастья (или му2ки) неведомой (а и неважно, какой именно) природы? Воскресает ли это – вот как, допустим, мороженое из «Детского мира» (его выносят в коробах из оргстекла на улицу; белый и коричневый пломбир в вафельных стаканчиках, мороженое выпирает наверх шаром)? Теперь как раз на этом месте оно снова появилось, как 30 лет назад, что же – все уже встало на прежние места и в мозгу?

И вот эти списки, которые они (выходящие из этих зданий в 17 часов) непременно производят на рабочем месте, – а чем еще, как не этим, они фактически занимаются? Получается сеть, составляющаяся из тех, кто попал в список: он осаливает следующего, тот теперь уже тоже в каком-то (том же или другом) списке – все равно в каком, хотя бы и в списке правильных пацанов, – он тоже делается частью некоего узкопрофильного коллективного животного. Но таким же крупным живым телом являются и сами сотрудники: одно коллективное тело производит – составляя список – другие коллективные тела, причем вместе это тем более единое коллективное тело, ведь иначе была бы невозможна сама процедура.

Здесь снова годится Буррио, искусство списков еще и актуальное искусство, поскольку они конкретно организуют социальное, такие списки можно демонстрировать на выставках. Ну да, вся эта чухня просто возникла в данный момент, вот и все. Это что-то самоорганизующееся в текстах: не то чтобы слово за слово, а одно за другое. И даже так: напишешь теперь, что было так душно, что не ощущалась ни малейшего движения воздуха, и оно тут и возникнет, через это отрицание. Так уж тут устроено, красиво же.

Но все же величие информации в этих зданиях реально: она там в чистом виде, а внутри нее чьи-то обстоятельства лежат составными частями вневременной навсегда структуры. Она составляется ими в сумме – даже без намерения, даже и безмозгло, но она там. Что за структура? Да там у них в основном должно быть о том, что кто-то делает как-то плохо, отчего что-то пошло не так. Для них всегда кто-то делает что-то не так, тем самым проявляя себя в реальности, чем и создает новый список. Но те, кто делает не так, и те, кто заносит их в списки, они же особо не отличаются друг от друга, а то как бы одни могли оценивать других. То есть и те и другие – одно. Для сравнения: кто ж поймет, что я тут делаю не так? Да, это складывается макетка на тему коллективного тела, разумеется.

Здесь нужна пленка. В этом месте должна ощущаться какая-то пленка, потому что она присутствует тут неявно, скрадывая резкие движения, а смысл все время соскальзывает и отчасти просто не виден, ведь тут пленка. Чем-то она похожа на память, которая умеет держать только последние элементы некой акции, а доступ к ее смыслу и тем более к основаниям утрачен. С повидлом – 5 копеек, с мясом – 10 копеек, с капустой – 5 копеек, но что-то же там еще было? Или литература типа реализм. Она делается на понятных основаниях, считает реальностью то, что ветерок дует, небо сверху, а земля снизу, что-то колосится, сила тяжести направлена вниз, воробей – птица; имеются снег и клейкие листочки – что-то такое. В итоге герой к чему-то придет. Вот так же и любое частное лицо по ходу своей жизни приведет ее в фокус: снег на месте, здесь частное лицо ловит рыбу, а там у всех в голове воспоминания о войне 12-го года, какие сложились в панораме Бородинской битвы, ну а списки описаний сделают уже и коллективный фокус. Научили же чувствовать и знать то, чему учили. Да и рыба в принципе тут не разнообразная, что уж говорить о воробьях и снеге. Общий фокус, базовая кость коллективного тела.

Но вот человек с имеющимся у него фокусом (неважно, каким именно: есть у него некий фокус, который то ли его собирает, то ли он в него собран – даже это все равно) идет на свою, не самую раннюю работу – это важно, потому что как раз выпал первый снег, то есть близится зима, но уже рассвело, солнце, а он идет со своим фокусом, фактически в некоем тоннеле к какой-то своей сегодняшней цели, по тоннелю, который задается этим фокусом. Черт знает, как там ему в этой трубе или раструбе – светло или нет, а вокруг лежит снег, который растает к середине дня, но пока его много, а он первый, и его еще не успели убрать (никто еще не доставал лопаты, никому это в голову еще не приходило), то есть труба его фокусировки вдоль движения куда-то, а вокруг все белое – оно еще надежнее отсекает все остальное от его фокусировки и целеустремленности. Тут по дороге светофор, горит красным, надо ждать: в центре внимания, то есть фокуса, среди окружающего белого светофор горит красным – рубчатый он, толстое стекло. У того своя фокусировка, и от него во все стороны распространяется сеть таких же светофоров, которые сейчас горят красным или зеленым или как раз переключаются через желтый, а также есть электричество, подведенное к ним, а еще повсюду дороги, которые существуют, даже когда по ним никто не ездит, и они круче даже электричества, потому что из этой точки дотянутся хоть до Гибралтара (проехать-то туда можно), где еще пока не рассвело и все, кроме приезжих, говорят на португальском, а аэропорт там, пишут, такой, что проходящие поезда останавливают, когда что-то взлетает или садится, впрочем, это бывает редко. Как сфокусироваться в таких обстоятельствах, едва лишь остановился на перекрестке? Ну понятно, что имелось в виду. Почему-то у всех легко получается отключиться от этого, что же странно. То-то и оно.

Программирование (это еще влияет Сучилин и его макетка) тут может помочь. Например, существует «Десятое правило Гринспена» (Greenspun’s Tenth Rule): «Любая достаточно сложная программа на си или фортране содержит заново написанную, неспецифицированную, глючную и медленную реализацию половины языка Common Lisp» (Any sufficiently complicated C or Fortran program contains an ad hoc, informally-specified, bug-ridden, slow implementation of half of Common Lisp). Правило было сформулировано примерно в 1993-м Филипом Гринспеном. Оно десятое, но предшествующих правил нет. Гринспен пояснил: I was just trying to give the rule a memorable name. Захотел назвать так, чтобы запомнилось. И у него получилось.

Смысл правила в том, что программисты, ограниченные низкоуровневыми языками вроде си, преодолевают ограничения языка через введение в текст программ аналогов свойств, присущих более выразительным языкам типа лиспа. Позже хакер Моррис уточнит: «…в том числе и сам Common Lisp» (…including Common Lisp). Другие стали тоже добавлять, в итоге сделано обобщение: «Любая достаточно сложная платформа содержит заново написанную, неспецифицированную, глючную и медленную реализацию половины функционального языка» (Any sufficiently complicated platform contains an ad hoc, informally-specified, bug-ridden, slow implementation of half of a functional programming language).

Иными словами, внутри языка – самого тупого и обиходного (ну именно таким тут и общаются) – должны быть имитации языка куда более сложного. Вот так и основные работающие штуки должны быть изложены криво. Например, если речь о письме, то внутри низкоуровневого (для данного текста) языка данного автора должен сидеть язык функциональный, но автор вынужден его предъявлять через принятый тут низкоуровневый язык. Ровно это я тут и делаю: это именно пленка, упаковка, тут стена слов, сало слов, слизь слов неизбежны, и, конечно, все это влияет на результат. Тем самым здесь (вот именно тут) сообщается, что в данный момент достигнут некий предел возможности описания. Это не потому, что автор (в данном случае я) такой уж избыточный, и не потому, что выбран слишком тупой язык (ну это же не так), а потому, что история такая, что к иссяканию ресурса приходишь быстро: сколько всего знаков-то уже было? 27 924 (с пробелами, но без заголовка) – до этого предложения (его знаки не считая).

Программирование здесь упомянуто корректно, я же и пишу коды, какая разница, в каком они виде. Только это не каноны, а наоборот. Каноны указывают, как прилепиться к коллективному телу и стать им. Они фактически всасывают. Алые обложки, алюминиевые значки, шарики мороженого, «Детский мир» и Лубянка. И на этом фоне отчетливее другая фича. Она тут как раз отчетливее, в этой Москве, с учетом десятого правила Гринспена. Внутри коллективного московского тела должно сидеть что-то, что вот и надо бы расписать, оно ж почти на границе ужаса: подходит лифт, мягко открываются двери, из него не выходит никто, там внутри черные-пречерные зеркала, дна нет никакого, откуда-то поют «Джулай морнинг», капает вода на бетонный пол, а тебе уже вон скоко лет. Конечно, макетка – замечательная штука: можно, например, здесь вставить хоть «О, какие же здесь сети / Рок нам стелет в темноте: / Рифмы, деньги, дамы эти, / Те, те, те и те, те, те», что не будет монтажом, потому что просто так захотелось, безо всякого намерения. Тем макетка и хороша: что есть, то и есть, тут рядом лежало, вот пусть и будет, безо всяких там натягиваний слов путем бла-бла-бла. В этой связи, пользуясь данным моментом, автор выражает благодарность А. Сучилину и Тупаку Шакуру (2pac), который здесь тоже пока был бы кстати.

Вообще, чтобы перестать соотносить себя с телом, не нужны специальные практики. Все обиходно. Тело вообще ни при чем – это легко заметить в столовой. По крайней мере, вот в этой, где дел больше, чем еды. А еще есть же ногти и волосы: они тело, то есть это ты? Но они же отчуждаются, состригаемые. Ладно, там сглаживает привычка, хотя это интересный компромисс. Но вот зубы, они вообще внутри головы, а ты в ней как бы там внутри по умолчанию? Нет, почему-то тоже не наводит на очевидную мысль. Ок, тогда уместно вывихнуть плечо. Его вправят, потом станешь аккуратно восстанавливать подвижность, будет больно и всякое такое – за это время можно осознать, что повредилось, как в машинке, а ты не очень-то причастен, и это будет конкретное осознание. Идешь (при вывихе, естественно, отправляешься в травмпункт), прижимая предплечье к груди, весьма осознав, как именно часть машинки встала не так, – сейчас она уж точно не вы. То, что многие вывихивают, ломают, но не осознают, – просто тайна какая-то, все же просто и наглядно. Ну не поймете сейчас, так осознаете, в чем была фишка, когда станете умирать. Никакой религии и т. п., чисто по факту. Или (если кто-то предпочитает теорию) можно почитать учебник по биологии, химические основы жизни, углеводы и липиды: вы из всего этого конкретно сделаны, да? И это все конкретно хочет мороженого и вспомнить детство?

Еще раз десятое правило Гринспена. Что в этом тексте является предложением функционального языка, позволяющего, в частности, держать себя вдали от коллективного тела? Вот оно, на обиходный язык переводится текстом песенки Tom’s Diner (Suzanne Vega): I am sitting In the morning At the diner On the corner I am waiting At the counter For the man To pour the coffee And he fills it Only halfway And before I even argue He is looking Out the window At somebody Coming in «It is always Nice to see you» Says the man Behind the counter To the woman Who has come in She is shaking Her umbrella And I look The other way As they are kissing Their hellos I’m pretending Not to see them Instead I pour the milk I open Up the paper There’s a story Of an actor Who had died While he was drinking It was no one I had heard of And I’m turning To the horoscope And looking For the funnies When I’m feeling Someone watching me And so I raise my head There’s a woman On the outside Looking inside Does she see me? No she does not Really see me Cause she sees Her own reflection And I’m trying Not to notice That she’s hitching Up her skirt And while she’s Straightening her stockings Her hair Has gotten wet Oh, this rain It will continue Through the morning As I’m listening To the bells Of the cathedral I am thinking Of your voice… And of the midnight picnic Once upon a time Before the rain began… I finish up my coffee It’s time to catch the train. По-русски (в смысле – кириллицей) там все время звучит рефрен: ТЕТ-ТЕ-ТЕРЕ / ТЕТ-ТЕ-ТЕееРЕ / ТЕТ-ТЕ-ТЕееРЕ / ТЕТ-ТЕ-РЕеРЕее [etc.]

Вот сидит, всякий раз постоянно сидит частное тело, вотчинг что-то. Допустим, что эта песня про «Старбакс» по адресу: 200 West Madison Chicago, Il 60606, united states [phone], между станциями надземки «Вашингтон» и «Куинси». Рядом там Willis Tower, бывший «Сирс», красивый, ровно в створе той улицы, которая отходит от станции «Куинси». Монолит уступами из черного стекла – практически кусок упорядоченного антрацита. Но это за углом, а человек сидит в «Старбаксе», в полуоборот к окну, где железная эстакада Лупа (Loop), по ней ездят поезда, а в другую сторону посмотреть – там все то, о чем бормочут в песенке (When I’m feeling Someone watching me And so I raise my head There’s a woman On the outside Looking inside Does she see me? No she does not Really see me Cause she sees Her own reflection), ну а я сижу в столовой на Мясницкой возле Лубянки, на втором этаже – вижу тоже мало что: слева – магазин «Фарфор», за ним «Библио-Глобус», прямо – унылый дом с магазином «Подарки», что ли, где проход в сторону классической Лубянки, а направо – некий особняк, сине-голубой. Черт знает чей, их тут полно, особняков. Разницы нет, сидят и смотрят, не цепляясь ни за что, человек у окна – хоть в Москве, хоть в Чикаго, и если они это видят, то сами уже и в стороне, то есть оба еще и в каком-то, одинаковом месте, а там непременно сидят и смотрят такие же, как они, еще на что-то. Ах, весной небольшие синие цветочки так внезапно распространятся повсюду на поверхностях – одновременно, повсюду. Это какая-то их субстанция опять накрывает собой все, она тут повсюду всегда, но только иногда ее можно увидеть: «Тет-те-тере/тет-те-тееере» действует так же, хотя всякий раз увидишь что-то другое. Сидя тут, неподалеку от Лубянки, думаешь: интересно, есть ли списки тех, кого нет в списках, и могут ли быть списки тех, кто смотрит вот так в окна.

Собственно, чего тут вообще привязалось коллективное тело? Ну да, если привязалось, то что поделаешь, но не представлять же его конкретно визуально, хотя в чем сложность, оно же тут и ходит по улицам. Состоит из каких-то общих штук, как схема метро: элементов не так и много, связи незамысловатые, ведь, чтобы скрепить как можно больше всего в одно, соединители должны быть простыми. Если снять с коллективного тела его единую кожу, соскабливая слоями, то там пойдут – как под обычной травой на полметра внутрь – какие-то корни, перепутанные, все соединяется уже невесть как: какие-то белесые, где слабые, где жесткие связи, между этим копошатся всякие медведки и черви, и любой импульс вскоре дойдет до всех. Как вообще соглашаются на коллективное тело? Всегда делают это неосознанно, или же там есть момент расчета на то, что можно будет ограничиться отдельными связями между чем-то и чем-то? Чтобы уж не совсем, а вдруг, для пребывания в этом теле хватит половины или трети этих связей? Или, уж если возникла хоть одна связь, так сразу проявятся и все остальные? Вот столовая, телевизоры, раздача знакомых картинок со словами, жужжит вентилятор, командированные своими островками как бы отдельно, только все это сделано и из них тоже.

Наверное, где-то там, у себя внутри, можно себя от этого отделить, но общее-единое заполняет собой все пространство, внутри какого-то панциря сцепляясь, как платформа Яуза – платформа Лось рельсами. Как понять, что такое для них это тело? Оно большое и какое-то не слишком-то приятное со стороны, а внутри им и ничего – это же их тело. Ну так устроено, выкручиваются же как-то. Сбоями психики, допустим, радуясь девиациям или их себе и организуя.

При чем тут синие цветочки, которые повсюду неделю-две, зато они такие мягкие и гибкие, что их ни одна машинка не сострижет, они же не в этом городе. Это ровно другая история: там они все из чего-то одного, а тут разные в едином общем. Все это было наблюдением за наблюдающим за коллективным телом, и в итоге небольшие цветочки теперь синие на неделю-две повсюду, как раз именно сейчас, а я здесь, что ли? Вот так психика и сочинена: тет-те-тере, тет-те-тее, платформа Лось, платформа Яуза.

2. Раскладная церковь для Пяти углов

Тут Петербург, Владимирская, возле метро. Пил кофе – было рано, только что приехал из Москвы. 11 июня, белые ночи, но не специально, а так вышло, это только повлияло на отсутствие мест в привычных отелях, нашел на Загородном. Пока хожу до заселения в гостиницу, впрочем, кофе пил и просто так, спешить мне некуда, вещей мало. Дел тоже нет, практически свободен четыре дня. Владимирская или уже Загородный, кофейня в новоделе торгового центра напротив церкви, сбоку там пустырь, отчужденный забором. Белые автобусы-маршрутки, надпись «Проезд стоя разрешен» – это типа пруфлинк, что тут Санкт-Петербург и утро, ведь днем, если не с поезда, на это не обратишь внимания. Солнце, погода хорошая, дел нет. Надо бы это как-то использовать, вот что. И – то ли церковь тому причиной, то ли скопление различного мягко-иррационального именно в этих окрестностях (на Кузнечном, например, продавали мотыля, густо-бордового; в Музее Арктики, говорили, есть папанинская палатка (приятели в ней водку пили), а о Пушкинской, 10 уже и говорить не стану), – но в голове в очередной раз возникла одна мюнхенская кирха, уже в каком-то расширенном и расширяющемся варианте.

Кирха возле громадной поляны, на которой всегда Октоберфест. В марте 2015-го на ее калитке висел анонс дискуссии Du sollst dir kein Bild machen von der Ordnung der Welt («Ты не должен иметь четкого образа (точной картины) мирового порядка», «Ты не должен рисовать себе картину мира», примерно: не строй себе системы). Вот так, уже и в церквях пишут, что теперь все иначе и не может быть никаких структур: старые увяли, а новые не сделать. И это же они практически и о себе, то есть о Церкви, которая тут оказывается как бы кумиром и чуть ли не золотым тельцом. Что-то уже не позволяет (или ничто не способствует) строить новые схемы, а раньше-то с этим разве были сложности? Да, это католическая, со сдвигом в экуменизм кирха, там и художественная выставка, но все же и в церкви сейчас так считают и, мало того, признают этот факт, приглашая обсудить его как данность.

Внутри кирха как кирха, разве что витражи там не картинки, а разноцветные художественно-цветные стекла: стоишь среди них, будто внутри калейдоскопа. Но тут-то (именно сейчас тут) картина мира была стабильной навсегда: что может измениться на углу Владимирского проспекта и Кузнечного переулка? Да, за вычетом торгового центра, но я-то был как раз в нем, и он не препятствовал ощущать стабильность. А вот у них там – да. Церковь находилась в правильном месте для подобных рассуждений: возле октоберфестовского поля. То вполне являло собой отсутствие долговременной структуры, там все строили только на праздник, а в марте это пространство – громадное – вообще без какого-либо инвентаря, ровное и пустое. Где асфальт, а где гравий, по краям немного травы. Мы с R. стояли сбоку, со стороны Paulskirche и курили. Через пустое пространство, очень долго удаляясь, шел человек в черном – видны были плащ, зонт (сложенный, он им постукивал, наверное). Слева двое запускали маленький самолет, модель: она взлетела, они ею управляли. Наискосок направо высился крупный монумент. Мы до него дошли, конечно: громадная Бавария (тетка) с возможностью оказаться в ее голове. С виду чугунная, но потемневшая бронзовая. Внутри нее сзади лестница, которая вела наверх, откуда – как утверждалось на табличке-объявлении – можно смотреть. Непонятно как: лицо вроде без щелей, может, дыры в зрачках, в сторону октоберфест-поляны (луг Терезы, Theresienhöhe), ну или вылезать придется из темечка. Высота – метров 20 плюс постамент метров 10 (дверь в статую сзади в постаменте) и еще холм с лестницей метров 20. Далеко, пожалуй, видно. Но только сделать это нельзя, даже если бы в зрачках и были дырки – не сезон (работает с апреля по 15 октября). Наверное, в самом деле предлагалось зайти в голову.

По другую сторону от плаца попалась китайская еда. То ли на Шуберт штрассе, то ли на Моцарт штрассе – какой-то локальный кластер таких наименований возле Кайзерлюдвиг плац. Так бывает, да – как пачка «Рот» (ныне «Красноармейских») в Санкт-Петербурге; или как в Риге в Зиепниеккалнсе: «Картофельная», «Луковая», «Зерновая» и т. п. А тут Шуберт-Моцарт-Бетховен-Гете и др. Но здесь же и фастфуд в китайском магазине, лапша за 3,50 примерно, небольшие какие-то деньги, а лапши много. Есть захотелось независимо от кирхи, Октоберфеста и Баварии, потому что мы ж не в отелях с завтраком останавливались, а на окраинах через airbnb.

Выходит, нет структур длительного действия, а что вместо них? Получается, что точки зрения: откуда смотреть/ощущать. Но это же вроде привычно: тебе выдают точку зрения, и ты ощущаешь в соответствии с выданным. Нет, не так! Тут должно быть наоборот: выдается то, что можно ощутить, а уже это делает, фокусирует саму точку, выталкивая ее из суммы. А точка, возникнув вполне по уму (у кого уж какой), организует все еще дальше. Кто мог бы заметить эту бумажку на кирхе, как не человек (условно), которого эта тема щекочет: у него, значит, эта точка уже была.

Так что на Владимирской ясно, что нужна другая церковь, да и другая религия тоже, которые всякий раз возникали бы в какое-либо время в каком-нибудь месте. На нечетких, но ясных основаниях. Вариантов много, принципиально различных. Где-то пляшут и поют, например; всякое на тему релаксации или чувственности. Но это скучно, просто какой-то вялый разлом на фасетки и вылизывание одной какой-то – скучно. Хочется чего-то нелинейного – и его надо сделать. Но в СПб мне это создать сложно: много личных историй, что уж говорить о том, какое здесь все твердо-историческое, поэтому именно здесь и следует попытаться.

Кроме того, к этому подталкивает ситуация: случайно, не планируя, я оказался в СПб – как отдельный и изолированный персонаж, пусть даже город практически и заштрихован для меня прошлыми перемещениями по нему. Также СПб как таковой вообще не может склонять к подобным системным раздумьям – свои картины мироустройства там поддерживают интуитивно, бессознательно и всегда. Пусть даже и устранили изрядное количество распивочных. Впрочем, в основном в местах, ставших совсем уж туристическими. На Стремянной, во всяком случае, еще не тронули.

Допустим, тут может иметь место нечто энергетическое (энергетическое – потому что раньше была китайская харчевня, ну и по смежности далее ци, цзи et c.), нечто четкое, но без стабильной структуры, которое (даже при наличии конкретных внешних форм) можно увидеть – ну сначала себе представив – как линию: что-то происходит и как-то длится. Соотносящийся с нею человек тоже превращается в линию: что-то происходит, меняется, и это хорошо, поскольку сняты все противоречия между местом, временем и тобой, а сам ты идентифицируешься уже только по ходу дела. Превращаешься во все что ни попадя, постоянно модифицируясь в соответствии со «здесь» и «сейчас», которые зависят от того, в кого ты тут превратился. Какая еще стабильная картина мира, когда вообще непонятно, кто, что и где? Этот вариант отвечал нашей (с R.) онтологической позиции: вчера было вчера, завтра будет завтра, ну а сегодня можно поговорить обо всем подряд. Вот и разговариваем, держа в уме непрекращающиеся превращения.

В месте, где Владимирский становится Загородным, электричество можно юзать как объяснялку. Потому что накопить его нельзя – разве что в аккумуляторах. И это шедевры, знаменитые картины, великие авторы и т. п. Но аккумуляторы требуют обслуживания: школьные программы, музеи; подзарядка через мифологизацию, включение в экскурсионные маршруты – уж в СПб-то понимают. Придумывать надо иначе. Новая религия (да пусть уж будет религия, раз за нее зацепилось) должна быть переменчивой и быстро настраивающейся. Не массовой, конечно, теперь-то всем понятно, что счастье не в массовом движении куда-то. А если это кому-то и непонятно, то они здесь не целевая аудитория, пусть живут где-то у себя.

На каких основаниях строить? Делать все совершенно заново – ну глупость. Пусть Новое Небо началось даже ровно сейчас, но до этого что-то все же было. Не из ниоткуда же мы взялись, длительность сознания у нас надежна. Есть и бытовая сторона: тут для всех теперь информационно-коммуникационное перенасыщение, слишком много букв со всех сторон во всех видах, скоро никто и не поймет, что вообще означает «стабильность». Тут-то и явится Будда, заместивший на колеснице Кришну, и его, уже Будды, Вселенская форма примется стирать все описания.

Если логически рассуждать (да, именно в СПб, на Владимирской, при наличии Пяти углов и ул. Рубинштейна, а также давнего «Сайгона» и – далее – Литейного по всей его длине), мысль обо всем человечестве возникнуть не могла. Мало того, по ходу прогресса (пока тот еще не победил, как теперь) возникали варианты, которые не требовались всем подряд, но неплохо делали жизнь для каких-то (не так чтобы больших) групп общества. Например, имевших отношение к вышеупомянутым топонимам (Пять углов, Литейный, «Сайгон»). То есть всегда был и другой вариант того, как все устроено. Значит, миров – как следует из этого – минимум два. Но коль скоро их уже два, то их сколько угодно. Все они как-то пришиты к общедоступным обстоятельствам, откуда следует, что совет завязать с обустройством картины мира относился именно к массовому варианту. Конечно же, если тут полно всякого такого, то какая может быть Bild von der Ordnung der Welt. Драйв не раздается централизованно, организованно-единообразным способом. Этот текст косвенно связан – потому что это пришло в голову именно теперь – с историей, произошедшей 15 апреля 1987-го, 28 лет 2 месяца и 27 дней назад относительно времени написания этого абзаца (11 июня 2015-го). В ДК РКИИГА, в Риге на ул. Ломоносова, был концерт «Поп-Механика плюс Westbam». В 2002-м издали и альбом, приделав к части Live At Riga еще и Live At СПб, хотя вот там (то есть в данном случае тут) такого концерта не было, трек просто склеили из нарезок, в том числе рижской. Что тоже определяет правильные метод и подход: какая разница, было или нет, теперь-то есть. Потому что некоторые вещи самостоятельно держатся на неких собственных основаниях, а иначе откуда они тут взялись бы. И все равно, как именно они появились.

Пред(по)лагаемое религиостроительство должно быть ловушкой для чего-то, что хорошо. Оно несистемно и возникает откуда угодно, не согласуясь с чем-либо предыдущим. Да, это понятная тема, и мысли о ней – примерно как фастфуд, когда голоден. Следовательно, она и должна удовлетворяться примерно так же, наскоро? Нет. То, что требуется, как раз не может быть фастфудом, поскольку тот абсолютно стабилен, мгновенно выстраивает Ordnung: он же всякий день один и тот же, быстрый и тут же сделается ровно схемой мироздания, а речь ведь не о том, чтобы раскинуться в теплой овсянке. Тут повсюду приключение, а пытаться узнать, где во всем этом штепсель, чтобы счастье навсегда, – неверная постановка задачи и кривая стратегия.

Но то, что тут возник фастфуд, это хорошо: все время нужны глупости, штампы, общие места, онтология для чайников, оценочные суждения и эмоциональные чувства. Потому что в этом изощренность предмета: вот тут всерьез, а чуть в сторону – уже совсем ерунда какая-то. И вот еще одно мусорное рассуждение: в «Солярисе» нечто выкидывает из себя каких-то кукол. Считаем, что это мозг (условно) автора: что-то внутри его выдавило их на поверхность сознания, там он этих кукол уже различает и теперь сочинит про них историю. Чуть более психически изощренный автор может заинтересоваться, почему сегодня именно такой набор – слоники или оловянные/пластмассовые солдатики. Тогда это будет как гадание по внутренностям своего мозга, как по картам: тогда же не думают о том, почему валет бубен выглядит в этой колоде именно так, или о том, почему вышел именно он, но – обо всем возникшем раскладе. Что-то раскрылось и легло вот так, а тот, кто тут при делах, одновременно и демиург, и потребитель. Небо замыкается над ним, фокусируясь зайчиком на его темечке.

Куклы производятся в неисчислимых количествах, безостановочно. В освещенную вдали бесконечность идут-уходят колонны пупсиков, о них сочинят (~яют) тьмы историй. «Качественное вкусное вещество» – написано на одной китайской упаковке, это вещество еще и белого цвета, а упаковка его ало-желтая. Некоторые люди читают книжки, как стать тем-то, о 10 самых важных местах Греции, слушают 100 лучших песен всех времен: в этом тоже свое приключение – им же может и не подойти (а тогда внутри что-нибудь неправильно составится – и все екнет, даже хрустнет), а есть и тайна (отчего именно эти песни или места). Причем, хоть все может быть таким и сяким, это стабильная структура: 10, 100, как стать тем-то. Но у соляриса еще один вариант: как, собственно, происходят куклы и вообще все подряд? Да, внутри него все булькает бессознательно, но как именно? Именно эта фича сейчас и требуется.

Машинку надо строить ровно на ней, то есть на ощущении наличия этой фичи. В самом деле чего ж не сделать небольшую и компактную религию, раз уж все зацепилось за кирху (на St.-Pauls-Platz, 11). И это должна быть религия Загородного проспекта возле Пяти углов – потому что я как раз дошел до гостиницы, а это следующий от Пяти углов дом. Точнее, за один дом, я же шел со стороны Владимирской. Небольшую и компактную, разовую по осознанию, но употребимую как методология и вне Пяти углов, но картины мира не задается никакой. Быстро раскладываемая, раскладная церковь на Пяти углах, раз уж они видны из окна, если выглянуть, – да, я уже вселился. (Вид простой: внизу Загородный, справа – если немного высунуться – часть Пяти углов; слева немного видна Владимирская церковь.) Надо, чтобы без структуры и ею навязываемого миропонимания, пусть даже в присутствии мощных внешних форм, которыми тут безусловно являются Пять углов. Смысл в том, чтобы – едва соотнесешься с такой конструкцией – вышло счастье. Или что-либо, что можно зачесть как счастье: пришел бы некий элемент У, допустим. Все вокруг внезапно складывается & связывается & упс – У: счастье и расширение личной размерности до максимума. До того максимума, который возможен сегодня. Чтобы именно так, как может быть ровно сегодня, а не как машинка, которая выпихивает очередное ритуальное «У», как пончиковая тут наискосок («Рабочие ленинградских пышечных заводов по старинному, классическому рецепту!» – внутри на стене написано, пышка с пудрой 40 г, по 15 руб. штука). Чтобы вроде и нет ничего, а оно развернется этаким веером, что просто уф! Нет, пончиковая-то делает все правильно.

Тут обязательны альтернативные, дополнительные силы (Высшие, присущие данной Церкви). Считаем ими то, что проявит себя именно таким образом. Хотя бы и в мягкой форме: все тут как есть, – стоят дома, снуют улицы, все они хороши, да и день прелестный, но надо бы чего-нибудь еще. И вот тут такая штука, с которой соотнесешься – и, ух, все изменилось: это что-то еще уже и здесь, пусть даже оно и невесть что. Никаких ритуалов и обрядов, все должно улавливаться, устанавливаться само собой. Ах, стану ли я счастлив к исходу 11 июня?

Но ведь тоже что за черт! Кто «я» станет или нет счастлив? Который это думает – который это пишет или который вселился в номер и курит в окно с видом на типичный СПб-дом на другой стороне Загородного? Да, много ловушек, потому-то здесь и приключение. Например, быть без свойств – это ж само по себе свойство, да и прилипчивое. Значит, следует обнулить свою меру, втянуть свою систему координат внутрь, тогда о каких-то свойствах не будет и речи – что они тогда вообще? Не будет валентностей, чтобы извне к чему-то цеплялись, а ты бы это отвергал, отвергал. Все вокруг происходит, а ты нулевой размерности – и это правильно, потому что твои размерность и чувства тут не нужны, ты тут вообще ни при чем, пусть и глядишь на другую сторону Загородного. И это тоже фича – вторая, необходимая для приключения: улица, дома, Пять углов, а тебя нет – это приятное ощущение. Вот как все отлично справляется без тебя, а ты не цепляешь свои мыслепроблемы ко всему вокруг. Оказываешься собой, только когда этого захотелось, и это как если бы из точки вдруг раскрывался бы зонтик. Или вроде бы сдохла какая-то морская звезда или перекати-поле, а потом на них попадает влага – и ожили. Был черно-белым и плоским, а стал цветным и объемным. Точка, которая просто факт наличия тебя (его-то – как ни отчуждайся – никуда не деть), раскрывается в той размерности, которую сочтет уместной теперь, не обращая внимания на размерность пространства, в котором она решила это сделать.

Этих двух фич должно хватить для обустройства новой религии. А ее высшими силами теперь считаем уже конкретно то, что эти две фичи обеспечит. Пять углов тут весьма кстати: что ж мне, дома этим заниматься? Дома и так все само собой. Итак, строим нечто, что будет производить качественное вещество У. Почему, собственно, У? Ну, Петербууург, допустим, иjууунь. Пять уууууглов.

Теперь я уже на Загородном за Пятью углами и начинаю практически применять эти выводы. Именно присутствие высших сил должно обеспечивать шанс на появление У, иначе ведь и просто выпить можно, не развертывая точку в неведомое, а наоборот, сворачивая окрестности в Байковый Ништяк. Главное: точка такая, что ее нет вообще, но она может фррр – и стать много чем, ergo – всем сразу. Некие высшие силы помогут, если дать им возможность. Главное – не ажитироваться. Это они должны сделать, а не самовозбуждение.

Вышеизложенное было теоретической частью: в нее ничто еще не поступило извне. Это только фактурные обстоятельства, элементы, неизбежные для задания пространства действия. В начале всегда обязательна скука описаний – дело было там-то, а там – вот так-то: «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту… » Или: «В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона…» В нынешнем, пока еще – несмотря на Пять углов – невнятном пространстве предыдущие рассуждения должны были исходно загрузить чувства, требуемые для восприятия последующего. Да, тут такими штуками были некоторые мысли. Но что поделать, окончание всего прежнего на свете – это же серьезно. А как же не окончание всего предыдущего, когда Du sollst dir kein Bild machen и т. п.?

Но я на Пяти углах, а как можно сочинять переносную и раскладную церковь (улавливатель, преобразователь и излучатель; или хотя бы только излучатель) в этих окрестностях, когда они забиты множеством моих частных смыслов, в том числе метафизических? Смотри куда угодно! Хоть в сторону Владимирской, раз тыщу там был, не меньше. В сторону Рубинштейна – и там тоже. В следующий створ – Ломоносова, а дальше Фонтанка с мостом на ул. Росси, кто не знает. Вперед – опять-таки Загородный, а я теперь возле Театра эстрады с джазом, который все такой же, что и лет 30 назад (Голощекин, Графова, стандарты на скрипочке плюс медные духовые, белая манишка, бабочка, концертные платья). Налево Разъезжая, вот уж тоже новость. Если пойти по ней, то там налево бы оказалась, понятно, Б. Московская, которая быстро выводит к Кузнечному и метро, пусть даже за перекрестком с Разъезжей она теперь стилистически искажена и уже даже несколько другой город. Словом, в предыдущих вариантах жизни это место покрывало все мои запросы на вожделения, страсти, ну и на метафизику тоже. Мало того, тут жили два друга на расстоянии доползти за пять минут. А чуть дальше уже и Марата, а там и Пушкинская, а если в сторону Владимирской, то Литейный; так все и расходилось в разные стороны с полным охватом всего города, который сам собой закрывал все мои необходимости в веществе У.

Предыдущая жизнь там вполне длилась, легко дотягивалась оттуда сюда, в 11 июня 2015-го. Ощутив это, тут же размножаешься, оказываясь одновременно во всех точках города, где что-либо делал, причем с людьми, по большей части все еще живущими тут. Ну где-то они здесь, заняты своими делами. А еще и вид из окна: дома, троллейбусы, машины, парфюмерия «Скарлетт», «Магия сумок», кафе «Хванчкара» чуть левее, вывеска «МЕХА» на втором этаже почти прямо напротив, тоже чуть левее. Тут не было и не могло быть ничего нового, да и зачем, когда и так хорошо. Но надо все-таки придумать что-нибудь еще. Вообще, на свете же интересно: меняются поколения, и каждое в своей рамке (сказки, мультфильмы, песенки, события, чемпионы, то да се, некий комплект). Лента движется, поступают следующие поколения со своими комплектами, сначала малозаметными, а потом именно они станут массовыми, и никакой преемственности, никто ее ни к чему не прикрутит. Некому это делать, требуются какие-то спецремонтники, а откуда им взяться? Предыдущие обмякают в своих комплектах или же имитируют заинтересованность в новизне, но невпопад, ни к чему им. А у новых людей в головах чисто новые картинки, восхитительно как это устроено. И все думают, что они всегда прежние.

Это был как саундчек перед началом: теперь я примусь становиться точкой, складывающей все свои размерности в ноль. Остаются город, улица, три полосы Загородного из центра, одна в сторону центра (для общественного транспорта). Они шумят, приятно. Дома тут с вывесками, почему-то строго группирующимися: в сторону Владимирской Загородный забит обувными. Не по какому-то ценовому принципу – тут дорогое, здесь дешевое, а вперемешку. Обувной «Калевала», «Немецкая обувь», «Саламандер», еще что-то обувное с зелено-белой вывеской, как у Сбербанка, а имеет ли нулевая точка желания? Ну пока они себя не предъявляют, хотя сам этот вопрос и возник. В целом же в психике теперь доминировало одобрение всего подряд, в том числе и любых чьих-либо желаний, которые могли бы привести в эти магазины, например.

Чуть далее по Загородному, за Пятью углами и попсо-джазом, обнаружилась ниша, совершенно пригодная в качестве места для метафизики шаговой доступности: карман, отсутствие дома в общем ряду, а там сквер с тремя-четырьмя скамейками (белые, спинки гнутые, деревянные, белая краска). Это неподалеку от магазина, где в витрине исторический плакат: черный прямоугольник, на нем обратной, белой графикой, как бы линогравюра в негативе – главный дом Пяти углов (Владимирская церковь вдалеке справа выше – непропорционально крупная), а в правом нижнем углу – 300, уже почти отклеившаяся, где 3, разумеется, больше похоже на З, золотенькая наклейка, из фольги что ли. В сквере имелась центральная круглая клумба, пустая. На одной из скамеек пили, конечно, меняя свое состояние на то, которое им подходило сейчас. На некоторой жаре они это делали, чуть колеблясь в мареве, подключались к лучшим вариантам бытия. Мои отчужденность и безразличие сохранялись, желания соответствовать им не возникло, но и это – как место, так и занятие – было одобрено, пусть даже и в безличном каком-то варианте. Также стало понятно, как именно тут находишься не полностью: разглядываешь в окрестностях имеющиеся в них, становящиеся теперь более различимыми элементы, а они тоже не привязываются к психике, не принимаются выстраивать в ней через себя связи, тем более символического характера. Воздействовали прямо чувственно, ровно самими собой, ничего не требуя в ответ. Вот крышка какая-то валяется, еще ерунда какая-нибудь в песке (сером, понятно). Ах, а вот проообооочка! Густо-зеленая, скажем, или лимонно-желтая. И еще плотные кусты возле стены с одного края сквера, полезные по-всякому.

Данный сдвиг сохранил отношение: тут всегда так, но ни одно желание теперь не прилепляется ко мне, все вокруг ровно так – само по себе, окруженное своими дыханьями, не требует подключения к ним. Я теперь тут, но ниоткуда не тянутся щупальца, которые смогли бы извлечь из тебя мысли, уводящие затем куда-либо; будто у того, что было вокруг, щупальца засунулись внутрь. Доброжелательность ко всему сохранялась, мир сделался четче. Вот, например, запахи дерева: есть же разница между белыми лавочками сквера, нагретыми солнцем и стоящими в тени. Между запахами перил, когда-то покрытых лаком, и перил, крашенных краской, не говоря уже о досках забора или карандаше на деревянном столе, – они пахнут по-разному. Тут же и чердачные, и подвальные запахи, еще запах воды со стороны Фонтанки. Запах асфальта (июнь, солнце, 11-е), песка – его тут полно, растений в сквере и стены за кустами, пробки, зеленой пробочки тоже, а также пролившейся из бутылки минералки и, неподалеку, пустой пивной бутылки – какая-то бежевая этикетка; еще раз запах сырой воды – снова, значит, ветер со стороны Фонтанки. Ну и, понятно, запах сквера с его травой и какими-то цветами сбоку, не говоря уже о звуках и разнообразной вещественности, окружающей эту точку: как доступной осязанию, так и недоступной. Все это тут – и никаких желаний, да, собственно, чего ж это вообще о желаниях?

Сколько сочленений должно быть у церкви-раскладушки? Первое: все сложилось внутрь, ты = отчужденная сущность, а все вокруг = какое оно есть, и ничего не происходит, но как-то оно правильно не происходит. Второе: выбор места, где точку раскрыть. Третье: само раскрывание. Четвертое: то, что при этом получается, но это они – и церковь, и религия с их Высшими Силами – должны уже сами. Возможно, есть и пятое – сценарий выхода: должно было произойти, но как-то не очень вышло – ну тогда и пошел себе дальше (сценарий – для того, как и куда именно). Хотя, разумеется, могло и произойти, тут же не так, что результат обязан быть нагляден и понятен. И раз уже 4-й пункт от тебя не зависит, то нет оснований планировать выход, результатом может быть что угодно, и ничего – тоже.

Существенно, что пока не возникла линия, которая продиралась бы к чему-либо конкретному. Ничего из описанного не производило и боковых движений, отклонений из-за перевозбуждения. Конечно, уход вбок на какой-то частный возбудившийся рельс – тоже неплохая история. Но тогда она тут уже началась бы, а длится – исходная. В ней теперь возникли черно-белые картинки, на которых все связаны и зацепились друг за друга в транзакциях различного свойства. Понятно, у меня там доминирует середина 80-х – середина 90-х, потому и картинки окажутся черно-белыми, вот и вся метафизика. Черно-белые окрестности, темно-серые пейзажи. Черно-белая водка, наконец; приятели, ты сам и все прочее черно-белое. Этакая серебряная из тонких ниток-точек переплетенная конструкция, как бы серебро или алюминий среди такого ничто – то есть темной пустоты; тонкая, где-то сгущающаяся, с пересечениями и утолщениями, где-то почти косичкой или спиралью. Плетеные полушария, которые можно надеть на голову или даже глубже черепа, прямо на мозг.

А может, в мозгу так и есть: она реально там выросла, кто ж может разглядеть? Не делает альтернативу реальности. Не влияет, не вмешивается в происходящее сейчас – ну здесь же все теперь цветное. Сетка лежит в голове, словно в смазке (мозг же в какой-то сырости), присутствует вне чувств, но как-то позволяя всему совмещаться, хотя бы топографически. Части этих черно-белых кусков тут еще существуют – дома, улицы, чувства. Вполне существуют, есть же Пять углов. Хотя, конечно, перекрыли проходные дворы – почти все, но на Рубинштейна один как минимум остался, – но надо знать, что там замок на подворотне не работает, спекся (дом то ли 29, то ли 27). Примерно на мозге лежат эти тонкие связи, в сумме – практически авоська, и даже не в том дело, что она производит своим легким давлением на мозг кайф, она просто там есть. Конечно, при встрече с каким-либо из ее элементов все оживет, но сетка вмешиваться не станет, будет присутствовать как благожелательный свидетель или как отчужденное существо типа Хранителя Отношений и Взаимодействий. Вот в июле 2013-го в Ригу приплыли парусники (европейская регата, парусники – от громадных до мелких, штук 200 примерно), и вокруг этого происходила социальная жизнь. На сцене играли музыку, и на ней была надпись Liela Sakaru Mašīna – «Большая Машина Связей», или же «Связная/ связующая машина». То ли так группа называлась (но вроде такой нет), то ли это относилось к самой регате: плавают, пришли сюда, связывают. Вот и в мозге тоже она, эта LSM/БМС.

По такому принципу должна работать и раскладная церковь. Точка в каком-то выбранном или же удачном месте не просто выкидывает из себя разные векторы, а и пересвязывает все имеющиеся, как в окрестностях, так и в самом субъекте. В нем эти сцепления произведут эйфорию и, вероятно, пресловутые мурашки по позвоночнику. Каждая новая штука тут же производит шурум-бурум, сцепляясь с уже составившейся конструкцией – и это, несомненно, работает настоящая метафизика, в такой момент легко соединяющая что угодно с чем угодно: какое-либо смысловое согласование соединяющихся фактур не предполагается, ведь кто ж знает, чтó именно внутри того, что может показаться, предположим, унылым или бросовым?

Происходит ли все это с использованием ресурсов именно данного места (Пяти углов, например), строит ли точка себе пространство с учетом окрестностей, пусть и прикидываясь, будто они для нее впервые? Или же самозарождается из ноля, используя все окрестное как сырье, обнаруженное по случаю неподалеку? Опыт сообщает: разворачиваться может в любом месте, даже незнакомом. Как произошло с Мюнхеном – все там и началось, а Мюнхен нам был чужим. Что мы видели? Серое, пустое до горизонта поле Октоберфеста, ветер, Баварию справа (да и не зная, что это некая Бавария), модель самолетика, Paulskirche за спинами, свои сигареты. Вчера было вчера, завтра – будет завтра, а практическая онтология в том, чтобы сегодня продолжать превращаться. Как-то оно тут и произойдет само собой, то есть оно уже тут. Потребуется только совместить онтологию с местностью, потому что если импульс возник, то он может рассеяться, а если возвратить себя к месту, то импульс можно удержать – и приключение продолжится.

Так и производится переносная и раскладная религия. Ее можно вообразить, как ту штуку на углу Пяти углов, главную – узкую и длинную вверх. Она как антенна-ретранслятор, а еще и наизнанку – консолидирует здесь все, учитывая как Мюнхен (раз уж с него началось), так, в частности, и окрестности Вены – это для примера, там жители с имперским историческим опытом давно осознали, что если жизнь так строго упаковывали в правила, а ей как-то безразлично, то иногда можно и без правил: цивилизация выдержит даже их курение в локалах.

Главная штука на углу Пяти углов формулирует, связывает, упаковывает в размер, могущий быть вставленным в голову, оставляя одновременно (и в ней, и в остальных местах) пробел для свободы воли и легкомыслия. Вкручивает в себя все на свете, не упорядочивает, но удерживает в себе, делая побочный msg: да, вот это все ровно тут, здесь. Конечно, эта громадная и даже грандиозная штука в виде торчащего на Пяти углах между Загородным и Рубинштейна дома упомянута только для наглядности, она своим обликом то ли излучает, то ли обязана излучать. Но теперь ее легко убрать, представив примерно такое же, но не сам этот дом, а что-то сбоку: прозрачную и вывернутую на или в улицы конструкцию, состоящую из подворотен, вывесок и объявлений, содержащую (в форме предложений, сделанных на них) всевозможные желания, то есть услуги, которые могут быть предоставлены тут, они здесь нужны, иногда кому-то могут потребоваться, они входят в резонанс с желаниями кого-то, пусть даже желания отчасти и порождены этими предложениями.

«С 15 мая по 30 июня – 50% на второе средство защиты от комаров»; «doctorhead» (это наушники); «МВД РФ Санкт-Петербургская ассоциация ветеранов боевых действий ОВД и ВВ» – официальная вывеска, тускло-металлическая, нормативными литерами (Сaps Lock включать не хочется, но все буквы там заглавные). «Сумки Женские Мужские Аксессуары» (белое и красное), «Товары для дома и сада» (белое и голубое); sex-shop во дворе, «секс-шоп» – большими, «во дворе» – помельче; pizza pasta 24 (желтое и красное), бюро переводов, копи-центр, деловые обеды (все – маловыразительно как-то). На асфальте «Юля – значок кролика – бордовым по белому – 94», а остальные цифры соскребли; БАНК СОЮЗ; кафе «Уставшие от счастья»; «Салон красоты “Шоколад”» – темная вывеска и золотой, но пыльный «шоколад», а в слове «красоты» отвалилась крайняя палка и стало «красоть». «В честь Дня России подарок от заведения – шот “российский флаг”», – нарисованы жидкие вещества соответствующих цветов в конституционном порядке, а День России – завтра, сейчас же 11 июня. Belwest – обувной (тот, бело-зеленый – белорусская, что ли, обувь?); Rieker, еще какой-то обувной, красным с белым. Адвокаты; «Открытка-визитка-листовка-буклет-брошюра» слева и «Постер-плакат-портрет-картина-афиша» справа; «Crystal Castle, атрибутика из фильмов и игр»; туристическая фирма; размеры 33–43 обувь; «Отель Троицкий», между словами вставлено Mini; что-то с названием Di Bora; что-то с названием ТВОЕ, а также «Центр парапсихологии, Гамбургский центр. Снижение веса – метод Rosengarten». Еще раз «Гамбургский центр, офис 44». Хостел All Faces. SALE.

Список предложений означает, что они естественны, некая Высшая Сила держит эту вывернутую конструкцию из тысячи подворотен, ворот, букв на асфальте, бумаг на дверях, вывесок единым целым, своим Высшим Сквозняком осуществляя как свое проникновение всюду, так и это здешнее единство: ни одна возможность не отвалится, всякое предложение использовал хоть кто-то. Это постоянно длящееся, происходящее связывание всего и является искомой переносной церковью, точнее, это ее материальное следствие, а она, как таковая, есть возможность этой сборки теми, кто сейчас ходит тут. Конечно, это вовсе не потребление и не потакание желаниям. Не потребление – потому что там же необходимое, вот те же комары (странно, что в гостинице их вроде нет). А в сумме это никто и не потребит. Но увидишь все одновременно – вот и контакт с Высшими Силами, только они могут удержать это вместе, кто ж еще? Вывернутые наружу норы и полости предложений – ровно кирпичи Вавилонской башни, только лучше. Осуществление любой предлагаемой транзакции (помимо бытового результата) укрепит и естественность отношений субъекта и мироздания: через внезапно предложенный штепсель, который есть штепсель только тут и сейчас, пусть речь всего-то об услугах бюро переводов. И неважно, что кто-то может не заметить ту же пышечную, в этот раз пройдет мимо.

Ярко-зеленым по интенсивной охре на граненой колонне «учитель изо» – зеленая краска какое-то время ползла вниз; «Будь добрей, не ешь зверей» – зеленым по белому напротив. Во дворе, где на входе сломан замок, по Рубинштейна, в подворотне на стене голубь в профиль: стрелочка в сторону тушки и надпись «голубь» с торца стрелки. Дальше объявление «03.06.2015 – 04.06.2015 с 10 часов по адресу Рубинштейна, 27, будут производиться работы по простукиванию слабого штукатурного слоя фасада здания», в связи с чем предлагают убрать машины, а рядом, под козырьком парадного, картина серебрянкой, изображающая слона, а сбоку от входа, уже на стене дома, другая – той же краской: пальма и солнце; чуть дальше условный, почти пиктографический хуй, сопровожденный словом «хуй». Дальше во дворе зеленый куб, похоже, вентиляции бомбоубежища, покрашен ярко-зеленой,, типа половой, краской, поверх которой зелено-лазурно-желтоватым «С ДР. ЮРА». На глухой стене дома «коты» и рядом, другим шрифтом, «page 13», обе надписи на фоне пейзажа, где на переднем плане коряга, а между ее рогами – мелкая рощица и группа тонких грибов. На кирпичной стене, желтой, ближе к выходу на Ломоносова, – каллиграфическими завитушками: «Тремор». Пахнет сыростью (вот уже и запахи), а также каким-то подгорающим маслом из какого-то окна. На Литейном, во дворе, где «Борей», на двери надпись фломастером «Нас тут не было»; ах, там когда-то ровно так же не было много кого нас. Она примерно такая – точка сборки всего на свете в СПб из ниоткуда. Башня из сквозняков подворотен, держащаяся неведомо как: наверное, цепляются друг за друга. Всем этим на Пяти углах она засвечивает свои размерности и стоит, одновременно предъявленная и невидимая.

А затем как бы – брык! – и ничего этого нет. Нет, оно все еще тут, но не жужжит, успокоилось. Все как было, словно ничего не произошло, и это хорошо, потому что здесь не продукт; какая же тут, в конце концов, Внезапная Собачка Навстречу, Намекающая на Возможность Счастья. Такие штуки должны заканчиваться ничем, иначе это просто ерунда какая-то.

Таким образом, в произвольных окрестностях сначала должна появиться точка. Точка (она же нулевой размерности) осознает, что тут всего полно, но ничто не зазывает ее вписаться. Точка принимается раскрываться, затаскивая в себя, то есть, наоборот, расходится собой во все что угодно. Потом невесть что выстраивает из всего этого, доводя дело до того, что тут все такое прямо уф, а затем состоится брык – и все ок. Уже сделано и произошло, Она – раскладная и локальная – уже тут. Неважно, чтó там за углом, да хоть бы и из картона, или обрывается, как декорации, или вовсе бездна какая-нибудь. Собственно, брык – только теперь, после этой морали, надо же было затормозиться. Частный случай раскладной религии осуществлен, он является данным текстом, теологически все оформлено корректно: после этого на свете ничего не изменилось, так и должно быть.

Легко и быстро, а всего-то 0:31, пусть уже и 12 июня, небо еще даже светлое. Да, благая весть в том, что такое удается всегда и всюду. Теперь же, отчасти противореча стилистике изложенного, снизу, из вставшей на светофоре на Пяти углах машины орет «лаша-а-те-ми-канта-а-аре». Ну или не противореча.

Ночное вламывание кошки Ч

Со стены дома отвалился плющ, и миру никогда уже не быть прежним. В принципе плющ высох, а тут еще и строительные работы. Рос давно, фактически сопровождал то, что происходило в его время. Но дело даже не в чувствах, но – вот упал, а входил же в описание мира, пусть и не главным элементом: несомненно, ничему тут не быть прежним. А еще так – в мозгу есть полупрозрачная сетка, которой сведено все: там-то плющ остался, а тут – упал, так что сетка теперь расходится с тем, что видно вокруг. Как же тут что-нибудь останется прежним? Конечно, это не только о плюще. Во дворе на Молочной, например, снесли дровяные сараи, а они там стояли всегда – мир перестал быть прежним еще и тогда. Все время нарастает это расхождение, вот группу Can почти никто не знает, мало кто помнит даже песню о витамине Цэ («…Hey you, You’re losing, you’re losing, you’re losing, you’re losing your vitamin C, Your vitamin C»). Но без нее тут другой мир, и его все больше.

Такая вот ерунда, ничего совершенно не сохраняется, моя полупрозрачная сетка уже едва соотносится с тем, что тут еще осталось. Почему считается, что с утра все ровно так, как накануне? Могли измениться многие штуки, просто накануне они не попадались на глаза, поэтому ты и не заметил, что с ними теперь что-то иначе, а потом и не вспомнить, они были ли вообще. Или, скажем, никого уже не волнуют какие-нибудь строчки некоего поэта, которые еще недавно цитировали по любому поводу: всем знакомые, почему-то многое означающие, чуть ли не связывающие мир с сознанием того, кто их произносит. А теперь слова как-то растерялись, их смысл уже не тянет на себя смыслы этой пятницы (сегодня пятница). Строчки теперь вообще уже выглядят почти так:

ˆÌ•ñÅGEP?”Q_¦ŸðK¿ø6KãWü 3Áúw üy §ü#øm «B.￢µ=VÆK»ý^

– ËšÓOýÞ踋÷²Ë?1Ê%‹ÍüË￠¿ }{þ Øÿ‚rü(ÖfðçÇoÚÚçDñv ²ÛW²¼.

Но в голове, где личная полупрозрачная сетка, все на месте. Там и песня про витамин Цэ (я же ее помню), и плющ стелется по стене, и понятно, как üy §ü#øm«B.￢µ=VÆK»ý^ могло что-то для кого-то связывать. Но здешние-то штуки исчезают, и – с некоторым шуршащим звуком, допустим, пффф (не громким, сухим и почти беззвучным, не имеющим явного источника) – сгорает ниточка бывшего соответствия. Исходная сетка того плюща висит теперь в затылке, проецируясь на пустую уже стену. Ах, в мире, которому прежним не стать.

Они были приятно связаны: те, что остались в затылке, и те, что были перед глазами; взаимность объектов и субъектов, дырочек и палочек, знающих друг друга. Нет уверенности даже в том, что такое соответствие сохраняется вообще, что вид в глазах чему-то равен в затылке, тем более наоборот. Сначала-то все увязывалось, одни нитки приходили из глаз в затылок, другие шли из затылка в глаза, мир связывался с тобой тобою же; мозг все более заштриховывался. А потом впервые это «пффф», точнее, в первый раз замечено и осознано – и все стало «никогда не быть прежним». То, что казалось насовсем прочным, оказалось бутафорским, да и сгорело.

Но любопытно, что после этого вокруг будет не холод, а теплая сырая погода, внутри которой пальцы не отличить от воздуха. Ощутив, что опять тут что-то прошло и ушло (именно вот это), плоть потяжелела, сделалась сырой и рыхлой. Другой-то части тут хорошо: у нее все на месте, и ей видится отчетливее, когда сгорела еще одна нитка соответствий. Все давно в голове, привязка к дубликату в натуре лишняя.