Смута. Ее герои, участники, жертвы

После неприятного инцидента с разоблачением Лжедмитрию срочно требовался самый важный свидетель — мнимая мать, которая должна была публично подтвердить его истинность. Несомненно, что к находящейся в монастыре Марфе уже не раз ездили посланцы «сына». Ведь в случае ее отказа поддержать самозванческую авантюру все дело тут же бы провалилось. Удрученная своим тяжелым положением, бывшая царица была рада поменять убогий монастырь на Кремль. К тому Же она знала, что все ее родственники уже стали одними из самых видных бояр, а брат — конюшим. Разрушать общее благополучие ради никому не нужной правды не стоило.

Официально за Марфой был отправлен великий мечник, молодой и знатный князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, родственник опальных в то время князей. Это должно было убедить всех, что «Дмитрий» не боится никаких новых разоблачений, поскольку является «истинным сыном Ивана Грозного». Но до того к ней ездил родственник Нагих С. Шапкин, чтобы окончательно обо всем договориться. Марфа поселилась в кремлевском Вознесенском монастыре, где для нее были построены отдельные роскошные покои. Все оказывали ей царские почести, а мнимый сын навещал каждый день. Делалось это не только для видимости, но и для получения ценного совета от достаточно опытной в различных интригах бывшей жены Ивана Грозного. Ведь она была одной из немногих, посвященных в секрет лжецаря.

Еще одним важным событием стало венчание Лжедмитрия на царство 21 июля. По мнению современников, оно прошло без особой пышности. Поскольку текст Чина венчания не сохранился, то можно лишь гадать об именах главных участников церемонии. Скорее всего, в качестве образца был взят Чин венчания на царство Федора Ивановича. Царские регалии: шапку, бармы, скипетр и державу — держали, видимо, мнимые родственники, Нагие. Церемонию проводил патриарх Игнатий. При выходе из соборов золотыми монетами обсыпал Ф. И. Мстиславский как самый знатный боярин. По случаю венчания были произведены различные награждения, пожалования и объявлены милости. В частности, жители северских городов были освобождены от уплаты налогов. Служилым людям удвоили жалованье, духовенству подтвердили старые льготные грамоты, а некоторые монастыри получили новые земли.

По совету Марфы Лжедмитрий стремился всячески демонстрировать свою приверженность православию. Он отправил во Львов 300 рублей (в виде шкурок соболей) для сооружения православного храма. В царской грамоте по этому поводу писалось, что это было сделано для непоколебимости нашей истинной правой веры греческого закона. При его покровительстве продолжилось печатание православных духовных книг. В послесловии к ним отмечалось, что делалось это «повелением поборника благочестия и ревнителя божественных велений благоверного и христолюбивого, исконного государя всея великой России, крестоносного царя и великого князя Дмитрия Ивановича».

Сразу после венчания самозванец распустил польское войско, щедро его наградив. Но многие бывшие соратники не захотели возвращаться на родину. Поселившись в Москве, они стали пьянствовать, дебоширить и ссориться с местными жителями. Это заставило лжецаря принимать меры по выдворению их из страны. В Польше это вызвало у некоторых его бывших сторонников возмущение. Однако часть иностранцев из числа образованных людей осталась при дворе. Так, секретарями стали братья Бучинские. Они были нужны для переписки с Польшей, где жила невеста, Марина Мнишек.

Для завоевания симпатий всего населения Лжедмитрий издал ряд указов, касающихся крестьян и холопов. Он запретил кабалить сразу несколько родственников, например отца и сына. Каждый должен был сам расплачиваться за свои долги. Запрещалось возвращать беглых крестьян к тому помещику, который довел их до бедности и нищеты. При отсутствии кабальных записей в московских писцовых книгах крестьяне считались свободными. Закабаление в голодные годы также не признавалось законным. Остякам, жаловавшимся на притеснения сборщиков ясака, лжецарь разрешил самим привозить меха на Верхотурье.

Современники отмечали, что Лжедмитрий весьма быстро решал самые сложные вопросы. Он очень любил бывать на заседаниях Боярского совета и участвовать в спорах думных людей. При этом он со смехом говорил: «Сколько часов вы рассуждаете, и все без толку! Так я вам скажу: дело вот в чем!» После этого он очень быстро находил нужное решение. При этом он ласково журил бояр и дьяков за невежество и приводил всевозможные примеры из всемирной истории и личной жизни. Несомненно, он был большой любитель поговорить и при этом был достаточно умен и образован. Чтобы показать простым людям свою милостивость и справедливость, он объявил, что по средам и субботам будет лично принимать челобитные и по возможности тут же давать на них ответ. Этим он сыскал большую популярность у простонародья. Боярам он говорил, что знает только два средства держать подданных в повиновении: быть мучителем или расточать милости. Для себя он выбрал второе.

Через некоторое время, правда, обнаружилось, что новый царь имеет не только положительные черты, но и много отрицательных. Оказалось, что он склонен к роскошному образу жизни, не умеет и не желает считать деньги в казне и любит разбрасывать их направо и налево. Сначала мощным потоком деньги и драгоценности потекли в Польшу — для уплаты долгов и на подарки невесте и ее родственникам. Потом началось строительство нового царского дворца. Лжедмитрий заявил, что не желает жить там, где находился его гонитель Годунов. Поэтому на возвышенности над Москвой-рекой начали возводить просторные палаты. Они состояли из двух зданий, стоящих друг к другу под углом. Одно предназначалось для самого царя, второе — для будущей царицы. Между собой, кроме обычных дверей, они соединялись различными потаенными ходами. Рядом с царскими палатами была пристроена конюшня, хотя в Кремле уже было достаточно большое помещение для лошадей. Была рядом со дворцом и псарня с множеством породистых охотничьих собак. Верх дворца был украшен башенками и галереями, и издали он представлял собой очень красивое зрелище. Внутри, по тем временам, была достаточно богатая обстановка. Стены были обиты парчой и цветным бархатом (раньше их просто расписывали красками). На окнах висели дорогие балдахины. Все металлические изделия: гвозди, крюки, дверные замки, петли — были покрыты позолотой. Печи украсили расписными керамическими плиткам и серебряными решетками. Мебель: столы, стулья, шкафчики и кровати — была куплена у иностранных купцов.

Лжедмитрий узнал, что он как царь имеет право первым осматривать заморские товары. Как правило, все изысканные драгоценности он стремился приобрести для себя и в подарок невесте. Любимым его занятием стал осмотр царской казны в послеобеденное время, хотя прежние государи в это время почивали. Многих бояр это возмущало, поскольку они были вынуждены сопровождать своего неутомимого и неугомонного монарха. Для охраны дворца была нанята стража, состоявшая из 300 рослых и плечистых немцев и ливонцев. Они одевались в европейское платье и получали достаточно большое жалованье, во время выездов Лжедмитрия за пределы Кремля они составляли его охрану. Часть охранников была вооружена пищалями, часть — пистолетами. Каждая сотня возглавлялась офицером и носила одежду определенного цвета. Обычно она шилась из бархата, золотой парчи и украшалась серебряной вышивкой. Офицеры получали не только жалованье, но и поместья с крестьянами. Особая любовь самозванца к иностранным наемникам вызывала у некоторых русских дворян зависть и возмущение.

Любимым развлечением лжецаря была травля медведей. Для нее держалась свора злобных и крупных собак. Медведей привозили в клетках и помещали на заднем дворе. Во время травли один из храбрецов брал в руки только рогатину и вступал со зверем в схватку. Если он промахивался или оказывался недостаточно силен, то помощники-охотники вонзали в горло медведю вилы. Но бывали и покалеченные. Лжедмитрий сам нередко демонстрировал свою ловкость и силу и тоже вступал в единоборство со зверями. Кроме того, самозванец увлекался охотой. В этом он подражал своим мнимым предкам. Обычно охота устраивалась в поле, куда загонщики сгоняли различных зверей: медведей, волков, лисиц. Участники охоты на лошадях стремились их догнать и убить. Самым быстрым и лихим был Лжедмитрий. За один день он загонял по нескольку лошадей и не раз менял мокрое от пота платье. Все поражались его искусству наездника. При этом он умело укрощал самых диких лошадей. Во время этих развлечений буйная душа Гришки Отрепьева наконец-то могла вырваться наружу.

По ночам во дворце нередко устраивали дикие оргии с участием молодых дворян, красивых женщин, певцов и музыкантов. Напившись почти до бесчувствия, все пускались в пляс и вели себя крайне непристойно. Иногда женщин заменяли юные и красивые монахини. Их растление особенно забавляло бывшего монаха. Полностью во власти лжецаря оказалась и Ксения Годунова. Ходили слухи, что он сделал ее своей наложницей и даже испытывал к ней весьма нежные чувства. Естественно, что красавица Ксения могла затмить любую польскую панночку, но сама любить своего мучителя она, конечно, не могла. В итоге по совету Марфы и по требованию Юрия Мнишека самозванец был вынужден постричь прекрасную пленницу и отослать подальше с глаз долой — в один из белозерских монастырей.

Владение огромной и богатой державой окончательно вскружило голову Отрепьева. Он стал мнить себя непобедимым полководцем и не просто царем, а императором — владыкой многих держав. В свой титул он повелел включить такие слова: «непобедимый Цесарь». Полностью его титул теперь звучал так: «Мы, наияснейший и непобедимый самодержец, великий государь Цесарь». Иногда он был еще более пышным: «Мы, непобедимейший монарх, Божиею милостию император и великий князь всея Руси, и многих земель государь, и царь самодержец, и прочая, и прочая, и прочая».

Польский король Сигизмунд, не признававший даже царский титул за русскими государями, был глубоко возмущен нововведением своего ставленника. В ответных грамотах он упорно именовал «Дмитрия» великим князем Московским. Оскорбившись, самозванец даже стал подумывать о том, что следует объявить войну своему бывшему покровителю. Но русские дипломаты постарались отговорить его от этой затеи под предлогом того, что совсем недавно было заключено перемирие с Польшей на много лет вперед. Но вот от похода на Азов никто не смог отговорить самолюбивого и честолюбивого лжецаря. Он полагал, что крестовый поход против неверных придаст ему невероятную популярность не только дома, но и во всей Европе. Начались приготовления к широкомасштабной войне. Правда, тут же выяснилось, что царская казна уже пуста. За полгода самозванец растратил не менее 500 000 рублей. Тогда было решено позаимствовать средства у богатых монастырей. Главной «жертвой» стал Троице-Сергиев монастырь. Из его казны изъяли 30 000 рублей. Пострадали и другие обители. На полученные деньги стали отливать пушки, закупать пищали и другое вооружение. Все вместе с продовольствием отправили в Елец, где было решено сформировать главные полки для похода на Азов. Желая раззадорить крымского хана, Лжедмитрий отправил ему шубу из свиной кожи. Для мусульманина это считалось большим оскорблением. Осторожные русские дипломаты были вынуждены констатировать, что «царь Дмитрий» стремится любым путем ввязаться в войну с соседями, не учитывая, что российская держава истощена трехлетним голодом и его собственной борьбой с царем Борисом.

По мнению самозванца, русские дворяне были неискусны в бранях, поэтому он начал регулярно устраивать военные учения в окрестностях столицы. Было изготовлено и «учебное пособие» — деревянная крепостица, на которой красками были нарисованы разные чудища. В народе ее прозвали Адом. Действительно, иногда около нее устраивали жуткие представления: из бойниц выглядывали головы драконов (небольшие вычурные пушки), которые лязгали железными зубами и изрыгали пламя, и из-за стен выскакивали люди в костюмах чертей и поливали всех смолой. Зеваки в страхе разбегались, а Лжедмитрий над ними насмехался.

Такие забавы не придавали популярности царю. Более того, стали ходить слухи, что во дворце попираются прежние обряды: во время обедов играет веселая музыка, никто не молится перед приемом пищи, а после еды — руки не моют. Любимым блюдом «царя» была тушеная и жареная телятина, которую истинные православные люди в пищу никогда не употребляли. Оказалось, что он редко мылся в бане, церковной службе предпочитал охоту или потешные сражения, во время которых метко стрелял из пушек, и лично со всеми воинами брал учебные крепостицы, получая иногда по голове палкой от ее защитников. Он даже мог тайно покинуть дворец почти без всякого сопровождения, чтобы узнать об отношении к себе подданных. В этих затеях сопровождающим был обычно П. Ф. Басманов, ставший особенно близким лжецарю после раскрытия заговора Шуйских.

Между молотом и наковальней

Начав борьбу за престол, Лжедмитрий на первом этапе смог завоевать симпатии многих русских людей. Народ сочувствовали гонимому царевичу, дворяне увидели в нем отважного и достаточно опытного полководца, знать смогла быстро выдвинуться при новом государе. Но со временем отношение к лжецарю стало меняться. При этом он потерял союзников не только в Русском государстве, но и в Польше.

Самозванец отказался передать во владение Сигизмунда III Смоленск с прилегающими землями. Он разрешил полякам лишь приезжать в этот город для торговли. Более того, в тайных замыслах Лжедмитрия планировалось отнять у короля украинские земли. Сигизмунд надеялся, что в благодарность за помощь «Дмитрий» будет его союзником в борьбе с турками, шведами, крымцами и откроет для польских купцов торговый путь в Персию. Но лжецарь не желал быть послушной игрушкой в его руках и, напротив, стремился показать русским людям, что не является слугой короля. Поэтому в отношениях между двумя странами наступило заметное охлаждение.

Первый неприятный инцидент произошел в августе 1605 года, когда в Москву прибыл Александр Гонсевский с поздравлениями по случаю венчания на царство Лжедмитрия. Он не преминул заметить, что в Европе ходят слухи о спасении царя Бориса и о том, что тот нашел приют в Англии и собирает войско для похода на Москву, как бы намекая, что положение лжецаря непрочно. Более того, в грамоте Сигизмунда даже содержался ряд требований, которые следовало выполнить Лжедмитрию: посадить в тюрьму шведского принца Густава, который мог быть соперником короля в борьбе за шведский престол (Густав был приглашен в Россию в качестве жениха царевны Ксении, но надежд Бориса не оправдал и был сослан в Углич); отослать в Польшу послов шведского короля Карла IX; помочь отобрать у того престол; хорошо заплатить польским ратным людям и отправить их на родину; разрешить польским купцам свободно торговать по всей Московии и т. д. Хотя выполнение этих требований не было особенно тягостным для самозванца, но его возмутило то, что в королевской грамоте его пышный титул был опущен. Вместо него значилось — великий князь, даже не царь.

Лжедмитрий ответил польским послам так: «Хотя мы нимало не сомневаемся в смерти Бориса Годунова и потому не боимся с этой стороны никакой опасности, однако с благодарностью принимаем предостережение королевское, потому что всякий знак его расположения для нас приятен. Усердно благодарим также короля за приказ, данный старостам украинским. Карлу шведскому пошлем суровую грамоту, но подождем еще, в каких отношениях будем сами находиться с королем, потому что сокращение наших титулов, сделанное его величеством, возбуждает в душе нашей подозрение насчет его искренней приязни. Густава хотим держать у себя не как князя или королевича шведского, но как человека ученого».

Сигизмунд понял, что подмять Лжедмитрия будет трудно, и пожаловался на него представителям католического духовенства, когда-то оказавшим самозванцу существенную материальную помощь. После этого Дмитрий был принужден оправдываться перед папским посланником графом Рангони, говоря, что не хотел обидеть короля, но вынужден публично не проявлять к нему дружеских чувств, чтобы не возбудить недовольства подданных, которые могли заподозрить в нем польского ставленника. Кроме того, ему было нужно поскорее выманить из Польши свою невесту Марину Мнишек. Чтобы загладить конфликт, Лжедмитрий отправил в Краков своего посла Я. Бучинского, который должен был заверить Сигизмунда в самых теплых и дружеских чувствах к нему со стороны русского государя и в его желании выполнить все требования короля. Относительно Густава было велено сказать, что тот в тюрьме. Обещалось также, что все поляки будут высланы домой, о всех переговорах со шведами будет немедленно сообщаться в Польшу.

Вскоре Бучинский был вынужден написать своему государю о том, что его новый титул вызывает у поляков негодование. Они уже жалеют о том, что поддержали его авантюру — более выгодным было для них помогать Борису Годунову и получать от него дары и всяческие льготы. «Дмитрий» же оказался неблагодарным, слишком чванливым и заносчивым человеком, не желающим помнить о своих благодетелях. Некоторые даже предлагают рассказать всему свету, что он обманщик и авантюрист, а русским людям уже давно пора самим об этом догадаться. Бучинский также сообщил, что от русских бояр прибывают тайные посланцы, которые вступают в сношения с королевской администрацией и ведут переговоры от своего лица. Они передают королю жалобы бояр на то, что Сигизмунд прислал к ним человека низкого, легкомысленного, распутного тирана, недостойного царского престола. Ходят слухи, что бояре вознамерились свергнуть лжецаря и посадить на его место сына Сигизмунда. Король против этого плана не возражает.

Лжедмитрий легкомысленно не поверил сообщению своего секретаря. Королевич Владислав был слишком молод, чтобы стать его соперником. К тому же свадьба с Мариной Мнишек должна была заткнуть глотки всем шептунам и сплетникам.

За поведением Лжедмитрия внимательно следили и представители римского католического духовенства. Они не забыли его обещание ввести на территории, подвластной русскому духовенству, католическую веру. В посланиях царю они постоянно намекали на то, что пора платить по долгам. Лжедмитрий послал новому папе римскому поздравление с восшествием на святейший престол. Он извещал его о счастливом окончании борьбы с Годуновым и обещал всеми силами заботиться о благе христианства. Для этого он собирался соединить свои войска с императорскими и вместе выступить против неверных агарян, т. е. турок. Но о введении католицизма среди своих подданных он не написал ни слова.

Новый папа Климент VIII напомнил Лжедмитрию, что удача способствовала ему лишь потому, что он уже принял сам католичество и должен сохранять верность этому учению и впредь. Поздравляя самозванца с коронацией, папа писал следующее: «Мы уверены, что католическая религия будет предметом твоей горячей заботы, потому что только по одному нашему обряду люди могут поклоняться Господу и снискать его помощь. Убеждаем и умоляем тебя стараться всеми силами о том, чтобы желанные наши чада, народы твои, приняли римское учение. В этом деле обещаем тебе нашу деятельную помощь, посылаем монахов, знаменитых чистотою жизни, а если тебе будет угодно, то пошлем и епископа».

Католики надеялись, что брак Лжедмитрия с Мариной Мнишек поскорее подтолкнет его к соединению церквей. Папа писал царю, что не сомневается в том, что, захотев жениться на превосходной женщине, рожденной и свято воспитанной в благочестивом католическом доме, он захочет привести в лоно римской церкви и свой народ московский, который должен во всем подражать своему государю. Климент VIII так страстно желал, чтобы Русское государство стало католическим, что готов был признать императорский титул Лжедмитрия и убедить Сигизмунда сделать то же самое.

Однако в Москве самозванец вовсе не стремился проявлять свои прокатолические симпатии. Он прекрасно знал о ненависти русских людей к «проклятым латинам». Поэтому он сразу предупредил невесту, что ей придется придерживаться католичества тайно, явно же следовало ходить в православную церковь и исполнять ее обряды. Марина тут же обратилась за советом к папскому нунцию Рангони, и тот решил, что Лжедмитрий не должен ни в чем принуждать будущую жену. Посредством своей самодержавной власти он сам должен разрешить все трудности с вероисповеданием. Более того, 4 марта 1606 года собрался совет кардиналов, который постановил не удовлетворять требований московского монарха по отношению к Марине Мнишек. Римский папа написал Лжедмитрию так: «У тебя поле обширное: сади, сей, пожинай на нем, повсюду проводи источники благочестия, строй здания, которых верхи касались бы небес. Воспользуйся удобством места и, как второй Константин, первый утверди на нем римскую церковь. Так как ты можешь делать в земле своей все, что захочешь, то повелевай. Пусть народы твои услышат глас истинного пастыря Христова на земле наместника».

Но Лжедмитрий, судя по всему, был равнодушен к какой-либо вере. Среди его телохранителей было много протестантов, а среди наиболее доверенных лиц — православных. Римский папа и католики были нужны ему лишь во время борьбы за престол. Утвердившись, он стал вести двойную игру, преследуя личную выгоду. Для его бывших покровителей это вскоре стало очевидным, поэтому они все чаще и чаще стали задумываться, а стоит ли помогать зарвавшемуся авантюристу?

В Москве активная переписка лжецаря с католическими кругами вызывала различные толки. Многие стали подозревать его в желании искоренить истинную веру и насадить еретические заблуждения. Некоторые придворные обнаружили, что их господин равнодушен к православию и склонен к тому, чтобы соединить его с католичеством. Нередко в беседах с духовными лицами он заявлял, что не видит разницы между обоими вероисповеданиями. В латинской вере, по его мнению, нет никакого порока, поэтому следует собрать собор для объединения церквей. Более того, он обещал для своих польских друзей построить в Москве костел. Естественно, что патриарх Игнатий был готов во всем потакать самозванцу, но русское духовенство глухо роптало.

Все это привело к тому, что появились новые обличители лжецаря. Одними из них оказались дворянин Петр Тургенев и посадский человек Федор Калачник. Они открыто говорили всем, что новый царь — посланник Сатаны, который приведет всех к погибели. Открыть истину пытались и настоящие родственники Григория Отрепьева, мать и дядя. В Галиче они прямо говорили всем, что московский царь — не истинный Дмитрий, а их непутевый сын и племянник. За это Смирной Отрепьев был сослан в Сибирь, Варвару же постарались изолировать от посторонних слушателей. На базарах находились люди, которые тайком говорили всем, что в Польше настоящего царевича подменили и прислали вместо него вора, еретика и чернокнижника. Но пока мало кто им верил.

В марте 1606 года произошло одно тревожное событие — восстание московских стрельцов. Вожаки смутьянов стали публично обвинять «Дмитрия» в том, что он разоряет православную веру и во всем потакает иностранцам; чтобы подавить мятеж, Лжедмитрий решил вновь продемонстрировать свое бесстрашие и отвагу. Сначала по его приказу П. Ф. Басманов произвел обыск среди стрельцов и выяснил имена главных смутьянов. Потом было велено всем стрельцам без оружия явиться на задний двор для решения важного дела. У многих это вызвало недоумение и даже страх. Наконец появился Лжедмитрий, окруженный телохранителями и видными боярами. Он взошел на высокое крыльцо и заявил, что хочет лично обратиться к стрельцам. По обычаю те пали ниц и обнажили головы. Увидев покорность самозванец засмеялся и, обращаясь к Басманову, заметил: «Если бы все они были умны!»

Свою речь Лжедмитрий начал выдержками из Священного Писания о Промысле Божьем и о неверии и косности малоумных людей: «Доколе хотите вы чинить раздор и несчастье? Не довольно ли того, что вся земля разорена вконец и может совсем погибнуть?» Он подробно Перечислил все измены Годуновых: незаконно захватили власть, истребили знатнейшие роды, покушались на его жизнь. За это страна была наказана голодом. «Но Бог сохранил меня, избавил от всех умыслов мою жизнь, чтобы наладилась общая жизнь. Вы же все еще не спокойны, желаете моей погибели, употребляете всякие хитрости, чтобы завести крамолу». После этого самозванец обратился к собравшимся с вопросом: какие у них доказательства того, что он не истинный Дмитрий? Если они есть, то он предложил тут же лишить себя жизни. В ответ было гробовое молчание. Тогда оратор продолжил свою речь: «Моя мать и все эти вельможи будут мне в свидетели. Да и возможное ли это дело, чтобы, не имея войска, простой человек мог овладеть таким могущественнейшим царством? Бог бы этого не допустил. Я подвергал свою жизнь опасности не для того, чтобы возвыситься, а для того, чтобы избавить всех вас от рабства и крайней нужды, которую вы терпели от изменника и узурпатора Годунова. Именно Бог вернул мне царство, принадлежащее по праву рождения».

Стрельцов очень взволновала речь лжецаря. Они начали каяться и со слезами просить о милости. Тогда Басманов вывел семерых зачинщиков бунта и сказал: «Вот те, кто замышляют измену против нашего царя». Собравшиеся набросились на них и голыми руками растерзали. После этого они стали вопить, что поступят так со всеми, кто замыслит плохое против царя Дмитрия. Кровавое зрелище произвело на всех неприятное впечатление. В назидание другим крамольникам куски растерзанных стрельцов сложили в телегу и возили по городу для всеобщего обозрения, а потом бросили на съедение собакам. Мятежи показали самозванцу, что в русском обществе у него нет твердой опоры. Более надежными союзниками представлялись поляки. Поэтому следовало торопиться с женитьбой на Марине Мнишек.

Свадьба

Сразу после восшествия на престол Лжедмитрий написал Марине и ее отцу о своих успехах на полях сражений и окончательном, полном триумфе. Вслед за посланием в Польшу потекли золотые реки. Сначала были высланы крупные суммы на покрытие долгов будущего тестя, затем пришла очередь роскошных подарков. Все они оплачивались из казны. Дары получил даже брат Марины Ежи Мнишек. В ответ Юрий Мнишек написал благодарственное письмо не только Лжедмитрию, но и московским боярам. Однако ни сам он, ни невеста в Москву не спешили. Предлогом служило то, что они вознамерились принять участие в скорой свадьбе польского короля.

Наконец в сентябре 1605 года Лжедмитрий потерял терпение и отправил в Польшу главу Посольского приказа Афанасия Власьева. Хотя тот не принадлежал к титулованной знати, но занимался вопросами династических браков при Борисе Годунове. Афанасию следовало принять участие в заочном обряде обручения и привести Марину в Москву. С ним было отправлено также немало очень ценных подарков.

Мнишеки получили следующее: шубу из меха чернобурки; золотую чарку, обсыпанную жемчугом и драгоценными камнями; лошадь в яблоках с драгоценной сбруей; оправленную в золото булаву; хрустальные часы, украшенные золотой цепочкой; два ножа с обсыпанными самоцветами рукоятками; два вышитых золотом персидских ковра; шесть сороков превосходных шкурок соболей; несколько живых соболей и куниц в позолоченных клетках и трех кречетов с золотыми кольцами на лапках (в Польше эти птицы очень ценились). По тем временам эти подарки были очень ценными и престижными.

Король Сигизмунд получил существенно меньше, хотя по статусу ему полагалось больше: 12 сороков (12 раз по 40 шкурок) соболей, 8 чернобурых лисиц, перстень с брилиантами, лук в дорогой оправе с красивым колчаном и три породистых коня в дорогой сбруе. Это были подарки московского государя к королевской свадьбе.

10 ноября в Кракове в специально приготовленном помещении состоялось обручение Марины. Место жениха занимал Афанасий, правда, он всячески подчеркивал, что недостоин возложенной чести, и боялся даже прикоснуться к невесте. Поэтому во время церемонии произошло немало курьезов. Когда осуществлявший обручение кардинал спросил Афанасия, не давал ли жених обещания другой девушке, то в ответ тот заявил, что ничего об этом не знает. Возможно, он вспомнил царевну Ксению Годунову. Но, поразмыслив, русский посол все же дал ответ: «Видимо, не давал, раз прислал меня сюда». Потом категорически отказался взять Марину за руку, хотя по протоколу ему следовало обменяться с ней кольцами. Золотой перстень Лжедмитрия, украшенный огромным алмазом, он передал кардиналу, и уже тот был вынужден надеть его на палец невесты. Маринин перстень Афанасий взял, только обернув руку платком. После этого он тут же спрятал его в коробочку.

По польским обычаям обряд обручения был равнозначен свадьбе, поэтому Марина после него уже должна была именоваться московской царицей. Но, как польская подданная, она решила отблагодарить короля Сигизмунда и опустилась перед ним на колени. Увидев это унижение, Власьев пришел в ужас. Остальные детали обряда его устроили: Марина была в великолепном белом платье, украшенном драгоценными камнями, на голове у нее сияла золотая корона, в свите ее была сама королева, сестра короля Анна. На последовавшем после обручения пиру она уже представлялась как царица и танцевала с самим Сигизмундом.

Узнав об обручении, Лжедмитрий вновь отправил Марине дорогие подарки, среди них: драгоценная безделушка в виде Нептуна, часы в шкатулке с изображениями барабанщиков и трубачей, играющими музыку каждый час, золотая пряжка в виде птицы с алмазами и рубинами, кубок из червонного золота с драгоценными камнями, золотой крылатый зверь, богиня Диана на золотом олене, павлин, украшенный рубинами, несколько жемчужин величиной с мускатный орех. Дары получили также отец и старший брат Марины. Они состояли из драгоценного оружия и коней.

После всех празднеств Афанасий Власьев стал убеждать Марину поскорее отправиться в Россию, но та под разными предлогами откладывала отъезд, ссылаясь на холод, плохие дороги и т. д. Ее, судя по всему, страшило путешествие в незнакомую страну, где жених-авантюрист случайно оказался на царском троне. Было ясно, что обман рано или поздно должен открыться. Чтобы поторопить невесту, Лжедмитрий вновь решил осыпать ее дарами. В январе в Самбор прибыли посланцы с 300 000 золотых для организации поездки. Даже ее брат Ежи получил для этой цели 50 000. На этот раз подарки Марине были еще более ценными: панагия с изображением Христа и Богоматери, украшенная 96 алмазами; цепь из червонного золота со 136 брилиантами; жемчужные четки; украшенный алмазами и жемчугами браслет; золотой ларчик с жемчужной отделкой; три слитка золота; 2 золотых блюда и 12 тарелей; гиацинтовая солонка в золотой оправе; гиацинтовый бокал в такой же золотой оправе; золотые таз и рукомойник и, наконец, золотой перстень с тремя крупными брилиантами. Все это стоило огромных денег. Самозванец скупиться не привык. К тому же ему хотелось поразить воображение гордой польской панночки своими несметными богатствами.

Считая себя полноправным женихом, Лжедмитрий написал Марине письмо с указаниями, как ей следует вести себя в России. Перед коронованием и венчанием она должна была причаститься у православного патриарха. Молиться ей нужно было в православных храмах и исполнять местные обряды — в среду и пятницу не есть мясо, это были постные дни на Руси. После обручения ей полагалось вести себя так, как принято у русских замужних женщин: на людях появляться только в сопровождении родственников-мужчин, в пирах не принимать участия и питаться только с женщинами, волосы не украшать, а прятать под головным убором. Письмо свидетельствовало о том, что хотя самозванец и планировал многое изменить в русском быту, но сразу бросать вызов обществу не осмеливался.

Время шло, а Марина все не ехала. Тогда Лжедмитрий потребовал от Власьева принять срочные меры. В итоге Афанасий в конце февраля лично прибыл в Самбор и заявил, что дольше откладывать поездку нельзя — скоро должна была начаться весенняя распутица.

2 марта огромный обоз двинулся в путь. Но уже началась ранняя весна, превратившая дороги в мокрое месиво, и приходилось двигаться медленно, с длительными остановками. К тому же всюду возникали проблемы с ночлегом, ведь Юрия Мнишека сопровождало 445 человек, Марину — 251, ее дядю Яна — 107, родственника, Константина Вишневецкого, мужа сестры Марины, — 415, брата Николая (Ежи) — 87. Всего же в обозе оказалось более 2000 человек.

Лжедмитрий позаботился о том, чтобы на территории Русского государства все дороги были расчищены и укреплены. Даже через небольшие ручейки были перекинуты мостки, топкие места покрыты бревнами. Первая официальная встреча была организована в приграничном селе Красном. В ней с русской стороны приняли участие М. Ф. Нагой (мнимый дядя самозванца) и В. М. Мосальский. Для Марины из Москвы прислали три красивых кареты со слюдяными окошками. В первую были запряжены 12 белых лошадей, во вторую — 10 (в ней полагалось ехать Юрию Мнишеку), в третью — 6 (для знатных женщин). В течение всего пути невеста получала от жениха дорогие подарки, которые должны были скрасить утомительное путешествие. Среди ни были шкатулки с драгоценностями, всевозможные безделушки из золота и серебра, породистые лошади и т. д. В целом Лжедмитрий истратил на подарки Марине 4 миллиона серебряных рублей, что в несколько раз превышало годовой доход страны. В Можайске по просьбе самозванца Марина рассталась с отцом. Юрий должен был помочь в организации торжественной встречи будущей царицы. Невесте и ее спутникам предложили осмотреть древний город, посетить местные храмы и почтить святыни. Повсюду ее приветствовали местные жители. Последний ночлег был организован в шатрах у самой Москвы. Походные жилища были настолько красиво украшены, что представляли собой диковинные дворцы, церкви и даже крепостные сооружения.

Парадный въезд Марины состоялся 2 мая. Утром к гостям прибыл сам Лжедмитрий, но не для радостной встречи со своей избранницей, а для наведения порядка среди встречающих. По его приказу вдоль дороги выстроились в два ряда тысяча стрельцов, далее — тысяча конных дворян. Через этот почетный эскорт к шатру Марины подъехала вся знать, приветствуя будущую царицу. Впереди всей процессии стройными рядами шли два отряда гайдуков. У каждого на плече был мушкет, а сбоку висела сабля. Все они были одеты в кафтаны синего цвета с серебряной отделкой. На шляпах красовались белые перья. Каждый стрелок был высокого роста и плечист. Их сопровождали трубачи и флейтисты. Затем шли две роты польской конницы с разноцветными кольями и флажками на них. Они были одеты в старинные дворянские одежды и держали в руках позолоченные щиты с изображением драконов и змей. Во время шествия многие из них трубили в трубы. Большое впечатление на всех произвели их прекрасные лошади. Они были в драгоценной сбруе и с крыльями. Казалось, что всадники не ехали, а летели. За ними вели трех очень красивых лошадей в золотой сбруе. Седла были украшены бирюзой. Сопровождающие лошадей были турками в национальной одежде. Далее следовали польские дворяне со своей свитой. У многих кони были выкрашены красной, желтой и оранжевой краской. Только после них ехала карета с Мариной Мнишек в окружении вооруженной стражи. Ее свита была в зеленых кафтанах. Шествие замыкали русские бояре, дворяне, купцы и просто горожане. Все были в лучших одеждах. Для своей невесты-иностранки Лжедмитрий все же решился нарушить некоторые русские обычаи. Когда она въехала в Кремль, то ее приветствовал не перезвон колоколов, а вполне европейская музыка: различные музыканты (флейтисты, трубачи, барабанщики) были размещены на специальном помосте и дружно исполняли веселую мелодию. Но процессия направилась не во дворец, а в Вознесенский монастырь, к Марфе Нагой. По традиции невеста до свадьбы должна была жить у будущей свекрови и знакомиться с местными обычаями.

Надо отметить, что Лжедмитрий оказался исключительно нежным и заботливым женихом и постоянно проявлял внимание к будущей жене. Это говорило о его глубоком чувстве к Марине, хотя по природе он и был ветреником. За день до свадьбы к монастырю подвезли великолепную повозку — сани, обитые бархатом и парчой. К хомуту были подвешены сорок соболей. На сиденье лежало покрывало, расшитое жемчугом. Сани везла белая лошадь в красивой сбруе с капором на голове. В этих санях ночью Марина переехала во дворец, где утром должна была начаться свадебная церемония. Ночное время было выбрано для того, чтобы не привлекать зевак. Ранним утром 8 мая раздался колокольный звон. Он стал сигналом для жителей о том, что следует поскорее надеть лучшие одежды и поспешить в Кремль. Там уже все было готово. От дворца к Успенскому собору были постелены дорожки из красного сукна и золотой парчи. Далее они вели к Архангельскому и Благовещенскому соборам. По ним должны были пройти молодые. Первыми вышли патриарх и митрополиты в белых сверкающих ризах. За ними представители духовенства несли золотое блюдо, чашу и атрибуты царской власти: корону, скипетр, бармы и яблоко-державу. Наконец появился Лжедмитрий. На его одежде было столько золота и драгоценных камней, что он еле передвигал ногами, поэтому Ф. И. Мстиславский и М. Ф. Нагой вели его под руки. За ним шла Марина в русском платье из вишневого бархата с отделкой из драгоценностей и жемчуга. Поскольку на свадебной церемонии полагалось присутствовать родственникам невесты, то в Успенский собор были вынуждены впустить поляков-католиков. Те показали полное пренебрежение к православным обычаям: не сняли шляп с пышными перьями, остались при оружии. Представители русской знати были возмущены, но в присутствии царя наказать обидчиков не могли.

В храме на высоком помосте было установлено три кресла: для патриарха, Лжедмитрия и Марины. Первой была осуществлена церемония венчания Марины на царство. Это было небывалым новшеством, поскольку раньше царские жены автоматически получали свой титул после бракосочетания. Лжедмитрий же хотел показать подданным, что его жена имеет собственные права на престол и даже после его кончины может править. Патриарх возложил на голову Марине царский венец, на плечи — бармы и вручил скипетр и державу. После этого прошел обряд бракосочетания. В заключение, по обычаю, молодым подали чарку вина. Первой отпила Марина, потом Лжедмитрий допил содержимое и бросил бокал на пол. Он должен был разбиться, но остался цел. Это показалось всем дурным предзнаменованием. Тогда патриарх поскорее наступил на бокал и растоптал осколки. При выходе из собора Ф. И. Мстиславский бросил к ногам молодых золотые монеты. Это было сделано по польскому обычаю, ведь по русской традиции монетами следовало осыпать. Данное новшество также не всем понравилось.

Особо возмутило русскую знать то, что свадебный пир (на следующий день) был устроен в пятницу, считающуюся постным днем. Торжество состоялось в Грановитой палате. Место посаженного отца занимал Ф. И. Мстиславский, материно — его жена Прасковья Ивановна. Тысяцким был В. И. Шуйский. Дружками жениха были Д. И. Шуйский и Г. Ф. Нагой, дружками невесты — М. А. Нагой и пан Тарло (брат ее умершей матери). Свахами были жены дружек. Остальные представители знати были рындами, свечниками, каравайниками и просто гостями за столом.

Один из участников свадебного пира оставил его описание. Сначала гости попали в сени, вдоль стен которых стояли столы с серебряной посудой. Особенно поражали 8 бочонков большого размера с золотыми обручами. В самой Грановитой палате около колонны, которая поддерживала свод, стоял буфет, наполненный золотой посудой. Среди нее были огромные чарки, используемые для меда. На возвышении стояли два трона: побольше — для царя, поменьше — для его жены, около них — особый стол. Бояре сидели ниже за другими столами. Над царским столом висели часы в медном шаре, ив него торчали трубки для свеч. Неподалеку стоял серебряный фонтан. Некоторое время из него били струи воды.

Для остальных гостей столы стояли вдоль стен. На них ничего не было кроме скатертей, солонок и уксусниц. Присутствовали не только родственники царя и царицы с высшей знатью, но и простые горожане, сидевшие за особым столом вдали от новобрачных. Новшеством стал пристроенный балкончик для музыкантов. Их привез с собой брат Марины. Когда они заиграли, русские гости были неприятно удивлены. В день коронования Марины и бракосочетания пир был отменен, поскольку все были утомлены. Был сокращен и традиционный свадебный обряд, ведущий начало с языческих времен. У поляков он мог вызвать лишь насмешки. Поэтому первую брачную ночь молодые провели не в сенях на снопах, а в постельных хоромах. Но это было нарушением вековых традиций.

Многое не понравилось русским людям в свадьбе Лжедмитрия: и то, что невеста была католичкой, и то, что ее родственники вошли в Успенский собор без почтения к его святыням, и то, что пир был устроен в пятницу после праздника Пятидесятницы, когда следовало поститься. Возмутили европейский наряд Марины и музыка во время пира.

Свадебные торжества продолжались несколько дней, и в них было все больше и больше отклонении от традиционных русских обрядов. Лжедмитрий наряжался в гусарское платье, Марина — в европейское. Во время обеда музыканты играли веселые мелодии, и поляки, наевшись и напившись, пускались в пляс. Более того, было даже решено устроить маскарадный бал. Вместе с Мнишеками в Москву прибыли послы короля Н. Олесницкий и А. Гонсевский, и Юрий потребовал, чтобы Лжедмитрий оказал им всяческие почести и во время пира посадил за свой стол. Но упрямый самозванец отказался это сделать под предлогом того, что в польских грамотах не был указан его полный титул и, значит, ему нанесено оскорбление. В своем чванстве он решил идти до конца, вплоть до ссоры с новыми родственниками. В итоге Юрий Мнишек отказался присутствовать на брачном пиру. Правда, потом для послов поставили столик у трона. Этот конфликт не остался без внимания русской знати. Многие были недовольны, что свита Марины оказалась столь многочисленной, ведь каждый ее родственник имел право требовать место при дворе, чины, земли и т. д. Это значило, что русским боярам и дворянам следовало потесниться и поделиться своим «куском пирога». Раздражали и неуважение поляков к русским обычаям, и их непомерное чванство. Для духовенства было крамольным то, что «нечистые латины» входили в православные храмы и не оказывали почтения чудотворным иконам и святым мощам. В городе поляки вели себя довольно вызывающе: приставали на улице к русским девушкам и женщинам, затевали стычки с горожанами по малейшему поводу и без повода. Они хотели доказать всем, что теперь считаются царскими родственниками и друзьями и могут чувствовать себя хозяевами положения. По случаю царской свадьбы в городе с самого раннего утра до позднего вечера били в барабаны 50 музыкантов и трубили в трубы 30 трубачей. Одновременно звонили в большой колокол, не давая жителям ни минуты покоя. Это создавало в городе нервозную обстановку.

Но Лжедмитрий не желал знать плохих новостей и прислушиваться к тревожным предупреждениям. Он упивался своим триумфом. В промежутках между пирами устраивал парадные приемы для своих гостей, желая поразить богатством и величием. В тронном зале он восседал на престоле, богато украшенном золотом, серебром и драгоценными камнями. По мнению специалистов, он стоил не менее 150 000 злотых. Рядом с троном возлежали два серебряных льва, наверху был балдахин с изображением двуглавого орла. На Лжедмитрии была золотая корона, блистающая алмазами, платье сверкало от золота и драгоценных камней. У трона стояли четверо рынд в белых бархатных одеждах, украшенных толстыми золотыми цепями. В руках они держали позолоченные секиры. Подле самого царя стоял мечник-великан с обнаженным мечом. По правую руку от трона сидели представители духовенства, по левую — самые главные бояре, далее, по обеим сторонам залы, — думные люди, около 100 человек.

Иногда прием был малым, в личных покоях самозванца. Сначала приглашенные проходили сенцы, не имевшие никакого убранства, потом оказывались в передней палате, обитой голландской шелковой тканью с рисункам. Вокруг стояли лавки, покрытые красным сукном. На полу лежал огромный персидский ковер. Над ним был устроен балдахин из коричневого бархата с золотой бахромой. Под ними висели два образа Богородицы, вышитые жемчугом. Сам Лжедмитрий находился в следующем помещении, обитом турецкой парчой, сводчатый потолок комнаты был украшен мозаикой. Очень красива была изразцовая печь в виде грота, закрытого позолоченной решеткой. Посреди комнаты было возвышение, обитое красным сукном. На нем стоял окованный золотом трон. Его украшали крупные рубины и бирюза. Сиденье было из красного, вышитого жемчугом бархата.

В этом зале Лжедмитрий принимал не в парадной одежде, а в более легком кафтане из серой материи. На голове его была высокая меховая шапка из чернобурки, под ней — ермолка, украшенная крупными сапфирами и жемчугом. Одна из жемчужин была очень большая и висела на лбу. Шею украшало ожерелье из таких же крупных жемчужин. Гостям предлагалось расположиться на лавках вдоль стен. Украшением покоев была золотая и серебряная посуда причудливой формы — в виде древнегреческих богов, птиц и животных. Самозванец, видимо, очень любил всевозможные красивые и дорогие вещи. У стола вместо ножек были четыре серебряных орла. Для умывания рук служил большой серебряный дельфин — из его ноздрей струилась вода в перламутровую с окантовкой из золота и серебра раковину. В его покоях были шкафы с золотыми и серебряными фигурками драконов, единорогов, оленей, грифонов, ящериц, лошадей, собак. Около стены стоял большой серебряный чан, в котором плавали золотые фигурки — Диана с нимфами. Лжедмитрию нравились бокалы в виде античных богов: Юпитера, сидящего на орле, Сатурна, Марса, Меркурия, Нептуна на китах, Венеры, Юноны, Паллады, Вулкана с циклопами, Аполлона с музами. Кентавра, Геркулеса, Вакха и т. д. Все эти фигурки держали в руках чаши, бокалы, кружки, кубки, раковины, чаши, в которые можно было наливать различные напитки. Самозванец очень любил демонстрировать свои сокровища новым родственникам. Несмотря на его чрезмерную расточительность, в казне было еще много ценностей: четыре короны, которыми венчались до него цари и великие князья, два скипетра и две золотых державы. Все они считались официальными царскими регалиями. Для Марины также была заказана корона, но ее не успели изготовить. В числе ценностей были и 50 царских одежд, украшенных жемчугом и драгоценными камнями. На некоторых были пришиты золотые пластины. В особой шкатулке хранились драгоценные камни, которые покупались у заморских купцов ежегодно. Золото было в виде не только монет, но и слитков. К ценностям относились рога единорога (возможно, так называли рог носорога), из которых делали посохи и использовали в медицинских целях.

В казне хранились также всевозможные ткани: золотая, серебряная персидская и турецкая парча, бархат, атлас, камка, тафта и другие шелковые ткани. Они использовались не только для нужд царского двора, но и для подарков придворным. Казна наполнялась обычно с помощью купцов, которые были обязаны свои лучшие товары показывать царю. Все понравившиеся вещи он оставлял себе, правда, не бесплатно. Лжедмитрию, чтобы удовлетворить свои непомерные запросы, пришлось увеличивать налоги на монастыри, а иногда просто конфисковывать их ценности.

Крах авантюры

Свадебные пиры продолжались много дней. Но настоящего веселья никто не чувствовал. Даже поляков одолевали дурные предчувствия. Сначала Лжедмитрий потерял свой обручальный алмазный перстень. Потом над Москвой появилась странная туча, похожая на охваченный дымом город. В одну из ночей был достаточно сильный мороз, нанесший урон цветущим деревьям. После него вся зелень была точно опаленная огнем.

Но самозванец не желал замечать грозных предзнаменований. Он официально заявил, что сразу после свадьбы все дворяне отправятся в Азовский поход под его личным началом. Полку Ф. И. Шереметева было указано выступить немедленно и приготовить все необходимое для подхода к Ельцу основной армии. Пока же лжецарь предложил устроить в окрестностях столицы потешный бой между польской и русской знатью. Были даже составлены списки участников сражений. Однако русские бояре и дворяне вовсе не желали сложить головы в южных степях и у стен Азова, понимая бесперспективность борьбы с сильной Турцией и ее союзником — крымским ханом. Многим показались подозрительными и потешные бои. Что если поляки начнут драться всерьез и убьют добрую часть русских бояр, чтобы самим занять освободившееся место у царского трона?

Противостояние поляков и москвичей все больше усиливалось. Это побудило московских купцов не продавать иностранцам порох под предлогом того, что товар вышел, а новый еще не завезен. Данное обстоятельство заставило некоторые буйные головы протрезветь и оглядеться вокруг. Оказалось, что на многих московских улицах установилась странная тишина. Веселье царило только в Кремле. Горожане же прятали свое имущество и пытались покрепче запирать двери и окна. Некоторые знали, что готовится новый заговор против лжецаря. Его руководителем вновь стал В. И. Шуйский. На этот раз ему удалось привлечь на свою сторону не только богатых горожан, но и знатных князей: В. В. Голицына с братьями, И. С. Куракина с родственниками и др. Сообща пришли к мысли, что главной задачей является убийство самозванца. Далее заговорщики собирались вместе с другими боярами решить вопрос, как управлять государством. Удачей Шуйского стало то, что к заговору примкнул Ф. И. Шереметев, который должен был повести к Ельцу вооруженный полк из 80 000 человек. Он мог поддержать действия бояр в случае осложнений.

Заговорщики на этот раз собирались тайно, по ночам. На этих сборищах В. И. Шуйский горячо убеждал всех в том, что царь — не истинный сын Ивана Грозного, а подлый обманщик и польский ставленник. Поэтому православному государству грозит большая опасность — оказаться под властью иноземцев и потерять свою истинную православную веру. Шуйский говорил так: «Если мы заранее о себе не позаботимся, то будет еще хуже. Я для спасения православной веры готов опять на все, лишь бы вы помогли мне усердно. Каждый сотник должен объявить своей сотне, что царь — самозванец и умышляет зло с поляками. Пусть ратные люди советуются с гражданскими, как промышлять делом о такой беде. Если будем все заодно, то бояться нам нечего: за нас будет несколько сотен тысяч, за него — пять тысяч поляков, которые живут не в сборе, а в разных местах». Однако после долгих дебатов решили, что и среди горожан найдутся у Лжедмитрия сторонники. Ведь все помнили о том, что после первого заговора посадские люди лишились голов, а князь Шуйский отделался лишь испугом. К тому же некоторые представители купеческого сословия находили у «Дмитрия» ряд достоинств: был прост в обращении, самолично решал многие дела, боролся со взяточничеством чиновников, разрешил всем свободный выезд за границу, способствовал развитию международной торговли, потешался над чванством высшей знати, пытался облегчить положение низших слоев общества.

Поэтому заговорщики решили дезинформировать горожан и спровоцировать их лишь на борьбу с польскими сторонниками самозванца. План выступления был таков: ранним утром должен был ударить набат, якобы извещая о каком-то несчастье. Под предлогом оповещения «царя» о беде заговорщики должны были проникнуть во дворец и убить его. Их сообщникам следовало разъезжать по городским улицам и говорить всем, что поляки вознамерились убить «Дмитрия», чтобы отдать трон своей царице. Это должно было побудить москвичей напасть на дома, где проживали поляки, и перебить иностранных гостей.

Полностью сохранить тайну было сложно. Некоторые осведомленные люди в пьяном виде начинали ругать Лжедмитрия, обзывая еретиком и обманщиком. Одновременно они поносили «поганую Маринку». Это вскоре стало известно дворцовой страже. На стол лжецаря посыпались донесения об изменниках. Но бояре убеждали его в том, что пьяным бредням глупых людей не стоит придавать значения и не следует омрачать свадебные торжества пустыми заботами. Поэтому Лжедмитрий приказал наказывать тех, кто писал ему челобитные об опасных настроения в столице. Занятый подготовкой потешного сражения у Сретенских ворот, он не желал отвлекаться на пустяки. Заговорщики ловко воспользовались ситуацией. От их имени в город вошло новгородское войско, которое заняло все 12 ворот Кремля и никого постороннего в него уже не пускало. Они также распорядились отпустить по домам личную охрану лжецаря. В итоге во дворце осталось не больше 30 алебардщиков и несколько десятков стрельцов, чье настроение легко можно было изменить в свою пользу.

Выступление было назначено на раннее утро 17 мая. Ночью, как бы предвещая несчастье, светила кровавая луна, и суеверные люди сразу же обеспокоились и понадежнее спрятали ценное имущество. Около четырех часов утра ударили в колокол на Ильинке, потом у церкви Ильи Пророка и на Новгородском дворе. После этого загудели все московские колокола. Толпы горожан с оружием хлынули на Красную площадь, чтобы узнать причину переполоха. Там их уже ждали конные бояре-заговорщики, они крикнули толпе, что поляки собираются убить царя и что сами они отправятся на его защиту. После этого простые москвичи бросились громить польские дворы. Шуйский же со своими соратниками въехал во Фроловские ворота в Кремль и устремился ко дворцу. Страже было сказано, что цель бояр — известить царя о неком происшествии.

Тем временем Лжедмитрий уже проснулся и спрашивал окружавших лиц, по какой причине звонят московские колокола. П. Басманов вышел к боярам и попытался было выяснить, в чем дело. Но те уже не могли медлить — следовало как можно быстрее расправиться с самозванцем, пока их обман не раскрылся. С криками: «Выдай самозванца!» — они набросились на царского любимца. Тот попытался защититься, но нож М. И. Татищева сделал свое дело. Басманов упал бездыханным. Тут только Лжедмитрий догадался, что во дворец проникли заговорщики и его жизни угрожает смертельная опасность. Он схватил меч, брошенный оробевшими стражниками, и выскочил в сени, надеясь сразиться с убийцами. С криком: «Я вам не Годунов!» — Лжедмитрий ринулся на бояр. Но выстрелы из пищалей заставили его броситься внутрь дворца. Первой его заботой стала жена Марина. В ее покоях он стал кричать, что из-за измены следует спасаться бегством. Сам он по переходам добрался до окна, выходящего на Житный двор. Высота была небольшой, но тут удача отвернулась от самозванца. Упав на крышу, он подвернул ногу. С трудом спустившись на землю, он увидел стрельцов, которые совсем недавно доказывали ему свою верность. Лжедмитрий решил, что спасен, и стал просить стрельцов защитить его от бояр-изменников, обещая в награду их жен и имения. Но в это время заговорщики уже опомнились и бросились к нему. Стрельцам они заявили, что если те не отдадут лжеца-ря, то сами лишатся своих жен и детей, а также всего имущества: «Мы пойдем в Стрелецкую слободу и истребим их жен и детей, если они не хотят нам выдать изменника плута и обманщика».

Стрельцы испугались и сказали боярам, что следует спросить царицу-монахиню Марфу Нагую, ее ли это сын. Те согласились, надеясь, что, пока та придет, они успеют расправиться с самозванцем. Поэтому они стали кричать: «Кто ты? Кто твой отец? Откуда ты родом?» Лжедмитрий решил в своей лжи идти до конца и твердил: «Вы все знаете, что я царь ваш, сын Ивана Васильевича. Спросите обо мне мать мою или выведите меня на Лобное место и дайте мне объясниться». Но такой оборот дела не устраивал заговорщиков, поскольку они знали, как убедительно мог говорить лжецарь, склоняя на свою сторону простонародье. Положение спас В. В. Голицын, который заявил, что Марфа отреклась от этого Дмитрия, заявив, что ее настоящий сын давно погиб в Угличе.

На самом деле князь не собирался выяснять истину у Марфы, которая постоянно меняла свои показания. Правда в данном случае уже была не нужна. С криками: «Бей его! Руби его!» — заговорщики набросились на Лжедмитрия. Их опередил выстрел Григория Валуева, закричавшего: «Что толковать с еретиком? Вот я благословлю польского свистуна!» Самозванец упал бездыханным, и последние удары наносились уже по мертвому телу.

Но бояре не позволили окончательно растерзать труп, поскольку он нужен был в качестве доказательства смерти лжецаря. Его бросили на тело Басманова со словами: «Ты любил его живого, не расставайся с ним и мертвым». Потом оба трупа обнажили, связали веревкой и под улюлюканье толпы оттащили на Лобное место. Лжедмитрия положили на стол, Басманова — у его ног на скамейку. Тут только бояре удосужились спросить Марфу, ее ли это сын убит. В ужасе царица-монахиня сказала так: «Вы бы спрашивали у меня об этом, когда он был жив, теперь он уже не мой». Этот ответ показался некоторым весьма двусмысленным, но добиться большего от испуганной женщины они не смогли.

Тем временем дворец Лжедмитрия был разграблен беснующейся толпой. Все стражники были убиты, фрейлины Марины изнасилованы. Сама она едва спаслась под широким платьем престарелой гофмейстерины. Особенно пострадали польские музыканты, чья музыка раздражала русскую знать. Все они лишились жизни. Убиты были и многочисленные польские гости. Только Юрий Мнишек и князь Константин Вишневецкий смогли с помощью хорошо вооруженной свиты отразить нападение на свои дворы. Потом их взяли под свою защиту бояре, которые были вполне удовлетворены смертью ненавистного самозванца.

Несколько дней всем желающим было позволено насмехаться над трупом лжецаря. На голову ему надели потешную маску, приготовленную Мариной для маскарада, в руки сунули волынку, ко рту привязали дудку. Через три дня родственникам позволили похоронить Басманова, а труп Лжедмитрия без всякого почтения закопали за Сретенскими воротами. Однако уже на следующий день ударили сильные морозы, потом поползи слухи, что около могилы самозванца по ночам горят странные огоньки и звучат какие-то голоса. Тогда по приказу нового царя Василия Шуйского труп вновь вырыли и сожгли в потешной крепостице, прозванной Адом. После этого пепел собрали и зарядили в большую пушку. Выстрел был направлен на запад — в ту сторону, откуда пришел «царевич Дмитрий». Этим новое правительство надеялось навсегда избавиться от всех авантюр. Но оно жестоко просчиталось. Настоящая Смута только разгоралась. Оказалось, что некоторые сторонники лжецаря во главе с М. Молчановым бежали к польской границе, прихватив с собой государственную печать. По дороге они всем рассказывали, что «Дмитрию» вновь удалось спастись и что он скоро вернется с новой армией, чтобы вернуть «отчий трон». В Москве стали поговаривать, что убит был не «царь Дмитрий», а какой-то неизвестный человек, поэтому-то на лицо трупа и была надета маска. Кроме того, у покойного была черная борода, какой никогда не было у «Дмитрия».

Снова русское общество стали будоражить самые невероятные слухи. Получалось, что, хотя Гришка Отрепьев был убит, дело его продолжало развиваться с удвоенной силой. Общество возродило не только его самого, но и расплодило множество других, никогда не существовавших царских детей: Петрушу — якобы сына царя Федора Ивановича, Августа — сына Ивана Грозного, Осиновика — сына царевича Ивана Ивановича Лаврентия — еще одного сына царя Федора Ивановича и др.

Идея самозванчества оказалась очень живучей и притягательной для простых людей. Она позволяла им выдвигать своих претендентов на царский трон и с их помощью достигать личных целей. Но для Русского государства эта борьба оказалась крайне губительной. Она расколола общество на враждующие группировки и, ослабив страну, превратила в объект наживы иностранных интервентов. После убийства Лжедмитрия I понадобилось много лет для укрепления государственности, налаживания экономики, восстановления людских ресурсов и замирения с враждебными соседями. Утраченные в ходе Смуты территории удалось вернуть только во второй половине XVII века. Такой стала плата за авантюру слишком честолюбивого и безрассудного беглого чудовского монаха Григория Отрепьева, ставившего лишь одну цель: сев на царский трон, получить возможность жениться на Марине Мнишек.

3. ПЛАЧ ПО ЦАРЕВНЕ КСЕНИИ

Сразу после Смутного времени путешествующий по России англичанин Ричард Джемс записал такую народную песню о царевне Ксении, несчастной дочери Бориса Годунова.

А сплачется на Москве царевна, Борисова дочь Годунова: «Ино, Боже, Спас милосердный! За что наше царство загибло, За батюшково ли согрешенье, За матушкино ли немоление?. Ах светы вы, наши высокие хоромы! Кому вами будет владети После нашего царского житья? А светы, бранные убрусы! Березы ли вами крутити? А светы, золоты ширинки! Леса ли вами дарити? А светы, яхонты-сережки! На сучья ли вас надевати, — После царского нашего житья, После батюшкова преставления,  Света Бориса Годунова. А что едет к Москве Рострига, Да хочет терема ломати, Меня хочет, царевну, поимати, На Устюжну, на Железную, отослати. Меня хочет, царевну, постричи И в решетчатый сад засадити. Ино ox-те мне горЛати: Как мне в темну келью ступити, У игуменьи благословиться?»

Эта песня-плач хорошо описывает несчастную судьбу дочери царя Бориса, за которую сваталось несколько принцев из лучших европейских королевских домов и которая после убийства матери и брата осталась на поругание Гришке Отрепьеву, авантюристу, назвавшемуся именем царевича Дмитрия. Простые люди искренне сочувствовали царевне и сочинили эту песню еще при ее жизни. Попробуем и мы собрать по крупицам разбросанные сведения и восстановить ее жизненный путь.

Любимая дочь

В семье боярина Бориса Федоровича Годунова и его жены Марии Григорьевны Скуратовой-Бельской долго не было детей. Только когда отцу семейства исполнилось 30 лет, т. е. в 1582 году, появился на свет первенец — дочь Ксения. Видимо, это было 24 января по старому стилю, поскольку в этот день позже отмечалась ее память в монастырях.

Родители обрушили всю свою нерастраченную любовь на маленькую девочку. У нее были лучшая кормилица, заботливая и внимательная мамка и множество всяких прислужниц. По случаю появления на свет дочери Годуновы устроили родинные столы для своих многочисленных родственников и знакомых. Все они одарили Марию Григорьевну золотыми монетами (по обычаю). Боярский дом в Кремле (в то время семья Б. Ф. Годунова жила вместе с Д. И. Годуновым) посетили даже царевич Федор и Ирина, будущая царствующая чета. Они по-хорошему позавидовали Борису с Марией, потому что не имели детей.

Через восемь дней маленькую девочку окрестили. Священник надел ей на шею золотой крестик, который следовало носить всю жизнь. После обряда за крестинный стол было приглашено множество знатных гостей. Ведь Годуновы были в родстве не только с самим царем, но и с князьями Шуйскими, Глинскими и многими другими. Всевозможные вкусные напитки и кушанья получили также московские нищие, собравшиеся по случаю крестин Ксении у боярских палат. Словом, появление на свет нашей героини было радостно отмечено доброй половиной столичных жителей. В этот день все желающие могли увидеть ее и преподнести свой дар. После этого девочку на долгие годы спрятали от сглаза на женской половине. В покоях Марии Григорьевны была подвешена к потолку большая и просторная колыбелька. В изголовье приделали иконку и крестик, которые должны были защитить ребенка от всего нечистого. Сверху ее закрывал красивый полог из тонкой шелковой ткани. Спать в такой кроватке было тепло и уютно.

Когда девочка немного подросла, мастерицы изготовили для нее потешные куклы, вырезали из дерева различные фигурки животных и зверей. Отец купил у заезжих купцов золоченого петуха с белым хвостом, а потом даже целый город в миниатюре, с башенками, домиками, церквушками, искусно вырезанными из кости и раскрашенными. В нем Ксюша и поселила своих кукол. Вообще в доме Бориса Годунова было собрано много красивых и замысловатых вещей. Например, внимание маленькой девочки всегда привлекали часы в виде слона с сидящим на нем человеком. Очень нравились ей серебряные паникадила с забавными фигурками животных. С их помощью освещались парадные комнаты дома по праздникам. Тогда на окна вешали шелковые занавески с бархатной бахромой, на пол стелили яркие персидские ковры. Словом, любовь, забота, роскошь и красота убранства окружали Ксению с самого раннего детства.

Вскоре жизнь Годуновых стала еще лучше и богаче. После смерти царя Ивана IV Грозного на престол взошел Федор Иванович, женатый на сестре Б. Ф. Годунова Ирине. Борису Федоровичу как ближайшему родственнику царицы было позволено построить в Кремле у Никольских ворот свой собственный большой и просторный дом с двором и множеством подсобных помещений. Солидные доходы от обширных земельных владений дали ему возможность великолепно обустроить загородную резиденцию в Больших Вяземах. Там были возведены красивый каменный храм, замысловатая звонница и дом-дворец на берегу пруда с каменной плотиной. Во время жаркой летней погоды вся семья отправлялась за город, где можно было вдоволь накупаться, погулять в красивой роще, полежать на мягкой травке. Эти поездки маленькая Ксения очень любила, поскольку могла бегать и играть на свежем воздухе хоть целый день. В Кремле же она была лишена такой возможности из-за тесноты и множества посторонних людей.

В пять лет мать начала обучать ее грамоте. Вскоре девочка уже могла сама разбирать священные тексты, написанные крупными буквами. Потом к обучению подключился и отец. Он рассказал дочери о разных странах, о жизни людей в Европе, Азии, Сибири, их обычаях и обрядах. Для расширения ее кругозора Борис Федорович принес занимательные книги: жития святых, хронографы, летописи, «Космографию» и т. д. Ксения училась очень охотно и при этом отличалась прилежанием и усидчивостью. Вскоре она занялась не только чтением, но и перепиской наиболее полюбившихся книг. При этом она писала четко и красиво. Большой интерес испытывала и к рукоделию. Ей нравилось вышивать шелками лики святых, украшать замысловатыми узорами полотенца, всевозможные накидки. Глядя на свою умную и красивую дочь, родители не могли нарадоваться и постоянно благодарили за нее Бога. Многие родственники завидовали Борису и Марии. Детей не было ни у Д. И. Годунова (единственный сын рано умер), ни у Д. И. Шуйского, ни у Б. Я. Бельского и многих других. Но больше всех горевала царица Ирина Федоровна и засыпала племянницу всевозможными дарами. В 1589 году у Ксении появился братик Федор — главный наследник семьи. Его рождение стало огромной радостью для Бориса Федоровича, поскольку при благоприятных стечениях обстоятельств открывало путь к царскому престолу (при бездетной кончине царя Федора).

Окидывая единым взором жизнь Ксении, можно сказать, что детство и юность для нее были самым счастливым периодом. Рядом с любящими и заботливыми родителями она не знала ни бед, ни тревог и расцветала подобно чудесному цветку. Современники так описывали юную дочь боярина Бориса Годунова: «Отроковица чудного размышления, юной красотой цвела. Белокожая, как ягодка румяна, с алыми губами. Очи имела черные и большие, блистающие светлостью, и когда же от жалости она проливала слезы, тогда ее глаза особенно ярко светились. Брови у нее были дугой, тело полное, как бы облитое молочной белизной. Ростом она была ни высокого, ни низкого, волосы у нее были черные, густые и длинные, свисающие, как трубы, по плечам. Из всех девушек — благочиннейшая, хорошо знала книжное писание, умела замечательно говорить. Воистину во всех своих делах была очень искусна. Любила духовное пение и чудесно исполняла псалмы». Значит, Ксения была не только красавицей, но и очень умной, благочестивой и образованной девушкой. У всех, с кем она встречалась, оставалось самое благоприятное впечатление. Родители стали подумывать о подходящем женихе для дочери, но даже самые знатные и богатые юноши казались им недостойной для нее партией. Вскоре происшедшие в стране события заставили их забыть об этом и вернуться к вопросу о браке дочери уже в новой обстановке, с новыми требованиями к личности жениха.

В самом конце 1597 года царь Федор тяжело заболел и 6 января следующего года умер. Единственная его дочь, царевна Феодосия, покинула мир еще раньше, поэтому наследника у престола не было. По царскому завещанию править должна была царица Ирина, тетка Ксении, но она предпочла принять постриг и переехала в Новодевичий монастырь. Вопрос о новом царе должен был решить избирательный Земский собор.

Б. Ф. Годунов последовал за сестрой, ставшей инокиней Александрой, в Новодевичий монастырь, желая там ей служить. Его жена с детьми, видимо, готовились последовать за ним, ожидая, когда будет построено подходящее жилье. Ведь в случае избрания нового царя не из числа их родственников, жизнь в Кремле могла стать для них небезопасной. Однако Земский собор, умело подготовленный патриархом Иовом, решил, что лучшим продолжателем дел умершего царя Федора может быть только его шурин, Борис Годунов, и провозгласил его нареченным государем.

Для самого Бориса Федоровича и его семьи вряд ли это известие стало неожиданностью. Ведь в руках его многочисленных родственников были все нити по управлению Русским государством: и армия, и финансы, и международные дела. По могуществу и богатству их род превосходил все остальные боярские и княжеские кланы, способные выдвинута кандидатов на престол. Таким образом, из боярышни Ксения превратилась в царевну — в одну из наиболее важных официальных лиц государства.

Далеко не сразу Б. Ф. Годунов отважился занять царскую резиденцию. Он хоть и мечтал о престоле, но помнил, что по крови не был царским родственником, а в дворцовой иерархии среди князей, Рюриковичей и Гедиминовичей, занимал не самое видное место. Поэтому только 30 апреля Борис Федорович наконец-то со всей семьей переехал в Кремль. Около города нового царя встретила огромная толпа москвичей, которые преподнесли ему хлеб-соль и различные подарки. По скромности, он принял только первое. У ворот Кремля все вышли из карет. Подданные должны были увидеть не только своего государя, но и всех членов его семьи. По случаю торжества Ксения была одета великолепно: в ярко-красном бархатном платье с золотой и серебряной вышивкой, прекрасно оттенявшем белизну лица и черноту волос. На голове был украшенный жемчугом кокошник с белым покрывалом. Не менее красиво был одет и брат Федор. Глядя на них, простые люди говорили, что они похожи на ангелов.

Отец взял сына и дочь за руки и вместе с ними сначала посетил Успенский собор, где патриарх Иов надел на него золотой крест и вновь благословил на царство, потом Архангельский собор. Там все вместе почтили память прежних царей. Шествие завершилось в придворном Благовещенском соборе. После этой церемонии в Грановитой палате для знати был устроен великолепный пир. Не были оставлены без внимания и простые люди. Для них на площадь выкатывались бочки с различными напитками и выносились разнообразные кушанья. Но в этом пиршестве Ксения уже не принимала участия. С матерью она отправилась обживать свои терема, специально для них заново отстроенные и убранные. По просьбе царевны над ее палатами соорудили чердак-гульбище, где она могла заниматься рукоделием и проводить время в обществе знатных девушек и женщин, входивших в ее свиту. Теперь образ ее жизни определялся специальным дворцовым этикетом, а сама она стала четвертым по значимости официальным лицом в государстве (после отца, матери и брата). Ксения была послушной дочерью и быстро свыклась с новой ролью. Вскоре у нее с матерью появилось много дел. Предстояло расширить царицыны мастерские, чтобы рукодельницы поскорее изготовили всем новые роскошные наряды: отцу, брату и им самим. Кроме того, следовало переодеть придворных и царскую свиту. По приказу Марии Григорьевны в мастерские стали доставлять красивые заморские ткани: золотую и серебряную персидскую и турецкую парчу, разнообразный бархат, атлас, шелка, тафту. Кроме того, иностранные купцы были обязаны сначала предлагать царице и царевне драгоценные камни, ювелирные украшения и всевозможные безделушки и лишь остатки везти на рынок. Все, что выбирали царствующие особы, забиралось в казну. Вскоре все члены царской семьи оделись в новые одежды, поражавшие иностранных дипломатов пышностью и дороговизной. Многие отмечали, что никогда раньше сам царь и его придворные не выглядели столь великолепно. Несомненно, в этом была заслуга Марии Григорьевны и Ксении.

Если раньше боярская семья выезжала на богомолье в Троице-Сергиев монастырь достаточно скромно, иногда просто в свите царя Федора и Ирины, то теперь их поездки становились красочным зрелищем для простых людей. Впереди всей процессии ехали 600 пищальщиков, за ними 25 человек вели на поводу лошадей, украшенных леопардовыми шкурами, далее вели шесть рыжих лошадей, убранных алым бархатом. Перед каретой царя два боярина везли лестницу, обитую красным бархатом, за ними два боярина везли подушки из парчи. Царь ехал в золоченой карете, запряженной шестью светло-серыми лошадьми в сбруе из алого бархата. Далее верхом ехал царевич Федор в парчовой одежде. За ним пешком бежала толпа придворных. Царица ехала в золоченой карете, запряженной десятью серыми лошадями, Ксения — в такой же золоченой карете следом за ней, но видеть ее уже никто не мог. Она была на выданье, и занавески на окошках были опущены. Рядом с ее повозкой также бежали придворные, следом везли фонари для освещения дороги в темное время суток. Замыкали процессию 36 ехавших верхом женщин в красной одежде, белых войлочных шляпах с широкими полями, подвязанных красными лентами, и белой фатой. Это были замужние боярыни, чьи мужья находились в царской свите. Последними ехали кареты со знатными вдовами.

Женихи-иностранцы

С 16 лет Ксения перестала открыто появляться на людях. До свадьбы никто из посторонних не имел права видеть ее лицо. Отец, став царем, вознамерился как можно выгоднее выдать замуж свою повзрослевшую дочь-красавицу. Самым подходящим женихом мог быть отпрыск европейского королевского дома с перспективой стать правителем каких-либо земель. Дипломаты подсказали царю, что таким женихом может быть шведский принц Густав, изгнанный из своей страны вероломным дядей Карлом (королем Карлом IX). Густав сначала жил в Италии, потом переехал в германские государства. Он надеялся либо вернуть отцовский трон, либо стать ливонским королем. Правда, для юной Ксении жених был староват, разница в возрасте составляла 21 год. Но царя Бориса это обстоятельство не смущало. В 1599 году с помощью своих агентов он убедил принца приехать в Москву, обещая помощь в достижении какого-нибудь престола. Прибыв в русскую столицу, Густав узнал, что царь хочет женить его на своей дочери. В качестве приданого он обещал дать Калугу с тремя городками.

Для Густава построили красивый дом, оснащенный всем необходимым, и приставили многочисленную прислугу. Во время приемов царь встречал его как дорого друга и будущего родственника. Заранее он осыпал возможного зятя многочисленными подарками: серебряной посудой, золотой и серебряной персидской парчой, бархатом, атласом и другими дорогими тканями для всей свиты. Ему были пожалованы драгоценности, золотые и жемчужные цепи, много прекрасных лошадей в полной сбруе, всевозможные меха и большие суммы денег, не меньше 10 000 золотых. Царь Борис хотел, чтобы его гость устроил свой двор со всей роскошью на зависть шведскому королю, его изгнавшему, и брату-сопернику Сигизмунду, польскому королю.

Ксении до свадьбы нельзя было видеться с женихом, но во время официального приема она смогла через потайное окошечко разглядеть его. Вряд ли взрослый и во всем чуждый ей мужчина мог понравиться девушке. Но она не хотела огорчать отца и свое мнение высказывать не стала. Первым условием, которое поставил перед Густавом царь Борис, была перемена веры. Принц был протестантом, а русская царевна могла стать женой только православного человека. Однако упрямый швед оказался несговорчивым. Он не желал идти на поводу у гостеприимного хозяина. Более того, очень скоро выяснилось, что Густав и жениться на Ксении не хочет: в изгнании он завел себе любовницу, жену хозяина дома, в котором снимал жилье, и даже имел от нее детей. Обосновавшись в Москве, принц пригласил к себе свою зазнобу и стал жить с ней, как с женой. Тщеславная иностранка публично демонстрировала свои права на жениха царевны: выезжала в царском экипаже за покупками, присвоила подаренные драгоценности и т. д. Кроме того, оказалось, что Густав склонен к пьянству и экстравагантным выходкам. Например, грозился поджечь Москву, когда ему пеняли на некрасивое поведение. В итоге москвичи стали откровенно подсмеиваться над женихом Ксении и над честолюбивыми замыслами царя Бориса, связанными с ним.

На семейном совете было решено, что Густав является недостойным кандидатом на руку и сердце царевны. Он был выслан в Углич под надзор приставов. Там из местных доходов ему выделялось на содержание 4 000 рублей в год. Менять веру ему уже не предлагали, но любовницу отправили на родину к мужу. Вскоре приставы сообщали царю, что принц занялся какими-то опытами, похожими на чернокнижие, возможно, от скуки. После воцарения Лжедмитрия его перевели в Ярославль, а потом — в Кашин, где он и умер, всеми забытый, в 1607 году.

Очень скоро царь Борис нашел для дочери нового жениха. Им стал младший брат датского короля Христиана IV Иоганн. Он был много моложе Густава (родился в 1583 году) и представлялся более покладистым человеком: достаточно быстро согласился на переезд в Россию и перемену веры. Возможно, ему даже показали портрет Ксении, выполненный каким-нибудь заезжим живописцем, чтобы принц не затягивал с поездкой в Москву. В августе 1602 года датский корабль с Иоганном вошел в устье реки Наровы. Там, в Иван-городе, он был встречен русской делегацией во главе с боярином М. Г. Салтыковым. Не зная русских обычаев, вежливый принц снял шляпу и раскланялся со встречающими. Этим он поверг их в шок, поскольку русские бояре считали себя недостойным такой чести и милости. Салтыкову было велено со всеми подробностями описать внешность жениха и переслать это описание в Москву. Ведь Ксении и ее родителям не терпелось узнать, как он выглядит. Обстоятельный Михаил Глебович написал так: «Платьице на нем атлас алый, делано с канителью по-немецки, чулочки — шелк ал, башмачки — сафьян синь. Шляпка — пуховая, на ней кружевца, отделана золотом и серебром с канителью». Уменьшительные суффиксы, употребленные боярином, дают право предположить, что наряд датчанина был изящен и красив, правда, несколько ярковат. Далее Салтыков написал, что в Новгороде у Юрьева монастыря принц устроил охоту на утят — стрелял по ним из самопала и очень веселился, затем он обедал под игру музыкантов. Царские подарки принял с почтением и отказался отправить их брату, как советовали ему члены свиты. Судя по всему, они ему очень понравились.

Когда москвичи узнали, что к городу приближается большая свита датского принца, то сразу высыпали на улицу встречать его. Ксении также было любопытно взглянуть на жениха, но отец позволил лишь тайком наблюдать из небольшой башенки на Кремлевской стене за тем, как тот въезжает на свое подворье у Красной площади. Зрелище действительно было удивительным. Ведь по приказу царя все иностранцы, состоящие на русской службе, надели свои национальные одежды и вместе с разряженными в пух и прах русскими боярами выехали встречать гостей. Иоганн был одет в черное бархатное платье с таким же плащом, обшитым жемчугом и золотыми нитями. Под ним была прекрасная лошадь в сбруе, украшенной золотом и драгоценными камнями (подарок царя Бориса). Вокруг него ехали 30 алебардщиков в белых атласных кафтанах и красных бархатных штанах. За ними — вся остальная многочисленная свита. Гостей специально направили по пути, проходящему рядом с потайной башенкой, где спрятались не только Ксения, но и ее отец и брат. Они были не менее любопытными, чем царевна, зная что увидеть гостя, по дворцовому этикету, смогут только во время официального приема через несколько дней.